УНИВЕРСИТЕТСКИЕ ПРАВИЛА ДЛЯ СТУДЕНТОК

1. Студентка не может проживать в Оксфорде вне учебного года без разрешения директора своего колледжа.

2. Студентке нельзя входить в мужские комнаты ни в колледже, ни в общежитии без разрешения директора своего колледжа. Ее должна сопровождать дама, одобренная директором. Разговоры между студентами и студентками до и после лекций не поощряются.

3. Студентка обязана получить разрешение от своего директора, прежде чем принимать приглашение на вечера или смешанные приемы. Она не имеет права без позволения выходить в город после ужина и должна возвращаться к одиннадцати часам вечера, сообщая о своем появлении.

4. Студентка может приглашать друзей-мужчин на чай в общие комнаты или на территорию своего колледжа либо холла с разрешения директора при условии, что в компании будут присутствовать как минимум две женщины. В своей комнате студентке позволено принимать брата, но не других мужчин.

5. Студентка может ходить на дневные представления с друзьями-мужчинами с разрешения своего директора при условии, что в компании будут как минимум две женщины.

6. Смешанные вечеринки нельзя проводить в кафе, ресторанах или гостиницах без сопровождающей, одобренной директором.

7. Студенткам запрещено посещать публичные танцы.

8. Создавать смешанные клубы допустимо лишь с одобрения директора, и такое одобрение необходимо продлевать ежегодно. Собрания этих клубов нельзя проводить в комнатах студенток, а в мужских колледжах — только с письменного разрешения декана колледжа при условии присутствия на них женщины — сотрудницы университета.

9. Студентке запрещено совершать прогулки, поездки на велосипеде или автомобиле в компании мужчины-студента, если он не является ее братом. Разрешение на такие смешанные прогулки директор может дать по своему усмотрению.

10. Студентке нельзя кататься на лодке с мужчинами, за исключением братьев, без сопровождающей, одобренной директором.

11. Студентка может присутствовать на футбольных или крикетных матчах или лодочных гонках только при условии, что это одобрено директором.

12. Студенткам запрещено играть в хоккей, если в игре участвуют мужчины.

Вечером, едва заслышав звонок к ужину, Дора и ее спутницы торопливо шагают по главному коридору: их предупредили, что директор не терпит опозданий. Ходят слухи, что опоздавшим приходится стоять и краснеть перед всем колледжем, пока мисс Журден не разрешит войти.

В обеденном зале, заставленном длинными ровными рядами столов, слышны разговоры и звяканье суповых ложек. Дора недовольно замечает, что в зале пахнет вареной капустой. Она ожидала чего-то более изысканного — как минимум полированной мебели и свежесрезанных цветов. За это утро она успела убедиться в одном: современное здание Сент-Хью — три этажа с равномерно расположенными окнами и стенами из красного кирпича — имеет мало общего с романтичными готическими башнями и крошащимся песчаником мужских колледжей.

— Какой-то дом призрения для гувернанток, потерявших место, — шепчет Отто.

Их усаживают вместе с другими новенькими, и Дора радуется, что предложила «восьмеркам», как назвала их утром мисс Ламб, пойти ужинать вместе. В первые дни все чувствуют себя ужасно неловко, и Дора, которой всегда нравилась школа, уверена, что и в Сент-Хью она приживется — главное, не позволять себе слишком много думать о войне. Спальня у нее не такая роскошная, как комната ее брата в Джезусе, зато довольно уединенная — в самом конце коридора. Рядом комната Отто, напротив — Марианны. А вот Беатрис не повезло: ее соседка с одной стороны — сурового вида преподавательница истории. Она ходит на костылях, и дверь у нее то и дело открывается и хлопает. К счастью, преподавательница, мисс Бейзли, похоже, там не ночует, а со студентками держится так, будто их нет. По другую сторону от комнаты Отто находится уборная, а рядом с ней — выложенная красной плиткой кладовка, которой заведует служительница Мод.

