Я проснулась, и первое, что почувствовала – его запах на подушке. Хвоя и что-то холодное, чистое, как первый снег. Он впитался в ткань, в мои волосы, в саму кожу, и я зарылась лицом глубже в простыни, вдыхая, запоминая. Тело было тяжёлым, расслабленным, мышцы приятно ныли там, где он касался, где его пальцы впивались в бёдра, где губы оставляли горячие следы на шее.

Я улыбнулась, не открывая глаз, и потянулась – медленно, как кошка на солнце. Простыни скользнули по голой коже, мягкие и прохладные, контрастируя с теплом, что всё ещё пульсировало внутри. Каждая клеточка моего тела помнила прошлую ночь. Как он смотрел на меня в полумраке свечей, будто я была чем-то невозможным, недостижимым. Как его дыхание срывалось, когда я касалась его груди. Как он шептал моё имя – снова, и снова, и снова – словно заклинание, которое мог разрушить любой неверный звук.

Не хочу забывать это. Никогда.

Но мысль пришла следом – острая, как ледяной осколок, вонзившийся прямо под рёбра.

Сегодня последний день.

Я замерла, всё ещё лёжа на боку, обнимая подушку. Неделя прошла. Семь дней в стране фейри, семь дней игр и охоты, испытаний и страха. Я выжила. Доказала, что не хрупкая смертная девчонка, которую можно сломать за пару часов. Я выдержала всё – их жестокость, их магию, их правила.

И теперь должна была быть свободна.

Скоро я вернусь домой. К маме, которая, наверное, не спала все эти ночи. К папе, который обзванивал всех, кого только мог. К Хлое, которая… боже, Хлоя, наверное, сходила с ума от страха. Домой. В свою комнату с выцветшими обоями и стопкой недочитанных книг на тумбочке. В свою кровать, где пахнет стиральным порошком и ванилью от свечи на подоконнике.

Я должна была считать минуты до возвращения. Должна была прыгать от радости, планировать, что скажу, как объясню своё исчезновение.

Но вместо этого в груди рос тяжёлый, давящий ком – плотный, как свинец, холодный, как лёд в зимнем озере. Он лежал где-то между рёбрами и не давал вдохнуть полной грудью.

Почему мне так страшно?

Потому что уйду и забуду. Всё сотрётся – магия, этот мир, снег, зима, весна, лето.

Его мир.

Сердце сжалось так резко, что я прижала ладонь к груди, будто это могло остановить боль.

Я забуду Кейлана.

Забуду, как его глаза меняют оттенок – из ледяного голубого в серебристый, когда он смотрит на меня. Как уголки его губ чуть приподнимаются, когда он пытается не улыбаться, но не может удержаться. Как его голос становится хриплым, низким и бархатным, когда он что-то шепчет мне на ухо. Как его руки – холодные на ощупь, но такие нежные – скользят по моей коже, оставляя за собой мурашки.

Я забуду прошлую ночь. Как пришла к нему сама, дрожащая от страха и решимости. Как он замер, глядя на меня так, будто увидел призрак. Как медленно подошёл, касаясь так осторожно, словно боялся, что я исчезну, если сожмёт слишком сильно. Как его дыхание становилось всё более рваным, когда я притянула его ближе. Как он целовал меня – глубоко, отчаянно, будто пытался выпить каждый вздох, каждый звук, что срывался с моих губ.

Всё сотрётся. Останется только смутное ощущение чего-то потерянного. Тоска без причины. Боль без объяснения.

И тогда, наверное, легче будет жить.

Правда?

Я выдохнула – долго, дрожаще – и открыла глаза.

Комната была залита утренним светом. Он пробивался сквозь высокие окна, падал на каменный пол, превращая пыль в воздухе в танцующие золотые искры. Камин ещё тлел, угли мерцали тускло-красным, но тепла от них почти не оставалось. Воздух был прохладным, свежим, пах золой и хвоей.

Кейлан ушёл.

Конечно, ушёл. Король не может валяться в постели до полудня, даже после такой ночи.

У него дела. Обязанности.

А я… я просто смертная девушка, которая провела с ним одну ночь.

Я села, откидывая простыню, и посмотрела на свою правую руку.

Вчера там была метка. Серебристый узор, тонкий и сложный, обвивал кожу от локтя до кончиков пальцев – завитки, линии, символы, что пульсировали лёгким холодным светом. Я помнила, как он касался её кончиками пальцев, прослеживая каждый изгиб, как смотрел на меня с чем-то вроде благоговения.

Сейчас моя рука была чистой.

Гладкая, ровная кожа. Ни следа магии.

Сердце ёкнуло – один пропущенный удар, резкий и болезненный.

Я быстро осмотрела предплечье. Чисто. Потом плечи, грудь, бедро. Ничего. Везде гладкая кожа, тёплая под прикосновением, обычная.

Он снял их.

Все шесть меток.

Сдержал обещание. Отпустил.

Я свободна.

Нужно было радоваться. Вскочить с постели, кричать от облегчения, смеяться. Я выиграла. Я могу уйти.

Но вместо радости грудь сжималась всё сильнее – тисками, что не давали дышать. Горло перехватывало. Глаза начало щипать.

Почему так больно?

Почему хочется плакать?

Всё правильно, сказала я себе, сжимая пальцы на груди. Именно так и должно было быть. Он выполнил своё слово. Он честен. Он справедлив.

Теперь я просто девушка. Без меток, без магической связи, которая тянула меня к нему, как компас к северу.

Без него.

Нужно одеться. Собрать вещи. Подготовиться к отъезду.

Я завернулась в простыню плотнее – она была мягкой, пахла им, и от этого стало ещё хуже – встала и направилась к двери. Ноги ступали босыми по холодному каменному полу, и от этого прикосновения мурашки побежали вверх по икрам.

Но тут услышала звук.

Из соседней комнаты.

Возня. Потом приглушённый голос – низкий, мужской. И смех – женский, мелодичный, довольный.

Я замерла в шаге от двери, нахмурилась.

Осторожно, стараясь не издавать ни звука, я потянула ручку на себя. Дверь открылась бесшумно – тяжёлая, массивная, но петли были смазаны. Я приоткрыла её на пару дюймов – ровно настолько, чтобы заглянуть в щель.

И моё сердце остановилось.

Кабинет.

Большой, просторный, залитый утренним светом. Массивный стол у окна, заваленный бумагами и картами. Книжные полки до потолка – тома в кожаных переплётах, старые, зачитанные.

И Кейлан.

