После того как Генри уезжает на велосипеде в Оксфорд, девушки пьют чай и смотрят, как Констанс играет с котенком на полу гостиной. Конни, в отличие от матери, загорелая, плотно сбитая, но у нее такая же длинная шея и пушистые ресницы. Беатрис завороженно наблюдает за девочкой, медленно переваривая новости и воспроизводя в памяти сцены из последних двух триместров, смысл которых тогда был не до конца понятен. В том числе возвращения Марианны после выходных — совершенно измотанной, почти ничего не успевшей прочитать.

Отто заявляет, что прекрасно ладит с детьми.

— Я буду ее неофициальной тетушкой, — говорит она, блеснув маленькими аккуратными зубками. — Станем вместе отмечать дни рождения.

Констанс робко тянется к ней, зачарованная длинными желтыми бусами, которые раскачиваются и постукивают в такт словам Отто.

Отто ерошит Конни волосы.

— Она вас не укусит, Спаркс.

— Я знаю, — отвечает Беатрис, хотя на самом деле не до конца уверена.

— Боюсь, мой отец со свекровью ее избаловали, — оправдывается Марианна. — Я все выходные пытаюсь устранить последствия слишком позднего укладывания и слишком большого количества пирожков с джемом.

Дора удивленно качает головой.

— Не знаю, как вы справляетесь. Даже представить не могу.

— Никто из нас не представлял, — кивает Беатрис.

Чай, пирожные, кошки, дети в маленькой аккуратной гостиной с камином… Определенно не то, чего она ожидала, проснувшись сегодня утром.

— Олив живет здесь и берет на себя все заботы, пока я учусь. Я в огромном долгу перед ней. Она могла бы сильно осложнить мне жизнь, но сказала, что я должна ехать. Сказала, что Томас хотел бы этого.

Странно думать, что Марианна — вдова, что ее настоящее имя — миссис Томас Уорд. Беатрис никак не может в это поверить. Тяжело, наверное, было хранить такую тайну.

— А если мисс Журден узнает? — спрашивает Дора.

— Мы должны сделать все, чтобы она не узнала, — мрачно отвечает Отто.

— А есть какие-нибудь правила, запрещающие поступать вдовам или матерям? — интересуется Беатрис.

— Она и на правила не посмотрит.

Марианна потирает висок.

— Мисс Журден знакома с Конни. Она училась в школе вместе с моей матерью.

Новость о том, что в этом деле замешана мисс Журден, изумляет Беатрис еще больше, чем то, что Марианна — вдова с дочерью и что на спиритической доске выпало имя Конни. То, что мисс Журден, с ее приверженностью правилам и религиозным рвением, причастна к этой тайне, кажется невероятным.

— Нет никаких правил, запрещающих матерям поступать, но это сочли бы нарушением приличий. Разрушение семьи и тому подобное. Даже есть риск, что пригрозят отобрать Констанс. Мисс Журден поклялась нам хранить тайну.

— Вы могли бы рассказать нам — может, мы чем-то помогли бы, — говорит Беатрис и вжимается в кресло, когда Констанс тянется к ней. — Мне так жаль, Марианна. Вся эта суета с котятами… я должна была догадаться. И теперь я вспоминаю, как вы плакали над «Малышом»…

— Даже такой огромный мозг, как у вас, не может охватить все, Спаркс, — замечает Отто.

— Простите, что обманывала вас, — говорит Марианна, вытирая глаза. — Я не могла рассказать — мне было слишком стыдно, и я обещала мисс Журден, что буду молчать. С первой минуты в Оксфорде меня охватила паника. Я считала дни до отъезда домой на выходные. Но я знала: если я смогу преподавать, то наша с Конни жизнь станет лучше. Мне казалось, что восемь недель триместра можно пережить, если только я смогу видеться с ней по выходным. Я все время возвращалась к одному и тому же вопросу: «А так ли ужасно желать чего-то для себя?»

— Ничего тут ужасного нет, — заверяет Дора, беря ее за руку.

Отто смотрит на Констанс, потом на Марианну.

— Не все мы пришли в Оксфорд, чтобы стать Марией Кюри. Большинство из нас — обычные люди, ухватившиеся за возможность получить образование сверх обычного, — это и мужчин касается.

И наконец-то больше ничего не нужно объяснять.