— Вы читали правила? Вот уж не ожидала таких строгостей, — говорит неопрятного вида девушка, сидящая напротив Доры. У нее курносый нос, а мятая мантия выглядит так, будто мала ей на два размера. — Патриция Клаф, современные языки, — по-армейски представляется она.

И Доре кажется, что она вот-вот отдаст честь.

— Я собиралась поступать на классическую литературу, но брат сказал, что античная классика — это ужасно сложно для девушки, — продолжает Патриция. А затем добавляет тише: — Я думала, разные курсы будут как-то пересекаться между собой, но у второкурсниц и третьекурсниц такой надменный вид, согласитесь? Они явно не желают сидеть вместе с нами.

— Наверняка им хочется наговориться друг с другом после летних каникул, — предполагает Дора, не сводя взгляда с верхней губы Патриции: она покрыта мелким пушком и слегка подергивается, когда девушка потягивает суп из ложки.

— Могу поспорить, они думают, что нам все далось легко. Ну, знаете, нас ведь сразу приняли, — говорит Патриция.

Беатрис кивает в знак согласия.

— Я их не виню. Им пришлось доказывать, что они способны учиться на равных с мужчинами. А теперь они стали студентками как бы между прочим, а вся слава досталась нам.

— Строить колледжи практически без денег, на лекциях ютиться на задних рядах, будто прокаженные. Вот уж весело, должно быть, — добавляет Отто.

Дора замечает, что Беатрис проливает суп на грудь, но лишь слегка промокает пятно салфеткой, оставаясь совершенно невозмутимой.

— Я слышала, кое-кому из них досталось на орехи за то, что они продолжали учиться в университете во время войны, — говорит Патриция.

— Вот как? Почему же? — спрашивает Дора.

— Когда парни отправились воевать во Францию, девушки почти все остались здесь. Учились как ни в чем не бывало, раскатывали по Оксфорду на велосипедах. Целыми толпами, — с удовольствием, смакуя, добавляет Патриция: этот разговор ей куда более по вкусу, чем жидкий луковый суп.

— Ну зачем же так упрощать? — Отто бросает ложку в тарелку с таким грохотом, что несколько студенток за соседним столом оборачиваются.

— Что вы хотите этим сказать? — спрашивает Патриция, и ее пушистая верхняя губа подрагивает.

— Хочу сказать, что глупо вот так с ходу судить о том, кто чем занимался во время войны, вам не кажется? — поворачивается к ней Отто. — Вы были в Оксфорде в это время, мисс…

— Клаф. Патриция. Нет, не была, но…

— Так откуда же вам знать, что делали все эти девушки?

— Я… я просто пересказываю то, что слышала.

Патриция оглядывается на остальных в поисках поддержки, но никто не хочет за нее вступиться в их первый вечер.

Дора находит себе занятие: начинает собирать пустые тарелки.

— Я была здесь во время войны, — говорит Отто, — и видела студенток Сомервиля с окровавленными руками: они собирали лен для обтяжки самолетных крыльев. Перчатки, которые им выдавали, через три дня превращались в лохмотья.

— Я…

— Я видела, как студентки помогали бельгийским беженцам учить английский и искать жилье. Видела женщин, которые собирали на каникулах фрукты, и тех, что в свободное время работали переводчицами. Видела, как студентки читали книги солдатам в госпитале, ставили для них спектакли, копали грядки под овощи в Порт-Мидоу, устраивали чаепития, чтобы собрать средства для сирот. Судя по всему, что мне известно, те девушки, что оставались здесь, были изобретательны, трудолюбивы и неутомимы.

— Ох, я не имела в виду…

— Замечательно сказал об этом Бертран Рассел, — продолжает Отто. — «Очень жаль, что сплетники целиком поглощены скрытыми пороками людей, тогда как следовало бы обращать внимание на их скрытые достоинства». — Она наклоняется вперед так, что ее бусы стукают о край стола. — Вы согласны, Патриция?