Он стоял у стола, спиной ко мне. На нём был халат – тёмно-синий, почти чёрный, из тяжёлого шёлка. Халат был небрежно завязан на поясе и распахивался на груди, открывая бледную кожу и линию мышц. Волосы растрепаны – падали на плечи серебристым водопадом, спутанные, будто он только что встал и не удосужился расчесаться. Он был босой, и в его позе, в том, как он стоял, было что-то расслабленное, сонное.

Но он был не один.

Верена.

Она сидела на столе прямо перед ним. И она была… она была в полном параде.

Платье алое – глубокого, кроваво-красного оттенка, что сиял в утреннем свете, как рубин. Оно облегало каждый изгиб её фигуры, с глубоким вырезом на груди и длинным разрезом сбоку. Ткань была расшита золотыми нитями – узоры вились по подолу, поднимались выше, к талии, мерцали при каждом движении. На голове – корона. Изящная, из переплетённого серебра, инкрустированная рубинами размером с вишню. Они горели, как капли крови. Волосы уложены в сложную причёску, ни единого выбившегося локона.

Она выглядела так, словно собралась на коронацию. Или на бал. Или на приём послов.

Но сейчас она сидела на столе, откинув голову назад, и улыбалась.

А он стоял между её ног.

Руки упирались в столешницу по обе стороны от её бёдер – широко расставленные, напряжённые. Тело наклонено вперёд, зажимая её между собой и столом. Лицо в дюйме от её лица.

Он что-то шептал ей.

Я не могла разобрать слов – только обрывки, что долетали сквозь тишину.

– …всегда…

– …знаешь…

– …желал…

Его губы двинулись ниже – медленно, лениво – коснулись её щеки. Задержались там на мгновение. Потом скользнули к уху, к шее.

Верена закрыла глаза и закатила их под веками – от удовольствия, от предвкушения. Улыбка на её губах стала шире, торжествующей.

Его губы опустились на её ключицу. Лёгкий поцелуй. Потом ещё один, чуть ниже.

– Я знала, – её голос прозвучал громче, отчётливо. – Знала, что ты желаешь меня. Что рано или поздно ты вернёшься ко мне.

Он поднял голову. Медленно. Посмотрел ей прямо в глаза.

И улыбнулся – медленно, темно, совсем не так, как улыбался мне.

– Конечно, – его голос был низким, бархатным, с хрипотцой, что посылала мурашки по коже. Но сейчас он звучал иначе. Холоднее. Жёстче. – Как я мог променять королеву…

Его рука скользнула ей на талию. Пальцы сжались властно, притягивая ближе.

– …на жалкую смертную?

Мир взорвался.

Нет – он не взорвался. Он просто… остановился.

Моё сердце перестало биться – я знала, что это невозможно, но клянусь, оно просто замерло в груди, будто кто-то сжал его ледяной рукой и не отпускал. Лёгкие перестали работать. Я не вдыхала, не выдыхала. Просто стояла, вцепившись в дверной косяк, и эти слова медленно, мучительно проникали в сознание, пробивались сквозь шок, впивались, как ледяные иглы.

Жалкую смертную.

Он притянул её к себе – резко, требовательно.

Их губы встретились.

Поцелуй был жёстким, голодным, без намёка на нежность. Он целовал её так, будто пытался поглотить, подчинить, заявить права. Она ответила мгновенно – обвила руками его шею, притянула ближе, запустила пальцы в его волосы – те самые волосы, что я гладила прошлой ночью, когда он лежал рядом и шептал моё имя.

А я просто стояла.

И смотрела.

И чувствовала, как что-то внутри меня ломается.

Не быстро. Не громко. Медленно, мучительно, как лёд под весом, что трескается сначала тихо, потом всё громче, пока не проваливается совсем.

Грудь сдавило – настолько сильно, что я не могла вдохнуть. Воздуха не хватало. Я открыла рот, пытаясь втянуть хоть немного кислорода, но горло сжалось, как будто чья-то рука обхватила его и душила. Глаза начало жечь – сначала лёгкое покалывание, потом сильнее, острее, пока не выступили слёзы, горячие и жгучие.

Я хотела закричать. Ворваться туда, оттолкнуть её, потребовать объяснений. Но голос не слушался. Тело не двигалось. Я просто стояла, вцепившись в холодное дерево дверного косяка так сильно, что ногти готовы были сломаться.

Я хотела отвернуться. Захлопнуть дверь, убежать, чтобы не видеть, как он целует её, как его руки скользят по её талии, как она улыбается в поцелуй.

Но не могла.

Я смотрела – как завороженная, как проклятая – и не могла оторваться.

Он целовал её.

После прошлой ночи. После того, как смотрел на меня в темноте так, будто я была чем-то невозможным, недостижимым, драгоценным. После того, как его дыхание срывалось, когда я касалась его груди. После того, как он шептал моё имя – снова и снова – словно молитву, которую нельзя прерывать.

Жалкую смертную.

Эти слова эхом отдавались в голове, громкие, резкие, как удары колокола. Они вибрировали где-то под черепом, расползались по сознанию, уничтожая всё, к чему прикасались.

Жалкую.

Смертную.

Вот кем я была для него. Всегда.

Не особенной. Не уникальной. Не той, ради кого можно было рискнуть чем-то большим.

Просто развлечением на одну ночь. Игрушкой, которую интересно изучить, попробовать на вкус, а потом отложить в сторону, когда надоест.

Последним трофеем перед тем, как отпустить.

А я… боги, я поверила. Я действительно поверила, что прошлая ночь значила что-то. Что его взгляды, его прикосновения, его слова были искренними. Что между нами было что-то настоящее, пусть и невозможное, пусть и обречённое.

Дура.

Наивная, слепая, жалкая дура.

Первая слеза скатилась по щеке – медленно, обжигающе горячая. Она оставила за собой жгучий след, добралась до подбородка, упала на простыню, что я всё ещё сжимала вокруг себя. Потом вторая, третья. Они текли всё быстрее, быстрее, пока я не почувствовала, как лицо становится мокрым, как соль разъедает губы.

Колени подкосились.

Дышать. Мне нужно дышать.

Но лёгкие не слушались. Грудь поднималась и опускалась рывками, судорожно, воздух застревал где-то на полпути и не доходил до конца. Мир поплыл перед глазами – размылся, исказился сквозь слёзы. Сердце колотилось слишком быстро, слишком громко, грохотало в ушах, заглушая все остальные звуки.

Чья-то рука легла мне на рот – тёплая, твёрдая – заглушив всхлип, что вырвался из горла прежде, чем я успела его остановить.