* * *

Когда Констанс отправляется спать, они ужинают вместе с отцом Марианны. Беатрис, которая так долго представляла его совсем немощным, с удивлением обнаруживает, что преподобный Грей выглядит моложе и энергичнее ее собственного отца и прекрасно разбирается в древнегреческом театре. Он увлеченно рассказывает, как готовился к выпускному экзамену в Магдален, и хочет услышать все о новой дисциплине — ФПЭ.

Они помогают Марианниной свекрови убрать со стола, а потом отправляются на машине на Боарс-Хилл, чтобы полюбоваться закатом над Оксфордом. Боарс-Хилл, приют поэтов и ученых, предпочитающих жить за городом, открывается перед ними. Это холмистые пастбища, бескрайние пустоши с торчащими тут и там древними дубами и буками. Пестрые пустельги парят и проносятся над головой, распушив веером хвосты. Тощие коровы бесцельно бродят вокруг, низко опустив головы.

— Вот этот вид и имел в виду Арнольд, когда писал о милом городе дремлющих шпилей, — говорит Марианна, срывая в траве маргаритки.

— Это же «Тирсис», да? Поэма об Артуре Хью Клафе[87]? — спрашивает Дора.

— Это то самое место, которое он описывал. Правда, они были тут зимой.

— Вряд ли оно сильно изменилось за восемьдесят лет.

— Боюсь, все когда-нибудь изменится, это первый закон жизни, — говорит Беатрис, снимая шляпку.

Ощутив внезапное желание запечатлеть вид на горизонте, она достает из кармана блокнот с карандашом и принимается набрасывать отдельные шпили и крыши, различимые среди общей массы.

— Мне это напоминает картину Тёрнера, — замечает Отто, нарочито растягивая слова.

Беатрис недоверчиво косится на нее.

— Неужели?

— Не смотрите на меня так, Спаркс, я не совсем уж дикарка.

— Вы имеете в виду Уильяма Тёрнера из Оксфорда, акварелиста, или Дж. М. У. Тёрнера? Они оба представлены в музее Эшмола и оба писали этот пейзаж, — улыбается Беатрис и начинает нумеровать шпили на своем рисунке, решив подписать, что где находится.

— Я имею в виду картину, которая висит на стене в уборной чайной «Удача». — Отто высовывает язык. — Эту вонючую комнатушку я изучила вдоль и поперек.

— Марианна, а орхидеи здесь растут? Это же меловые холмы? — спрашивает Дора.

— Вряд ли, почва слишком песчаная, — отвечает Марианна.

— Генри говорит, они нашли орхидеи на лугу Крайст-Черч, — говорит Беатрис. — Землю там оставили отдыхать после того, как на ней выращивали овощи. Видимо, и орхидеи дремали все это время. Пчелиная орхидея им попалась всего одна, но Генри считает, что могут найтись еще.

— Невероятно, выходит, они были у нас прямо под ногами, — замечает Дора.

— Совсем как коровьи лепешки, — добавляет Отто, выпуская колечко дыма.

С этой точки, на высоте около четырехсот футов над уровнем моря, перед ними открывается весь Оксфорд. Кажущийся крошечным на фоне неба, город словно тонет в окружающих холмах, кажется мягким и податливым. Легко узнаются округлый купол Рэддера, одинаковые башенки Колледжа всех душ, веретенообразный шпиль часовни Эксетера с угловатой серой крышей. Университетская церковь Пресвятой Девы Марии — самое высокое здание, и, определив ее местоположение, они находят и башню церкви Всех Святых в конце Терл-стрит, и башню Магдален справа, и башню Тома на переднем плане. В отдалении блестит в тусклом вечернем свете крошечный белый купол Шелдонского театра.

Слева от них, в окружении янтарных мазков, опускается солнце, совершающее свой самый длинный путь в году. Город заливается румянцем, постепенно погружаясь в тень.

— В Оксфорде все время чувствуешь себя чужой, а стоит оттуда уехать, и кажется, будто оставила там что-то очень дорогое, — признается Дора.

— В вашем случае — два обручальных кольца, — подтрунивает Отто.

Между ними завязывается дружеская перепалка.

— Лучше уйти на этой ноте, — говорит Беатрис. — Я обещала мисс Кирби, что мы вернемся к десяти.

Марианна придвигается ближе к остальным и протягивает руки. Они обнимают ее и прижимаются друг к другу, как будто это самая естественная вещь на свете.

А потом встают.