И, повернувшись к Беатрис, Отто меняет тему разговора. Патриция какое-то время сидит со смущенным видом, а потом пытается разгладить многочисленные складки на своей мятой мантии. По ее шее из-под воротника расплывается красное как мак пятно. Дора, почему-то изначально отнесшая Отто к числу таких же сплетниц, понимает, что никогда больше не станет недооценивать свою новую соседку.

* * *

Когда приносят новые блюда — жидкое кроличье рагу и хлебный пудинг, — кто-то трогает Марианну за руку.

— А вы, мисс Грей?

Марианна поднимает глаза и видит лицо, обращенное к ней с явным ожиданием.

— Я спросила, почему вы решили поступить в Сент-Хью? — поясняет Патриция Клаф, очевидно не стушевавшаяся после стычки с Отто. Марианна медлит с ответом, и Патриция продолжает: — Я выбрала его из-за мисс Журден. Она большой талант в современной лингвистике. И, что самое интересное, она видит привидения.

— Привидения? — вежливо переспрашивает Марианна. — Надо же.

Марианна знает, что их директор тоже дочь священника, правда, она одна из десяти детей. Марианна же — единственный ребенок, невольно убивший свою мать при рождении. Когда растешь возле церковного кладбища, волей-неволей ощущаешь присутствие умерших, она сама может это подтвердить.

— Мисс Журден — спиритуалистка. Всегда ходит в черном. В Оксфорде многие женщины экспериментируют с такими вещами, занимаются медитацией и прочим подобным. Общаются с божественной сущностью… — Патриция, судя по всему, не только осведомлена об интересных подробностях жизни колледжа — ей еще и не терпится поделиться ими.

— Мама говорит, она следит за всеми, как ястреб, а ночами бродит и проверяет, все ли в порядке, — говорит Беатрис, жуя кусочек хлеба. — Именно для этого она потребовала при строительстве колледжа разбить помещения на коридоры, а не на этажи — так удобнее следить за студентками. Во время войны она работала переводчицей и не раз устраивала облавы на немецких шпионов. В общем, ей лучше не перечить.

Марианна бросает взгляд на преподавательский стол. Мисс Журден, сидящая среди менее элегантных коллег, одета в черное платье с кружевным воротником, поверх темной ткани блестит рубиновый кулон; густые, пшеничного цвета волосы уложены в узел на затылке. Ее скорее можно принять за какую-нибудь модистку, чем за человека, наделенного способностью общаться с загробным миром. Директор поднимает глаза от своих записей и встречается взглядом с Марианной. Фиалковые глаза этой немолодой женщины вызывают какое-то неуютное чувство. Они смотрят друг на друга долю секунды, а затем мисс Журден стучит ложкой по стакану с водой, и в комнате становится тихо. Она встает и, откашлявшись, начинает:

— В этом триместре в университете будут учиться более пятисот женщин и четыре тысячи мужчин. Хотя мы и празднуем сегодня победу, нам еще есть к чему стремиться. Пока мы не имеем Королевской хартии, не обладаем всеми правами мужских колледжей и не можем участвовать в принятии решений на высшем уровне. Большинство клубов и печатных изданий остаются для нас закрытыми. Да, многие ученые-мужчины нас поддерживают, но немало и тех, кто считает студенток — цитирую — «второсортными глупышками».

Голос у мисс Журден легкий, женственный, однако Марианна уверена, что им можно резать металл.

— Мы живем в эпоху больших перемен, на нас лежит тень войны, в которой кое-кто все еще сражается. В этот ключевой для женщин Оксфорда момент очень важно поддерживать высокие стандарты. Мы не должны позволить маловерам уличить нас в незнании правил приличия или недостатке интеллекта.

Беатрис с готовностью кивает.

— Давайте же покажем всему миру, какой ценный вклад женщины — и школа Сент-Хью — способны внести в образование и в жизнь общества. Давайте вместе идти вперед, вооружившись любознательностью, храбростью, усердием и достоинством. — Мисс Журден поднимает стакан с водой, словно провозглашая тост. — Ubi concordia, ibi victoria, леди. Где единство, там победа!