Меня развернули – быстро, но осторожно – и прижали спиной к стене.

Лис.

Его глаза были на уровне моих. Широко распахнутые, полные ярости и боли – ярости, которая клокотала где-то там, прямо под поверхностью, готовая выплеснуться наружу; и боли, глубокой, сочувствующей, той, что бывает, когда видишь страдание близкого человека и не можешь ничего сделать.

– Элиза, – прошептал он. – Дыши. Слышишь меня? Пожалуйста, дыши.

Я не могла. Я пыталась – боги, я пыталась – но воздух не шёл. Горло сжималось, грудь горела, и всё, что я могла – это стоять, прижавшись спиной к холодной стене, и трястись.

Лис убрал ладонь с моего рта и осторожно, медленно прикрыл дверь в кабинет. Она закрылась бесшумно – плотно, отрезая вид на них, на это. На него.

Потом он взял меня за плечи – крепко, но не больно.

– Смотри на меня, – приказал тихо. – Только на меня. Ни на что больше. Дыши со мной. Вдох.

Он втянул воздух – медленно, демонстративно, чтобы я видела, как поднимается его грудь.

– Выдох.

Я попыталась. Вдохнула – судорожно, с всхлипом, что застрял где-то в горле. Выдохнула – дрожаще и рвано.

– Ещё раз, – его голос был твёрдым, спокойным, якорем посреди шторма. – Вдох. Выдох.

Я послушалась. Вдох. Выдох. Ещё раз. И ещё.

Медленно – мучительно медленно – лёгкие начали слушаться. Воздух стал проходить глубже. Грудь перестала гореть. Сердце всё ещё колотилось, но уже не так безумно.

Но боль не ушла.

Она оставалась – острая, живая, пульсирующая где-то под рёбрами, там, где ещё час назад было тепло и счастье.

Я уткнулась лицом в его плечо.

Первый всхлип вырвался из меня – громкий, отчаянный – и Лис замер.

– Тихо, – прошептал он быстро, почти испуганно. – Элиза, тихо—

Но я не могла.

Слёзы хлынули потоком, рыдание поднялось из груди – такое сильное, что я задохнулась.

Лис выругался вполголоса, схватил меня за руку и резко потянул к двери.

– Идём.

Он вывел меня из комнаты – быстро, решительно – и едва за нами закрылась дверь, я сломалась окончательно.

Я плакала так, как не плакала, наверное, никогда – безудержно, отчаянно, всем телом. Слёзы лились потоком, горячие и солёные. Я не могла остановиться. Не хотела останавливаться.

Боль выходила наружу вместе с каждым всхлипом, вместе с каждым рваным выдохом, но её не становилось меньше. Она росла, заполняла всё пространство внутри, душила.

Лис притянул меня к себе, прижал мою голову к своей груди, обнял крепко – так, будто пытался удержать меня от распада.

– Тихо, – шептал он мне в макушку. – Элиза, я здесь. Всё будет хорошо. Я обещаю. Я здесь.

Но ничего не было хорошо.

Ничего не будет хорошо.

Потому что я отдала ему часть себя прошлой ночью – часть, которую нельзя вернуть. Не метки, не магию. Что-то другое. Что-то глубже.

И он просто… выбросил это.

Променял на неё.

На королеву.

На ту, кто подходит ему по статусу, по силе, по бессмертию.

Жалкую смертную.

Новая волна слёз хлынула с такой силой, что я не смогла сдержать стон – тихий, жалкий звук, что вырвался из горла помимо воли.

– Нам нужно уходить, – голос Лиса стал жёстче, решительнее. Он взял меня за плечи и отстранил, чтобы посмотреть в глаза. – Прямо сейчас, Элиза. Быстро. Если хочешь вернуться домой…

Дом.

Слово пробило сквозь пелену боли и отчаяния, зацепилось за что-то внутри – за тонкую нить здравого смысла, что ещё не порвалась окончательно.

Дом. Мама. Папа. Хлоя.

Место, где меня любят. Где я не жалкая смертная, а просто Элиза. Где не нужно доказывать, что я чего-то стою. Где мне не будут лгать, играть со мной, ломать сердце.

Я кивнула – резко, отчаянно, всё ещё не в силах выдавить слова.

Лис выдохнул с облегчением.

– Хорошо. Тогда слушай меня внимательно. – Он говорил быстро, тихо, но чётко, чеканя каждое слово. – Ты сейчас идёшь в свою комнату. Одеваешься. Берёшь только самое необходимое – рюкзак, тёплую одежду, всё, без чего не можешь обойтись. Ничего лишнего. Встречаемся у задних ворот через десять минут. Поняла?

Я кивнула снова.

– Десять минут, Элиза. Не больше. Если ты опоздаешь…

Он не закончил фразу. Не нужно было. Я поняла.

Если опоздаю – меня найдут. Остановят. И тогда я не смогу уйти.

Я оттолкнулась от него, вытерла лицо тыльной стороной ладони и побежала.

Босая, в одной простыне, с мокрым от слёз лицом.

Но я бежала.

По коридору – длинному, пустому, залитому утренним светом. Мимо высоких окон, за которыми цвели сады. Мимо картин на стенах и статуй в нишах. Камень под ногами был холодным, почти ледяным, но я не чувствовала боли. Только пустоту.

Добежала до своей комнаты. Ворвалась внутрь, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться.

Десять минут.

У меня есть десять минут, чтобы собраться и уйти из этого проклятого места навсегда.

Я оттолкнулась от двери и огляделась лихорадочным взглядом.

Одежда. Мне нужна одежда.

Бросилась к шкафу, распахнула дверцы. Внутри висели платья – красивые, дорогие, расшитые. Я смела их с вешалок на пол, роясь в поисках чего-то простого, удобного.

Нашла штаны – тёмно-серые, плотные. Тунику – чёрную, с длинными рукавами. Натянула на себя, не глядя в зеркало. Руки дрожали так сильно, что не могла застегнуть пуговицы с первого раза.

Сапоги. Стояли у кровати. Натянула их, зашнуровала кое-как.

Плащ. Висел на крючке у двери. Подарок Морфроста.

Рюкзак. Лежал в углу, там, где я его бросила.

Схватила его, открыла. Фотоаппарат. Он всё ещё был там, обёрнутый в мягкую ткань, целый и невредимый. Я провела пальцами по корпусу – единственная вещь из дома, что осталась.

Всё.

Больше ничего не нужно.

Я не хотела брать ничего, что напоминало бы об этом месте. О нём.

