Мир перестал вращаться так же внезапно, как начал, и я почувствовала под ногами твёрдую землю – неровную, покрытую чем-то мягким и влажным. Мох, наверное. Или опавшая листва.

Запах леса ударил в лицо – густой, насыщенный, живой. Влажная земля после дождя, хвоя, прелые листья, что-то цветущее – сладкое и терпкое одновременно.

Я пошатнулась, ноги подкосились, отказываясь держать вес тела. Голова кружилась так сильно, что перед глазами поплыли цветные круги. В ушах звенело пронзительно, оглушающе. Желудок сжался тугим узлом, подкатывая к горлу.

Не успела я упасть, как сильные руки подхватили меня – уверенно, быстро, не давая коснуться земли.

– Эй, тихо, я тебя поймал, всё хорошо, – голос Лиса прозвучал совсем рядом, у самого уха, мягче, чем я когда-либо слышала от него.

Я попыталась встать на ноги сама, оттолкнуть его руки, сказать, что справлюсь, но тело не слушалось. Колени подогнулись снова, мир закачался, поплыл.

Лис не стал ждать. Подхватил меня на руки – одна рука под коленями, вторая под спиной – движение плавное, отработанное, словно поднял не человека, а что-то невесомое, лёгкое как пух.

– Что ты… я сама… – попыталась возразить я слабо, голос вышел хриплым, едва слышным.

– Ты едва стоишь, – перебил он мягко, но твёрдо, не терпящим возражений тоном. – Не спорь. Сейчас донесу, а там сама решишь, хочешь ли свалиться мне под ноги или нет.

Я не стала спорить. Не было сил. Не было желания. Не было ничего, кроме усталости – такой глубокой, всепоглощающей, что казалось, она проникла в самые кости, в самую душу.

Я прижалась к его груди, чувствуя через тонкую ткань потёртой туники тепло его тела – живое, настоящее, греющее лучше любого огня. Слушала, как ровно бьётся его сердце под ухом – спокойно, размеренно, убаюкивающе.

Закрыла глаза, и мир сузился до этого – до тепла, до сердцебиения, до запаха дыма и леса, что исходил от него.

Холод всё ещё сидел глубоко внутри – в костях, в мышцах, в самой крови. Река не отпускала. Ледяные пальцы её вод всё ещё сжимали грудь, не давая вдохнуть полной грудью.

Я дрожала – мелко, неконтролируемо, всем телом сразу. Зубы стучали друг о друга так сильно, что челюсть болела, мышцы лица свело судорогой.

Лис шёл быстро, уверенно. Я слышала, как хрустят под его ногами ветки, как шелестит примятая листва, как тихо звенит что-то металлическое – на поясе, наверное, кинжалы или амулеты.

Потом шаги стали глуше, изменились – деревянный настил под ногами. Крыльцо.

Скрип петель – старых, не смазанных, но надёжных.

Запах изменился мгновенно – ворвался целым потоком, накрыл с головой.

Дым от очага – не едкий, а приятный, пряный. Сушёные травы – мята, лаванда, что-то ещё, чего я не могла определить. Воск от свечей. Старое дерево. Книги – тот особенный запах пожелтевших страниц и кожаных переплётов. И ещё что-то неуловимое – магия, что ли. Древняя, спокойная, домашняя.

– Сейчас, потерпи ещё немного, почти пришли, – пробормотал Лис тихо, почти нежно, как успокаивают напуганного ребёнка.

Он прошёл несколько шагов внутрь, остановился. Опустил меня осторожно – не бросил, не поставил на ноги, а именно опустил, усаживая на что-то твёрдое. Стул.

Я открыла глаза, но не успела толком осмотреться – он сразу же накинул мне на плечи что-то тяжёлое, мягкое, хранящее его тепло. Плащ. Его плащ, пахнущий дымом костров, лесной хвоей, дорогами и ветром.

– Сиди, не вставай, – голос стал чуть строже, но всё так же мягко. – Сейчас разожгу огонь как следует, согреешься.

Я обняла себя руками, стараясь удержать тепло плаща, кутаясь в него, как в кокон. Дрожь не проходила. Зубы продолжали выбивать дробь, которую я не могла остановить.

Только сейчас, сидя на стуле в чужом доме, я почувствовала – по-настоящему почувствовала – как выгляжу.

Мокрая с головы до ног. Платье – если эти лохмотья ещё можно так назвать – разорвано, свисает клочьями. Одна грудь почти обнажена – я инстинктивно прижала руку к вырезу, собрать остатки ткани вместе. Волосы мокрые, спутанные, прилипли к лицу, к шее, к плечам, капают на пол.

Стыд обжёг изнутри – острый, жгучий, унизительный.

Я сидела здесь, в доме человека, который трижды спасал мне жизнь, выглядя как… как жертва. Как избитая, изнасилованная почти, выброшенная в реку жертва.