Раздаются долгие аплодисменты. Несколько девушек за дальними столиками утирают глаза. Марианна невольно чувствует, как надежда кошкой трется о ее ноги. Если она сумеет приспособиться к такой жизни — двадцать четыре недели в году, три года подряд, — то получит возможность обеспечить свое будущее, стать когда-нибудь преподавательницей или ученой. Нужно быть целеустремленной! Отец не вечен, а на замужество ей вряд ли приходится рассчитывать. Доказать, что женщины равны мужчинам в интеллектуальном плане, посвятить себя умственному труду? Что ж, это уже что-то.

— Как вы думаете, такая еда будет каждый вечер? — спрашивает Отто, когда все четыре девушки выходят за дверь. — Два супа и пудинг — такой вязкий, что в нем можно потопить океанский лайнер?

Марианна не знает, что ответить. Этот ужин значительно превосходил ее обычный рацион.

— Давайте пойдем в мою комнату, — предлагает Отто, когда они доходят до восьмого коридора. — У меня есть имбирное печенье и граммофон.

* * *

Комната Отто так завалена всякой всячиной, что кажется вдвое меньше остальных. Марианна до сих пор и не подозревала, что у человека может быть столько красивых вещей. Свернутые в трубку коврики, перевязанные бечевкой, горки вышитых подушек, картины маслом, составленные у стены. Стопки журналов и грампластинок, баночка с ароматическими палочками, детские счеты, хрустальная пепельница, растение в горшке, раскинувшее в разные стороны гигантские руки-листья.

— Вы печатаете на машинке? — спрашивает Беатрис.

— Боже мой, ну конечно! У кого в наши дни есть время на что-то еще? Хотя где сейчас эта чертова машинка — ума не приложу, — говорит Отто, энергичными движениями заводя граммофон. — А не скажете ли вы нам, Спаркс, что такое ФПЭ?

— Это значит «философия, политика и экономика». Изучение структуры и принципов современного общества. И еще мы будем учить языки: французский, немецкий и итальянский. Идея состоит в том, чтобы подготовить людей, способных преуспеть на государственной службе, в бизнесе, в общественной жизни и так далее.

— Похоже, это ужасно тяжелый труд, — говорит Отто. — Но очень благородный.

Марианна не может удержаться от вопроса:

— Вы там единственная женщина?

— Нас три: еще две студентки — из Леди-Маргарет-холла и из Сомервиля, — отвечает Беатрис. — А через год-другой и новые примкнут.

— Наверняка, — кивает Отто и протягивает ей стопку грампластинок. — Выбирайте.

— Какой красивый оттенок синего, — замечает Дора, поглаживая шелковый шарфик, лежащий на диване.

Марианна старается не разглядывать Дору в упор, но это трудно. Дора, с ее печальными темными глазами и маленьким розовым ртом, вполне могла бы стать музой прерафаэлитов — подобно Джейн Моррис или Фанни Корнфорт[15].

Отто берет шарф и бросает его Доре.

— Это старье? Возьмите себе, у меня таких целая дюжина.

— Спасибо, но я не могу. — Дора краснеет и аккуратно вешает шарфик на спинку дивана. — У вас такое интересное имя. Я никогда не встречала девушек по имени Отто.

Отто пожимает плечами.

— Мама его ненавидит, называет меня только Оттолайн — наверное, поэтому мне и нравится «Отто». — Она смеется, а затем затягивается так глубоко, что половина сигареты сразу превращается в пепел и падает на пол.

Марианна сдерживает порыв кинуться и поднять, а Отто небрежно отбрасывает пепел ногой в сторону камина.

— А во время войны из-за этого не было неприятностей? — спрашивает Беатрис, протягивая Отто грампластинку. — Имя-то вроде как немецкое.

— Ох, мне сто раз говорили, чтобы я его сменила, что такое имя может быть только у поклонницы гуннов и изменницы. Но я никого не слушала. Знаете, ведь Отто значит «удача в бою». Отец всегда хотел мальчика, а я у него младшая, вот ко мне и приклеилось такое прозвище. Он называл меня маленьким Бисмарком, потому что я умела обернуть любую ситуацию к собственной выгоде. Этим искусством я обязана тому, что росла одной из четырех сестер.