Накинула рюкзак на плечо, поправила уцелевшую лямки и выскользнула из комнаты.

Коридоры всё ещё были пусты. Слуги, видимо, ещё не проснулись, или занимались делами в других частях дворца. Хорошо. Никто не остановит, не спросит, куда я иду.

Я бежала – быстро, но тихо, стараясь не стучать сапогами по камню. Петляла по коридорам, спускалась по лестницам, пробиралась через залы.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь дворец.

Наконец добралась. Тяжёлая дубовая дверь, обитая железом. За ней – двор, конюшни, а дальше – лес.

Свобода.

Толкнула дверь. Она подалась со скрипом, пропуская внутрь порыв теплого воздуха и кружащие лепестки цветов.

Лис уже ждал.

Он стоял у ворот, держа под уздцы двух лошадей – обе оседланы, готовы к дороге. Увидев меня, он кивнул коротко.

– Вовремя. Молодец. – Подвёл ко мне гнедую кобылу. – Садись. Быстро.

Я схватилась за седло, вставила ногу в стремя и с трудом забралась наверх. Руки всё ещё дрожали. Взяла поводья, сжала их так сильно, что костяшки пальцев побелели.

Лис вскочил на своего жеребца легко, одним движением, развернул его к воротам.

– Поехали.

Я пришпорила кобылу.

И мы помчались.

Прочь от дворца.

Прочь от боли.

Прочь от него.

Копыта стучали по зеленой траве, ветер бил в лицо, жёг щёки, сдувал слёзы, что всё ещё текли.

Но я не оглядывалась.

Ни разу.

Потому что оглядываться было не на что.

Меня ничего не держало.

Ничего.

И мне нужно было уйти.

Пока сердце окончательно не разбилось.

***

Мы ехали долго.

Сквозь мёртвые земли, что простирались вокруг, бесконечные и безмолвные.

Сначала весна ещё пыталась цепляться за жизнь – деревья стояли голыми, но в их ветвях чувствовалось ожидание. Земля была влажной, мокрой от талого снега, и кое-где сквозь грязь проступали первые робкие ростки. Воздух пах талой водой, мокрой корой и чем-то зелёным, просыпающимся.

Но чем дальше мы уходили от границ весеннего двора, тем больше мир вокруг погружался в безмолвие.

Деревья становились ниже, искривлённее. Ветви – чёрными, голыми, словно обугленными. Появился снег, сначала тонкими пятнами, потом всё гуще, плотнее, холоднее. Он больше не таял. Он лежал, как саван, укрывая всё живое, душил его под своей тяжестью.

Мы въехали в пограничье.

Место, где весна не доходила. Где время застыло, как вода в проруби, и ждало – чего-то, кого-то, неизвестно.

Здесь не было птиц. Не было зверей. Даже ветер, что гнал нас вперёд, казалось, боялся задержаться слишком долго. Он свистел между стволами – тонко, жалобно, словно плакал по тем, кто когда-то здесь жил и больше не вернётся.

Я ехала, и с каждым ударом копыт мир становился всё более мёртвым.

Лес превратился в кладбище.

Деревья стояли, как скелеты – чёрные, изломанные, с ветвями, что тянулись к небу, точно просили пощады. Кора отслаивалась лохмотьями, обнажая мёртвую древесину. Корни торчали из-под снега, как кости, выброшенные из могилы.

Снег здесь был не белым. Он был серым, грязным, с вкраплениями чего-то тёмного – пепла? золы? – будто небо когда-то горело и осыпалось на землю хлопьями смерти.

Холод здесь был другим.

Не таким, как во владения Морфроста – чистым, острым, обжигающим. Нет. Этот холод был гнилым. Он проникал под кожу медленно, методично, въедался в кости и оставался там, тяжёлым грузом, что тянул вниз, на дно, под лёд, под землю.

Я дышала – и воздух резал лёгкие, словно я вдыхала осколки стекла.

Каждый вдох был болью. Каждый выдох – облаком пара, что сразу же замерзал в воздухе и оседал инеем на губах, на ресницах.

Кобыла подо мной дрожала. Её бока вздымались и опускались тяжело, судорожно. Из ноздрей валил густой пар. Копыта проваливались в снег, и она спотыкалась, но шла. Шла, потому что я не давала ей остановиться.

Потому что если остановлюсь – всё рухнет.

Боль. Непонимание. Та картина.

Он целует её.

Руки на её талии. Губы на её губах. Глаза закрыты, будто он наслаждается этим. Будто она – это то, чего он ждал всю жизнь.

А я?

Жалкая смертная.

Слова стучали в висках, пульсировали в такт ударам копыт, резонировали в груди, где вместо сердца была рана – рваная, кровоточащая, зияющая.

Я думала, что после всех меток, после всей боли, которую я пережила, ничто уже не сможет ранить меня так глубоко.

Я ошибалась.

Потому что метки – это была физическая боль. Она обжигала, царапала, впивалась, но она проходила.

А это?

Это было как если бы кто-то взял моё сердце, положил его на ладонь и медленно, не спеша, сжал пальцы.

И я чувствовала, как оно лопается. Как из него вытекает что-то тёплое, живое, настоящее. Как на его месте остаётся пустота – холодная, тёмная, голодная.

Слёзы текли по щекам. Я не вытирала их. Они замерзали на коже, превращаясь в ледяные дорожки, и каждая жгла сильнее, чем огонь.

Ветер бил в лицо, сдувал волосы, хлестал по глазам. Я зажмурилась, но картина всё равно была там, под веками – яркая, чёткая, невыносимая.

– Элиза.

Голос Лиса вырвал меня из забытья.

Я подняла голову, моргнула, прогоняя ледяные слёзы.

Он остановился впереди, развернул жеребца ко мне. Лицо его было напряжённым, бледным. Глаза – янтарные, яркие на фоне мёртвого леса – смотрели на меня с чем-то похожим на беспокойство.

– Слезай, – сказал он негромко. – Нам нужен привал.

Я хотела возразить. Сказать, что нужно ехать дальше. Что погоня может быть уже за нами. Что каждая потерянная минута – это ещё один шанс для Верены найти нас.

Но когда открыла рот, голоса не было.

Горло было сухим, обожжённым холодным воздухом. Губы потрескались. Я не могла говорить.

Я просто кивнула.

Лис спешился – лёгким, плавным движением, словно его тело не знало усталости. Привязал жеребца к ближайшему мёртвому стволу, подошёл ко мне.

Я попыталась сползти с седла.

Ноги не слушались.

