В оклеенной флоковыми обоями уборной Марианна перекатывает в руках серый кусок мыла, стараясь растянуть это занятие подольше. Через открытое окно она слышит, как колокола нестройно отзванивают четверть десятого. Их звон напоминает удары ложек по медным кастрюлям. На мгновение Марианна снова оказывается в церкви Святой Марии, снова пересчитывает перед богослужением сборники церковных гимнов, вдыхая затхлый запах страниц. Прохладный ветерок овевает затылок, кончики пальцев скользят по лакированной скамье. И тут же вновь накатывает тошнота. То, что она упала на улице, — это не беда. Беда, что она бросила отца одного. Миссис Уорд позаботится о том, чтобы у него была чистая одежда, но кто теперь, без Марианны, будет печатать его письма и проповеди, организовывать доставку цветов, собирать пожертвования? А что, если он обойдется и без нее? И можно ли то же самое сказать о ней? Марианна никогда не уезжала из своего прихода, не распускала туго сплетенные нити своей жизни, накрепко связывающие ее с ним. Она не ушиблась, и потрясение уже прошло, но случившееся на улице лишь подтверждает: она здесь чужая. Девушка нащупывает под блузкой медальон, с силой прижимает его к груди и решает, что уедет из Оксфорда сегодня же.
Достав из кармана свежий, сложенный в несколько раз листок газеты, она заталкивает его за задник туфли вместо старого, уже истрепавшегося. Эти подержанные туфли, купленные в ярмарочном ларьке специально для торжественных случаев, ей великоваты, и после сегодняшней ходьбы на пятке вздулся волдырь. Марианна возвращается к столу, кивает остальным и занимает свободное место рядом с Дорой, которая то и дело поглядывает в окно. Отто и Беатрис держатся так, словно бывают в чайной каждый день. Они болтают без умолку, как будто любую паузу в разговоре непременно нужно заполнить словами. «Какие утомительные эти лондонцы», — думает Марианна.
Дора поворачивается к ней:
— Как вы думаете, нас будут искать?
— Думаю, да, — отвечает Марианна. — Простите, это по моей вине мы здесь оказались.
— Нет. Вовсе нет, — улыбается Дора. — Просто я сомневаюсь, что нам стоило показывать себя такими бунтарками в первый же день. Боюсь, во мне говорит школьная староста.
Вместе они смотрят, как по улице внизу проносится омнибус. Дворник сгребает дымящуюся кучку навоза, и ее тут же переезжает посыльный на велосипеде. «Какой у нас, должно быть, подозрительный вид, — думает Марианна. — Сидим тут в студенческих мантиях среди пожилых посетителей, заказывающих яичницу с беконом». Она пытается проглотить непонятный комок, застрявший в горле с самого ее приезда сюда вчера вечером.
Когда ей это почти удается, Дора обращается ко всему столику:
— Как по-вашему, что мисс Ламб подумает?
Отто отмахивается:
— Мы же всего на десять минут. Я закажу четыре чая — или вы предпочитаете кофе? Нет? Тогда четыре чая. — И она через весь зал обращается к официантке: — Здравствуйте!
Марианна еще никогда не заходила в чайную вот так, между делом, «на десять минут». Вот отец удивился бы! Официантка пробирается к ним между столиками, на поясе у нее болтается блокнотик на шнурке. Все столики накрыты на четверых, в центре каждого — розовая гвоздика. Неподалеку сидит мужчина с номером «Дэйли мэйл» в руках. Заголовок гласит: «Женщин на миллион больше, чем нужно: охота за мужьями в 1920 году».
— О, да это же мисс Уоллес-Керр! — восклицает официантка, от которой пахнет горячим молоком и карболовым мылом. Она вся сияет, узнав посетительницу. — Отрада для сердца — снова вас видеть.
— Привет, Бетти, как дела? — отвечает Отто.
— Не могу пожаловаться. Мой старший вернулся домой — вы, наверное, не знали. Работает на фабрике Морриса.
— Рада слышать. — Отто обводит взглядом стол. — Во время войны я работала шофером в Оксфорде. Бетти за мной присматривала.
— Мисс Уоллес-Керр была очень добра ко мне, когда я потеряла моего младшенького, Эрнеста, — говорит Бетти, и глаза у нее наполняются слезами.
Девушки выражают соболезнования, невольно отмечая, что белки глаз у Бетти — горчичного цвета.
«Желтуха», — понимает Марианна, стараясь не рисовать в воображении больную раздутую печень бедной Бетти, выпирающую под этим идеально чистым фартуком.