— Четырех? Боже ты мой! А я единственный ребенок, и Марианна тоже, — говорит Беатрис. — Правда ведь?

Марианна кивает.

— Конечно, самое прекрасное в имени Отто — это его симметрия, — улыбается Отто. — Если писать прописными буквами.

— К тому же это палиндром, — добавляет Беатрис.

— А вы заметили, что все наши полные имена состоят из восьми букв? — спрашивает Отто. — Теодора, Марианна, Беатрис и Оттолайн[16]. И коридор у нас восьмой. По-моему, это очень хороший знак. Имбирного печенья кто-нибудь хочет?

Беатрис берет два.

— Так вы разбираетесь в нумерологии?

— Я не занимаюсь подсчетом букв, если вы об этом, но я и правда питаю слабость к числу восемь. Дома говорят, что я на нем помешалась. В Китае это счастливое число, потому что на китайском «восемь» звучит так же, как «богатство». А вот четверка считается несчастливой.

— К компании присутствующих это не относится, — вставляет Дора, и все смеются.

— Почему вы собираетесь уезжать домой на выходные, Марианна? — меняет тему Беатрис. — Я слышала, как вы говорили это Доре за ужином.

Все взгляды устремляются на Марианну, и щеки у нее вспыхивают.

— Только раз в две недели. Отец у меня нездоров, — поясняет она. — Мне разрешили ездить к нему, если я не буду отставать в учебе. Это недалеко, на поезде совсем быстро.

— Обидно. Вы ведь будете пропускать все развлечения по выходным, — говорит Дора. — По пятницам и субботам здесь все ходят в театр или на концерты.

— А как же учеба? — спрашивает Беатрис.

Марианна слышала, что ложь звучит убедительнее всего, когда опирается на правду.

— Можно и дома в субботу позаниматься, и в поезде что-то почитать, — говорит она. — Мой отец — приходской священник, и ему нужна моя помощь с воскресными службами. Сейчас у нас нет служки.

— Значит, вы будете уезжать во вторую, четвертую и шестую недели? — уточняет Отто.

— Да.

— Что ж, это уже что-то, — кивает Отто. — Не люблю нечетные числа. Помолитесь там за меня. Мне нужна любая помощь.

Больше девушки ни о чем не расспрашивают Марианну, но она понимает, что ее планы вызвали недоумение. Неизвестно, сможет ли она учиться в таком режиме. Брать учебники с собой нет смысла: дома ведь у нее все равно не будет ни одной свободной минутки.

И, думая об этом, она понимает, что уже дала себе разрешение остаться здесь. По рукам и ногам разливается удивительное тепло. Другие девушки улыбаются и болтают между собой. Марианна наклоняется и берет с тарелки печенье.

Да, возможно, из ее плана что-то и выйдет.

Да, она останется.

Отто тем временем рассказывает:

— Мисс Ламб остановила меня после ужина и предупредила, что мисс Журден не терпит коротких стрижек. В прошлом году она заставила одну девушку отрастить волосы.

— Боже мой, — охает Дора. — А если она и вас попросит отрастить?

— Ну, этого я не боюсь, — отвечает Отто. — Удача в бою, помните? Но вы видели эту нелепицу?

Она берет со стола «Университетские правила для студенток» и взмахивает ими. Экземпляр этих правил лежит у каждой из них в ящичке для бумаг.

— Если не считать запрета на алкоголь в колледже — это, как я понимаю, личное распоряжение мисс Журден, так что прокторы тут ни при чем, — то мне больше всего нравится вот это. — Отто начинает высокопарным тоном зачитывать из списка: — «Она не имеет права без разрешения выходить в город после ужина и должна возвращаться к одиннадцати часам вечера, сообщая о своем появлении». — Она бросает документ Марианне на колени. — Я взрослый человек, в конце концов. Я живу в Лондоне. Часто я в одиннадцать только из дома выхожу. Похоже, самая дерзкая идея для безумной ночи тут — вечеринка с какао при свечах.