Они были не моими. Чужими. Ватными. Я не чувствовала их ниже колен – только тупую, ноющую боль, что разливалась от бёдер до пяток.

Я оттолкнулась от седла, попыталась встать на землю – и ноги подкосились.

Мир качнулся. Снег стремительно приблизился.

Но я не упала.

Лис подхватил меня – одной рукой под локоть, второй – за талию – удержал, пока я не нашла равновесие. Или подобие равновесия.

– Тихо, – пробормотал он. – Я тебя поймал.

Я оперлась на него тяжело, неловко, чувствуя, как всё тело протестует. Мышцы горели. Спина была одним сплошным узлом боли. Руки дрожали так сильно, что я не могла их контролировать.

Лис помог мне дойти до поваленного дерева. Смахнул снег ладонью, обнажив тёмную, влажную кору.

– Садись.

Я опустилась. Не села – упала. Тяжело, с облегчением, чувствуя, как всё тело сдаётся разом.

Дерево было холодным. Холод пробирался сквозь плащ, сквозь штаны, въедался в кожу. Но я была слишком измотана, чтобы это имело значение.

Я обхватила себя руками, сжалась в комок, пытаясь сохранить хоть немного тепла.

Лис достал из седельной сумки фляжку, присел рядом на корточки, протянул мне.

– Пей.

Я взяла фляжку дрожащими пальцами – они не слушались, соскальзывали с холодного металла. Подняла её к губам, сделала глоток.

Вода была ледяной, с металлическим привкусом, резала горло, как нож. Но я пила жадно, большими глотками, не в силах остановиться.

Лис перехватил фляжку.

– Медленно. Захлебнёшься.

Я кивнула, вытерла рот тыльной стороной ладони. На коже остались ледяные капли.

Лис отошёл к лошадям, проверил подпруги, снял с них седельные сумки, дал им передохнуть. Потом вернулся, сел рядом на ствол, вытянул ноги.

Мы сидели в тишине.

Абсолютной. Мёртвой.

Здесь не было звуков.

Ни шороха листьев – потому что листьев не было.

Ни пения птиц – потому что птицы не прилетали сюда.

Ни треска веток под лапами зверей – потому что звери обходили это место стороной.

Даже ветер, что гнал нас сюда, стих. Замер. Словно боялся нарушить покой мёртвых.

Снег лежал толстым, плотным покровом – нетронутым, девственным. Наши следы были первыми, что нарушили его. И от этого было ещё страшнее.

Будто мы вторглись туда, где не должны были быть.

– Где мы? – спросила я хрипло, и голос прозвучал чужим, далёким.

– На границе, – ответил Лис, не глядя на меня. – Между весной и ничем.

Я нахмурилась.

– Ничем?

Он кивнул, глядя вперёд, на мёртвый лес.

– Здесь нет двора. Нет власти. Нет магии. – Он провёл ладонью по стволу, на котором сидел, и кора осыпалась под его пальцами, превращаясь в труху. – Это место умерло давно. После падения домов. И больше не воскреснет.

Его голос был тихим, ровным, но в нём звучало что-то тяжёлое, давящее.

Я посмотрела на него – на его профиль, на напряжённую челюсть, на глаза, что смотрели куда-то вдаль.

– Покажи руку, – попросил он вдруг.

Я вздрогнула, вырванная из своих мыслей.

– Что?

– Руку, – повторил он, поворачиваясь ко мне. – Покажи.

Я медленно протянула правую руку.

Он взял её за запястье – осторожно, но крепко – повернул ладонью вверх. Провёл пальцами по коже – там, где вчера вилась серебристая метка.

Ничего.

Гладкая кожа. Бледная, холодная, с синими венами, что проступали под поверхностью.

Лис замер. Пальцы его сжались вокруг моего запястья – не больно, но ощутимо.

Он поднял взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло удивление.

– Все? – спросил он тихо.

Я кивнула, сглотнув ком в горле.

– Все шесть.

Он медленно отпустил мою руку, откинулся назад, оперся ладонями о ствол.

На лице промелькнуло что-то – понимание? облегчение? – но оно быстро исчезло, сменившись напряжённостью.

– Значит, сдержал слово, – пробормотал он себе под нос.

Слова вырвались из меня прежде, чем я успела их остановить:

– Зато после пошёл целовать королеву.

Голос прозвучал зло, горько, будто я выплюнула яд, что копился внутри.

Лис посмотрел на меня – долго, изучающе. Потом на губах его появилась кривая усмешка.

– Это сыграло нам на руку, – сказал он спокойно.

Я вздрогнула, не веря своим ушам.

– Что?!

Лис откинулся на спину, сложив руки за головой, глядя в серое небо.

– Хотел того король зимы или нет, – произнёс он ровно, – но его выходка позволила нам сбежать.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри всё сжимается от злости.

– Ты серьёзно? – процедила я сквозь зубы. – Он целовал её! А ты говоришь, что это нам помогло?!

Лис повернул голову, посмотрел на меня.

– Верена, – сказал он медленно, – давно тайно влюблена в Морфроста. – Он усмехнулся. – Или ей так кажется. Сложно сказать, что там у неё в голове. Но король зимы для неё – неприступная крепость. Вечная недосягаемость. То, что она хотела получить столетиями. – Он сделал паузу. – И в то мгновение, когда он её поцеловал… для неё всё остальное стало неважным.

А она, между прочим, пришла забрать тебя. Несмотря на их договор.

Сердце ёкнуло.

– Какой договор?

Лис поднял бровь, словно удивился.

– О, ты разве не знаешь? – Усмешка стала шире. – Морфрост не сказал?

Я покачала головой, чувствуя, как внутри поднимается что-то холодное, тяжёлое.

Лис провёл рукой по лицу, будто собираясь с мыслями.

– Когда ты пришла в Подгорье, – начал он медленно, – ты уже была связана контрактом с Морфростом. А по нашим законам тот, кто связан контрактом с одним из королей, не может заключить новый. Не имеет права. Это нарушение. Объявление войны.

Я нахмурилась.

– Поэтому, – продолжил Лис, – Она должна была получить разрешение от того, кто владел тобой первым.

Дыхание перехватило.

– От Морфроста?

– Именно, – подтвердил Лис. – Она связалась с ним. И он дал разрешение.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, давящие.

Я смотрела на Лиса, чувствуя, как внутри что-то проваливается.

– Почему? – прошептала я. – Зачем он разрешил ей играть со мной?

Лис пожал плечами.

– Не знаю. Может, думал, что ты справишься. Может, хотел проверить тебя. – Он сделал паузу. – А может, просто не мог отказать королеве весны без веской причины. Отказ был бы оскорблением. Политика. Игры. Всё как всегда.