— Я о вас часто вспоминала, мисс, — продолжает Бетти. — Когда вы перестали приходить, я подумала самое худшее. Подруге сказала: мол, уехала наша мисс Уоллес-Керр во Францию или еще куда-то.
Отто на миг поджимает губы.
— Эта была работа всего на полгода. Родители потребовали, чтобы я вернулась домой. Нехорошо, что я не попрощалась, прошу меня извинить. — Она постукивает лакированным ногтем по меню. — Честно говоря, мы немного спешим. Нам нужно успеть на церемонию. Вы, конечно, понимаете. Четыре чая, пожалуйста.
— Хорошо. — Бетти делает пометки в блокноте.
— Очень рада снова видеть вас, — говорит Отто, смягчаясь, и Бетти слегка приседает в книксене.
Марианну завораживают усеченные гласные и та отчетливость, с которой Отто произносит каждый слог — так, словно намерена выжать из него все до капли. Под мантией у Отто скрывается облегающий бархатный жакет, брови выщипаны высокими дугами, подчеркивающими угловатые черты лица. Она напоминает Марианне маленькую холеную соседскую таксу — такую же непредсказуемую и надменную.
Они потягивают чай, принесенный Бетти, беседуя о предметах, которые будут изучать, и о том, что теперь, к счастью, более не требуется знать древнегреческий. Беатрис выбрала новую дисциплину, обозначенную как ФПЭ, Отто — одна из тех редких женщин, что увлечены математикой, а Марианна и Дора будут заниматься английским. О насмешках на улице никто не вспоминает — как будто, если игнорировать то, что случилось, это поможет им хоть отчасти сохранить достоинство.
Когда девушки собираются уходить, Отто обещает в следующий раз погадать на чайной заварке. Она оставляет щедрые чаевые (целую крону!) под салфеткой и прячет чайную ложечку в карман пиджака.
— Сувенир, — подмигивает она Марианне.
Марианну это одновременно забавляет и ужасает. Она невольно замечает, что все зубы у Отто одного размера, словно ряд крошечных костяшек домино из слоновой кости.
Необычная компания выходит из дверей чайной на Брод-стрит и направляется к плиссированным колоннам здания Кларендон. По этой дороге Отто проезжала тысячу раз. Когда она служила в отряде добровольной помощи, то парковалась у Баллиола и забегала в «Удачу», чтобы выкурить сигарету и выпить кофе, иногда по два-три раза в день; всегда в одном и том же кусачем форменном платье, она, перебегая через дорогу, нащупывала в кармане губную помаду. Пять месяцев подряд Отто колесила взад-вперед, возила врачей и раненых, бланки и лекарства, пока не почувствовала, что вот-вот сойдет с ума. Ну что ж, по крайней мере, в конторе после нее остался солидный запас чайных ложечек. Теперь на ней новая форма, еще более унылая, а на улице ее донимают мальчишки, которые, в сущности, отличаются от нее лишь одним: им всем посчастливилось родиться младшими братьями.
В целом тут мало что изменилось. Те же выбоины, те же беспорядочно снующие велосипедисты, пыхтящие дымом омнибусы, голуби, плещущиеся в сточной канаве. Книжный магазин «Б. Х. Блэквелл» открыт, кебмены стоят под навесом. Но есть и то, от чего никуда не деться: повсюду молодые люди в развевающихся мантиях. Они покашливают, смеются и заполняют собой все пространство, несмотря даже на то, что некоторые из них скачут на костылях, напоминая библейскую саранчу.
Четверка студенток проходит мимо задних ворот Эксетерского колледжа и конторы «Оксфордского словаря английского языка». Эта неуклюжая девушка, Беатрис, настоящая великанша, рассказывает двум другим о словаре, но Отто уже слышала все это раньше. Один из врачей, которых она возила, — тот чудаковатый, он еще подхватил туберкулез и вернулся домой к матери, — говорил, что эта контора доверху набита листочками со словами, присланными со всего мира. Лично ей куда ближе цифры. Слова — штука эфемерная, ими легко манипулировать, их можно интерпретировать как угодно.
Девушки поднимаются по ступенькам ко входу в здание Кларендона, и Отто оглядывается на Кэтт-стрит, высматривая сиреневую шляпку сестры. После церемонии Герти устраивает обед с несколькими своими оксфордскими приятелями. Нынешние соученицы Отто ужасно серьезные, а ей не помешает выпить перед тем, как браться за распаковку вещей. Щеки у Марианны слегка порозовели, но вид все равно несчастный. Отто готова поставить гинею на то, что она здесь и недели не продержится. Все признаки налицо: мешки под глазами, обгрызенные ногти, стремление отгородиться от внешнего мира. Детей священников приучают к общению, так что едва ли причина в застенчивости. Марианна не находит себе места от тоски по дому.