— Боже, а длинный-то какой, — говорит Марианна, просматривая список. — Я еще не читала.

— В общем, — подытоживает Дора, — если мы захотим хоть немного развлечься, придется сначала получить разрешение директора и заплатить сопровождающей. Без их ведома нам нельзя никуда ходить и даже разговаривать с мужчинами после лекций. Ужасные строгости.

— Мама говорит, что за всем этим стоит новый ректор, Фарнелл, — замечает Беатрис. — Он называет такой подход «равенство с разделением». Это сделает из Оксфорда посмешище.

— Хуже, чем в школе, — соглашается Дора. — А я школу окончила два года назад.

— А я и вовсе не ходила в школу, — говорит Беатрис. — У меня были репетиторы.

— Ну, тогда для вас это станет в некотором роде шоком, — смеется Дора.

— Не совсем. Я привыкла к большому женскому обществу, но о школе в детстве мечтала.

— А я в детстве мечтала с ней расстаться, — фыркает Отто. — А вы, Марианна?

— Я ходила в деревенскую школу, а потом отец сам меня учил, — говорит Марианна. — Но меня с раннего детства отпускали свободно гулять по всему приходу.

— Боже, не могу представить, чтобы папа меня учил, — корчит гримасу Отто. — Он убил бы нас обоих. — Она смотрит на Дору. — А вы где учились, Гринвуд?

— В Челтенхемской женской школе, — отвечает Дора. — Кажется, это было сто лет назад. Я понимаю, война все перевернула вверх дном, и мы старше, чем обычно бывают первокурсницы, но мне совсем не нравится, что в двадцать лет со мной обращаются как с ребенком.

Отто скидывает с кровати какую-то коробку, плюхается на матрас и зевает.

— Мне двадцать четыре. По сравнению с вами я музейная древность. И меня это, в общем-то, вполне устраивает, да и все равно у нас тут кавалеров негусто.

— Интересно, у мужчин те же правила, что у нас? — спрашивает Беатрис.

— Сопровождающие, которые ходят за ними по пятам, и запрет на спиртное в колледже? Очень сомневаюсь, — отвечает Отто. — Но я знаю, что в пабах им бывать запрещено. Прокторы ходят и разгоняют их.

Еще некоторое время они беседуют о своих списках литературы (длиннющих!) и о том, кто чем занимался во время войны. Отто рассказывает о работе в Оксфорде без особенных подробностей, зато Беатрис описывает свою должность машинистки в Женском добровольческом резерве во всех красках. Дора работала в курсантской библиотеке, пока не потеряла во Франции брата и жениха. Об этих событиях, признается она, ей до сих пор больно говорить.

На какое-то время признание Доры и соболезнования остальных вытесняют из комнаты все веселье. Марианне хочется рассказать Доре, что ей тоже знакома тяжесть утраты, что встреча в ночь прекращения огня едва не погубила ее. Но нет, нельзя доверяться этим девушкам, да еще в первый же день. И вообще никогда.

— Жизнь продолжается, — говорит Дора, а затем рассеянно оглядывается по сторонам и тихонько покашливает. — Может быть, вам помочь, Отто? Разобрать коробки, раз уж мы все здесь. Я люблю распаковывать вещи.

Остальные кивают, граммофон вновь начинает играть, и в комнату возвращается оживление.

— Какая великолепная идея! — Отто вскакивает с кровати и берет в руки дорогую дымчатую вазу с выгравированной на ней лучницей. — Электричество тут, судя по всему, отключают каждый вечер в одиннадцать, так что нам лучше поторопиться. — Она отступает на шаг и окидывает взглядом Беатрис. — Какой же все-таки у вас рост, Спаркс?

— Шесть футов с небольшим, — улыбается Беатрис.

— И впрямь амазонка. Что ж, мисс Спаркс, можете развесить картины.