Я обхватила себя руками, чувствуя холод.

– И что он поставил условием?

Лис посмотрел мне прямо в глаза.

– Что Верена не будет претендовать на тебя. Ни при каких условиях. – Голос стал жёстче. – Она могла играть, испытывать тебя сколько угодно. Но в конце – ты возвращаешься к нему. Без исключений. – Он сжал челюсти. – Это было его единственное требование. И Верена согласилась.

– Подожди, – прошептала я, поднимая взгляд на Лиса. – Тогда как она смеет на меня претендовать? Притом я не проиграла. Я не влюбилась в фейри.

Лис издал короткий смешок, полный скептицизма.

– Продолжай себе врать, девочка.

Я выпрямилась, чувствуя, как внутри поднимается злость, смешанная с непониманием.

– Хорошо, даже если и влюбилась… Ты сам сказал – Верена не может претендовать на меня. По договору. – Я махнула рукой в сторону, откуда мы пришли. – А Морфрост меня отпустил. Снял метки. Я свободна! – Голос сорвался. – Так зачем нам бежать?! От кого?!

– Потому что Верена передумала, – сказал он устало.

Я замерла.

– Что?

Лис встал, отошёл на несколько шагов, скрестив руки на груди.

Верена решила, что ты – давление на Морфроста. Рычаг. Способ контролировать его. – Он сжал кулаки. – И решила оставить тебя себе. Обмануть Короля зимы. Нарушить договор.

Я молчала, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

– А дальше, – продолжил Лис тише, – я не знаю, что произошло. Может, он пытался её отговорить. Может, торговался. Может, угрожал. – Он посмотрел на меня. – Но в итоге… мы увидели то, что увидели.

Он целует её.

Руки на её талии.

Будто она – это всё, что ему нужно.

Слёзы прорвались снова, покатились по щекам – горячие, жгучие.

Я сидела, обхватив себя руками, чувствуя, как холод пробирается всё глубже, всё больнее.

– Я не понимаю, – прошептала я.

– Я тоже, – признался он. – Но сейчас это не важно.

Он вернулся, присел рядом, потянулся к сумке.

Я хотела отвлечься. Забыть. Хоть на секунду перестать думать о том, что осталось позади. Моё сердце разбито, мир рухнул – но я всё ещё здесь. Всё ещё дышу. И мне нужно было за что-то ухватиться. За что-то, кроме боли.

– Как ты освободился? – спросила я, глядя на его шею.

Там, где вчера был ошейник, кожа была красной, воспалённой, с глубокими отметинами – будто железо впивалось в плоть сто лет и оставило свой след навсегда.

Лис замер. Рука, что тянулась к сумке, сжалась.

– Не важно, – ответил он коротко, не глядя на меня.

– Лис…

– Не важно, Элиза, – повторил он жёстче, и в голосе прозвучало предупреждение.

Я допила воду и потянулась к сумке, чтобы убрать фляжку. Она выскользнула из пальцев и упала внутрь с тихим звоном – стекло о стекло. Я замерла, медленно раздвинула края и перестала дышать.

На дне сумки, лежали четыре маленьких флакона.

Стеклянные. Изящные. Каждый – со своим узором, выгравированным на поверхности.

Один – с резными листьями, обвивавшими горлышко, как виноградная лоза.

Второй – с языками пламени, что взметались вверх, словно застывшие в танце.

Третий – с падающими листьями, что кружились вниз, к самому дну.

Четвёртый – со снежинками, что сверкали на стекле, будто вырезанные изо льда.

Но внутри всех четырёх была одна и та же жидкость.

Кровь.

Алая. Яркая. Живая.

Она пульсировала слабым светом, переливалась, будто в ней билось чьё-то сердце.

Я медленно выпрямилась, не сводя взгляда с флаконов.

– Что это?

Лис открыл глаза, посмотрел на сумку, на флаконы, потом на меня.

И губы его изогнулись в усмешке.

– Кровь, – ответил он беззаботно, будто это была самая обычная вещь на свете. – Для ритуала.

Сердце забилось чаще.

– Для какого ритуала?

Он потянулся к сумке, достал флаконы, выложил их на ладонь. Покатал один между пальцами, поднял на свет.

Кровь внутри всколыхнулась, забурлила.

– Для того, что сделает меня королём, – сказал он просто.

Я уставилась на него, чувствуя, как внутри поднимается что-то холодное, тревожное.

– Лис…

Он посмотрел на флаконы, потом на меня.

– Что? – В его глазах плясали огоньки – что-то между безумием и ликованием. – Ты думала, я шутил тогда?

Я молча кивнула, не в силах оторвать взгляд от алой крови, что светилась в его ладони. Он говорил об этом не так давно… Я не верила, что он действительно…

Лис откинулся назад, оперся одной рукой о ствол.

– Это кровь четырёх дворов. – Он указал на каждый флакон по очереди. – Не спрашивай, как я их добыл. Это заняло столетия. Подкуп. Шантаж. Кража. – На лице мелькнула кривая усмешка. – Один раз даже пришлось спасти жизнь Оберону – королю лета. Идиот до сих пор не понимает, зачем мне была нужна его кровь.

Я слушала, затаив дыхание, чувствуя, как с каждым его словом внутри растёт тревога.

– Ритуал, – продолжил он, – требует согласия четырёх дворов. Не словами. Не договорами. А кровью. – Он покатал флакон с листьями между пальцами. – Я окроплю ею землю падших домов. Это будет символом того, что четыре двора признают право нового короля встать во главе пятого.

– А потом? – прошептала я.

Лис достал из-за пазухи ещё один флакон. Больше, чем остальные. Тёмное стекло, почти чёрное, с серебряной пробкой.

Внутри была кровь.

Но не алая.

Серебристая и чёрная. Смешанные. Переливающиеся, будто ртуть.

Я ахнула, узнавая.

– Потом, – сказал он тихо, – я пролью кровь падших.

Он посмотрел на флакон, и в глазах его мелькнуло что-то тёмное, болезненное. Потом спрятал флакон обратно.

– И в конце, – продолжил он, – я произнесу слова. Древние слова. Забытые. Они призовут магию падших домов. И если всё будет сделано правильно… – Он поднял взгляд на меня. – Земля примет меня. И я стану королём.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха.

– Но ты говорил… что нужна жертва, – выдавила я.

Лис кивнул.

– Да. Нужна.

– Какая?

Он помолчал. Потом на лице его появилась усмешка – и в ней было что-то страшное.