Наконец все четыре девушки присоединяются к остальным первокурсницам, выстроившимся на мокрой от дождя четырехугольной площадке перед зданием факультета богословия, и мисс Ламб, явно взволнованная, ведет их внутрь.
— Веерный сводчатый потолок, пятнадцатый век, — сообщает Беатрис остальным.
Она много раз рисовала в воображении этот момент, и вот наконец она здесь, сидит среди своих сверстниц, с которыми ей не терпится обсудить то, что для нее важно: политику, архитектуру, историю, литературу, языки и так далее. Но, как бы ни хотелось ей сейчас же выложить им свои мысли и наблюдения, она подсовывает ладони под бедра и поджимает губы. Важно не оттолкнуть новых подруг тем, что ее мать называет «адски утомительным интересом Беатрис ко всему на свете».
Здание, в котором они находятся, выглядит поистине величественно. Повторяющийся на потолке узор из ребер кремового цвета, расходящихся веером от гигантских арок из песчаника, напоминает огромные раковины морских гребешков. На всех стыках вырезаны готические буквы, фиговые листья и гербы давно забытых благотворителей — каждая деталь совершенна и уникальна. Беатрис думает о том, как такое количество камня может висеть над головой пятьсот лет, как оно до сих пор не рухнуло на сидящих внизу студентов. Должно быть, все дело в геометрии.
Беатрис забавляет мысль о том, как, вероятно, смертельно скучала королева Елизавета, когда посещала этот зал в 1566 году. Тогда в Школе богословия проводились устные экзамены: ответы не писали, а обсуждали, порой днями напролет. Вытянув шею, чтобы хоть что-то разглядеть поверх квадратных шапочек, Беатрис замечает верхнюю часть спинки знаменитого кресла Дрейка[13], сделанного из досок его галеона «Золотая лань». Это и правда потрясающе, думает она, но тут же вспоминает, что мужчины проходят матрикуляцию в Шелдонском театре, расположенном по соседству. Как предписывает традиция. Без женщин.
Церемония, проведенная на латыни, занимает всего несколько минут. После нее абитуриентки собираются у входа в Бод[14] под бледным солнцем и неловко позируют для фото. Вокруг них оживленно гудит толпа преподавателей и студентов, по большей части женщин. Дора и Марианна, стоящие рядом с Беатрис, улыбаются и пожимают руки незнакомцам. Под мышкой у каждой зажат университетский устав. Несколько молодых людей, прошедших свою церемонию в Шелдонском театре, подходят к ним пожелать удачи. Беатрис, настороженная после эпизода у Баллиола, держится отстраненно, зато Дора — темноглазая, атлетически сложенная — вызывает заметный ажиотаж: сразу несколько мужчин, краснея, наперебой поздравляют ее. Отто нигде не видно.
— Мы ждали этого момента шестьдесят лет! — Какая-то пожилая женщина берет Беатрис за руку и энергично ее трясет.
Беатрис улыбается и кивает, ощущая сухое тепло распухших пальцев незнакомки. Как ни горда она тем, что прошла матрикуляцию, она невольно представляет себя победительницей эстафеты: все ее поздравляют, хотя она приняла эстафету лишь за несколько шагов до финиша. Как часто говорит ее мать, поколение Беатрис пользуется плодами многолетней борьбы, лоббирования, страданий и протестов таких женщин, как она, — тех, кто не захотел мириться с существующим положением дел.
Однако Беатрис сдала вступительные экзамены, а значит, заслуженно оказалась здесь — разве нет? По крайней мере, она надеется, что это так. Отец пожертвовал крупную сумму на восстановление Сент-Хью, и, что бы там ни думала мама, Беатрис знает, как устроен мир. Это лишь придает ей решимости доказать и матери, и самой себе, что она занимает свое место по праву. Она возьмет от Оксфорда все, что он может ей дать. Она будет упорно двигаться к своей цели.
Беатрис похлопывает по внутреннему карману жакета, проверяя, на месте ли ее счастливое пенни, и обводит пальцем знакомый контур.
— Я горда, как никогда в жизни, — говорит одна из директрис, протягивая к ним руки, словно желая обнять их всех. — Вы исторические личности, никогда не забывайте об этом. Первые женщины, поступившие в Оксфорд — величайший университет мира.