– Я, – ответил просто. – Жертва – это я.

Сердце остановилось.

– Что?

Он встал, начал ходить взад-вперёд, скрестив руки на груди

– Ритуал требует, чтобы тот, кто просит корону, отдал за неё самое ценное, – объяснил он, и голос звучал ровно, будто говорил о погоде. – Помнишь слова из текста? "Не кровью плоти, но кровью духа. Не силой взятой, но силой…" – Он сделал паузу, и взгляд стал жёстче. – Тогда я не понял этого слова. Думал – "отданной". Или "принесённой в жертву". – Он усмехнулся горько. – Но теперь я знаю, что оно значит.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается холодный страх.

– Что?

Лис остановился, посмотрел мне прямо в глаза.

– "Отречённой", – произнёс он тихо. – Сила, от которой отрёкся. Жизнь, которую отдал добровольно. – Он сделал шаг ближе. – Для кого-то это власть. Для кого-то – любовь. Для меня… – Пауза. – Это жизнь.

Я вскочила, и мир качнулся.

– Ты собираешься убить себя?! – выдохнула я, и голос сорвался на крик.

Лис поднял руку, останавливая меня.

– Не совсем, – сказал он. – Я должен умереть. Но не до конца. – Он достал мятые листки из кармана, развернул один, показал мне руны. – Смерть и возрождение. Старое должно уйти, чтобы пришло новое. – Он провёл пальцем по символам. – Помнишь? "Только тот, кто отдаст то, что дороже жизни. Только тот, кто разорвёт себя добровольно."

Я покачала головой, чувствуя, как дыхание сбивается.

– Ты тогда не смог перевести дальше, – прошептала я. – Говорил, что слово не переводится.

Лис кивнул.

– Да. Говорил. – Он посмотрел на листок, и в глазах его плеснуло что-то тёмное. – "Станет пустотым, чтобы другой стал целым". "Умрёт, не умирая". – Он рассмеялся коротко, зло. – Тогда я думал, что это просто метафора. Красивые слова. Поэзия древних.

Он поднял взгляд на меня.

– Но теперь я понимаю, – сказал он тихо. – Это не метафора. Это инструкция. – Он сжал листок в кулаке. – Я должен умереть как раб. Отдать жизнь, которую прожил. Стать пустым. – Пауза. – И тогда земля наполнит меня. Воскресит. Сделает королём.

Я покачала головой, чувствуя, как страх превращается в отчаяние.

– Это безумие, – прошептала я. – Должен быть другой способ.

Лис усмехнулся горько.

– Если бы был, я бы его нашёл, – сказал он. – Я искал. Годами. Перечитывал эти проклятые книги сотни раз. Пытался найти лазейку. Обойти. – Он швырнул бумагу на землю. – Но ритуал не обманешь. Он требует жертвы. Смерти. – Он посмотрел на меня. – Моей смерти.

Грудь сжалась так, что стало больно дышать.

– А если не сработает? – выдавила я. – Если ты просто умрёшь? Навсегда?

Лис пожал плечами.

– Тогда умру, – сказал он просто. – Но хотя бы попробую. – Он наклонился, поднял листок, сунул обратно в карман. – Лучше умереть в попытке стать королём, чем жить рабом до конца дней.

Слова повисли в воздухе – тяжёлые, неотвратимые.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри всё сжимается.

– Но ведь другие пытались, – прошептала я. – Ты сам говорил. Многие приходили сюда. – Я посмотрела на него. – Почему у них не получилось?

Лис усмехнулся – горько, зло.

– Потому что они приносили в жертву других, – сказал он просто.

Он сел на камень, устало провёл рукой по лицу.

– Все, кто приходил сюда до меня, думали так же, как я поначалу, – объяснил он медленно. – "Не кровью плоти, но кровью духа". Они решили, что нужна жертва. Чья-то жизнь. Чья-то смерть. – Он посмотрел на меня. – Поэтому приводили с собой рабов. Пленников. Врагов. Убивали их на алтаре. Проливали их кровь. – Пауза. – И ничего не происходило.

Дыхание перехватило.

– Почему?

Лис поднял взгляд, и в глазах его плеснуло что-то острое, опасное.

– Потому что жертва должна быть твоей, – сказал он тихо. – Не чужой. Твоей. – Он сжал кулаки. – Ритуал требует, чтобы тот, кто просит корону, отдал себя. Не кого-то другого. Не раба. Не пленника. – Голос стал жёстче. – Себя. Свою жизнь. Свою душу.

Я молчала, чувствуя, как холод пробирается всё глубже.

– "Только тот, кто отдаст то, что дороже жизни", – процитировал Лис. – Не "отберёт у другого". Не "принесёт чужую жертву". – Он усмехнулся. – Отдаст. Сам. Добровольно. – Пауза. – Поэтому у них не сработало. Земля не приняла чужие жертвы. Она ждала, что они отдадут себя. Ну и плюс у них не было крови падших, и крови четырех дворов.

Слова повисли в воздухе – тяжёлые, неотвратимые.

Я посмотрела на него.

– А ты готов?

Лис кивнул медленно.

– Да, – сказал он просто. – Я готов. Давно.

Я хотела схватить его за плечи, встряхнуть, заставить остановиться. Заставить понять, что это безумие. Что он нельзя просто… умереть. Даже ради короны. Даже ради свободы.

Но я не сдвинулась с места.

Потому что это был его выбор. Его жизнь. Его мир, в котором я – лишь мимолётная гостья. Кто я такая, чтобы останавливать того, кто столетиями шёл к этому?

Он отошёл к лошадям, проверил подпруги.

– Нам нужно ехать, – сказал. – До заката несколько часов. Сначала отправлю тебя домой, а потом нужно провести ритуал, когда солнце коснётся горизонта. Когда магия будет на пике.

Я медленно подошла к кобыле, взобралась в седло.

Несколько часов. Всё, что у нас осталось.

А потом я вернусь в мир, где его никогда не существовало. А он станет тем, кем никогда не был. Мы оба умрём сегодня.

***

Снег под копытами становился всё тоньше. Серее. Он больше не хрустел – он оседал, превращаясь в пыль, в прах.

А потом снег закончился.

И начался пепел.

Он падал с неба – неспешно, беззвучно, словно небо плакало пеплом вместо слёз. Серые хлопья кружились в воздухе, оседали на плечах, на волосах, на гриве лошадей. Они были лёгкими, почти невесомыми, но их было так много, что воздух казался густым, вязким, трудным для дыхания.

Я подняла голову, посмотрела на небо.

Оно было серым. Тяжёлым. Низким. Облака ползли неспешно, беспощадно, будто накрывали землю саваном, готовясь похоронить её навсегда.

Солнце пробивалось сквозь них бледным, больным светом – таким слабым, что оно не согревало. Оно только освещало.

И то, что я увидела, заставило меня замереть.

Впереди, сквозь пелену пепла, проступали руины.

Не просто руины.

Останки величия.

Когда-то здесь стояли замки.

Огромные. Величественные. Неприступные.

Я видела их силуэты – высокие башни, что теперь торчали из земли, как сломанные зубы. Разрушенные стены, что тянулись на километры, изломанные, обугленные, покрытые трещинами. Арки, что когда-то поддерживали своды тронных залов, теперь лежали разбитыми на куски, поросшие серым мхом.

Камни.

Тысячи камней.

Они усеивали землю, насколько хватало глаз – огромные, потрескавшиеся, с выгравированными рунами, что почти стёрлись от времени. Некоторые лежали грудами, будто их швырнули великаны в приступе ярости. Другие стояли – одинокие, покосившиеся, готовые рухнуть в любой момент.

Я медленно осмотрелась.

Это было не просто поле.

Это было кладбище цивилизации.

Место, где когда-то жили короли и королевы. Где звучала музыка. Где смеялись дети. Где магия текла по венам земли, как кровь.

А теперь?

Пепел.

Руины.

Забвение.

Мы въехали в сердце мёртвых земель, и я почувствовала, как внутри что-то сжимается – холодное, тяжёлое, давящее.

Сколько фейри погибло здесь?

Сколько жизней оборвалось в одно мгновение?

Сколько любви, надежды, мечтаний превратилось в пепел, что теперь падал с неба?

Мы ехали, и вдруг земля под копытами изменилась.

Она стала неровной. Бугристой.

Я посмотрела вниз – и сердце ёкнуло.

Холмы.

Десятки, сотни холмов, что тянулись вперёд, насколько хватало глаз.

Но это были не обычные холмы.

Это были могилы.

Массовые захоронения тех, кто пал в той войне.

Земля здесь была темнее, плотнее, словно пропитанная кровью. Трава не росла. Деревья не пробивались сквозь почву. Только пепел оседал на поверхности – медленно, как саван.

Копыта лошадей проваливались в мягкую почву, и с каждым шагом из-под земли проступало что-то.

Обломки.

Я увидела край доспеха – почерневшего, изъеденного ржавчиной. Он торчал из холма, будто пытался вырваться наружу.

Потом – обломок меча, наполовину погружённый в землю.

Потом – череп.

Он лежал на поверхности, пустыми глазницами смотря в небо. Челюсть отсутствовала. Кости потрескались, покрылись мхом.

Я отвела взгляд, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Но черепов было больше.

Намного больше.

Тысячи.

Тысячи мертвецов, что лежали здесь, непогребённые, забытые.

Я сглотнула, чувствуя, как горло сжимается.

– Лис… – прошептала я.

Он не ответил. Просто продолжал ехать – размеренно, осторожно, будто боялся потревожить покой мёртвых.

Копыта лошадей стучали по земле – глухо, тяжело. Иногда раздавался хруст – кость ломалась под весом, превращаясь в пыль.

Я зажмурилась, но звук не исчезал.

Хруст.

Снова.

И снова.

Будто сама земля напоминала мне: ты идёшь по могилам. По тем, кто был до тебя. И кто будет после.

Мы ехали через поле битвы – молча, не торопясь.

Пепел продолжал падать.

Небо ползло ниже, тяжелее.

Солнце клонилось к горизонту – неумолимо, неотвратимо.

А впереди, сквозь пелену пепла, проступало что-то новое.

Камни.

Огромные. Высокие. Они стояли кругом – идеальным, ровным, словно кто-то выложил их с математической точностью.

Я подняла взгляд, и дыхание перехватило.

Это был не просто круг.

Это был портал.

Или то, что от него осталось.

Камни были покрыты рунами – древними, светящимися тусклым серебристым светом. Некоторые руны почти стёрлись, другие ещё пульсировали, словно внутри них билось сердце.

В центре круга стояла арка – высокая, изящная, из чёрного камня, что сверкал, как обсидиан. Сквозь неё было видно небо – такое же серое, тяжёлое, безжизненное.

Но что-то в воздухе здесь было другим.

Он вибрировал. Дрожал. Будто невидимая сила пульсировала внутри круга, ждала, когда её разбудят.

Лис остановился в нескольких шагах от камней. Спешился. Привязал жеребца к одному из камней.

Я последовала его примеру, соскользнув с кобылы. Ноги дрожали, но я устояла.

Лис подошёл к арке, положил ладонь на холодный камень. Закрыл глаза.

– Здесь, – прошептал он. – Это здесь.

Я хотела спросить, что он имеет в виду, но не успела.

Потому что послышался звук.

Шаги.

Тяжёлые. Ровные. Множественные.

Я обернулась – резко, инстинктивно – и сердце ёкнуло.

Из-за камней, из-за пелены пепла выходили фигуры.

Солдаты.

Двенадцать.

Они были облачены в доспехи – золотые, сверкающие даже в тусклом свете, покрытые резными узорами, что изображали солнце, пламя, жизнь. Их шлемы закрывали лица, оставляя видны только глаза – холодные, безжалостные.

Они шли синхронно, как один организм, и с каждым шагом земля под ними вздрагивала.

Мечи были обнажены. Остриями вниз. Но готовы к удару.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Лис обернулся – не торопясь. Рука его легла на рукоять кинжала.

Солдаты остановились. Выстроились полукругом, блокируя вход в круг.

И за ними, из-за пелены пепла, вышел он.

Высокий. Статный. С прямой спиной и высоко поднятой головой.

Волосы – золотые, длинные, ниспадающие на плечи, словно сотканные из солнечных лучей. Глаза – янтарные, яркие, с огоньками, что плясали в них, словно пламя.

Доспех на нём был не таким, как у его солдат. Он был легче, изящнее, но каждая деталь кричала о власти, о силе, о величии. На груди красовался герб – солнце, охваченное языками пламени.

Лицо – красивое. Идеальное. Резкие черты, точёная челюсть, полные губы, что изогнулись в усмешке.

Но в этой красоте было что-то жестокое. Холодное. Хищное.

Он остановился перед солдатами, скрестил руки на груди.

И посмотрел прямо на меня.

Я узнала его.

Сердце провалилось.

Оберон.

Король лета.