Слёзы подступили к горлу, но я сглотнула их, зажмурившись.

Не сейчас. Не здесь. Не при нём.

Я подняла взгляд, заставляя себя осмотреться, отвлечься хоть на секунду от стыда, что душил не хуже Оберона.

И забыла, как дышать.

Это была не хижина. Не избушка. Не маленькая лесная лачуга, какой она казалась снаружи.

Это было… невозможное пространство.

Комната была огромной – размером с парадный зал. Высокие потолки терялись в полумраке, и с массивных балок свисало всё: связки трав, гирлянды светящихся бутылочек, ловцы снов, сотни колокольчиков и амулетов, что тихо позвякивали, создавая мелодию защиты.

Стены исчезали под полками, заваленными склянками, свитками, книгами в потёртых переплётах. Между ними висели гобелены с рунами и изображениями драконов, зеркала в резных рамах множили свет очага.

Оружие – мечи, кинжалы, луки – висело не для красоты, все клинки блестели, рабочие и смертельные. Пол, натёртый до блеска, покрывали разноцветные ковры из разных времён и земель.

Очаг из грубого камня, покрытого копотью веков, занимал половину стены, в нём весело потрескивал огонь, над пламенем висел котелок с паром. Мебель эклектичная – массивный стол, заваленный книгами и картами, с воткнутым кинжалом, стулья все разные, кровать с резными столбиками тонула под горой подушек, балдахин, расшитый звёздами, создавал уютное гнездо.

Вдоль стен громоздились сундуки с резьбой и рунами, и повсюду – вещи: статуэтки, светящиеся кристаллы, черепа с резьбой, перья в вазах, маски, куклы, музыкальные инструменты. Триста лет жизни, триста лет собирания всего, что плохо лежало. Коллекция. Сокровищница. Логово.

Дом.

Огонь в очаге разгорелся ярко, тепло ударило волной – мягкой, обволакивающей, проникающей под одежду, под кожу, добирающейся до замёрзших костей.

Лис выпрямился, отряхнул руки от золы, обернулся ко мне.

Рыжие волосы растрепались ещё больше, одна прядь упала на глаза – он сдул её, привычным жестом, не поднимая руки.

– Добро пожаловать в мой скромный дом, – сказал он с лёгкой иронией, усмехаясь. – Снаружи выглядит иначе, знаю. Магия пространства. Штука удобная – никто не обращает внимания на покосившуюся избушку в лесу, а внутри… – Он обвёл рукой комнату. – Внутри столько места, сколько душе угодно.

Он подошёл к очагу, снял котелок с крюка, налил в простую глиняную кружку – потёртую, но расписанную тонким узором по краю. Вернулся, протянул мне обеими руками, осторожно, чтобы я не обожглась.

– Вода. Кипячёная. Из ручья, что течёт за домом – чистейшая, между прочим, проточная. – В голосе послышалась извиняющаяся нотка. – Прости, что не могу предложить чай. Травы из наших лесов… они непредсказуемо действуют на людей. Магия в них, понимаешь. Для нас безопасны, а вот для вас… Лучше не рисковать. Но вода точно безопасна. Пей, согреешься.

Я взяла кружку дрожащими руками – пальцы едва слушались, скользили по тёплой глине. Подняла к губам, осторожно сделала маленький глоток.

Горячая. Обжигающе горячая.

Ещё глоток. Ещё.

Тепло разливалось внутри – от горла вниз, в грудь, в живот, растекалось по венам тёплыми ручейками, прогоняя ледяное окоченение реки, возвращая жизнь в замёрзшие конечности.

Лис отошёл к одному из сундуков у стены, присел на корточки, открыл крышку – резную, покрытую рунами. Начал рыться внутри, что-то бормоча себе под нос. Достал сначала полотенце – большое, мягкое, я видела даже отсюда, как оно пушится. Потом одежду.

Не просто туника и штаны.

Полный комплект – нижнее бельё из тонкой ткани, явно женское. Туника тёмно-синяя, из мягкого материала, с изящной вышивкой серебряными нитями по воротнику и манжетам – тонкая работа, дорогая, явно не крестьянская. Штаны из мягкой выделанной кожи, чёрные, с завязками на лодыжках. Пояс кожаный, широкий, с красивой металлической пряжкой. Носки шерстяные, толстые, явно тёплые. И сапоги – из мягкой замши, на низком удобном каблуке, с ремешками.

– Это… – я не нашла слов, уставившись на богатство передо мной. – Откуда у тебя женская одежда?

Он усмехнулся, почесал затылок, растрепав рыжие волосы ещё больше, отчего выглядел моложе, озорнее.

– Триста лет – это долго, знаешь ли. Накапливается всякого. – Он кивнул на одежду. – Этот комплект стащил лет… Сто пятьдесят лет назад, наверное? С пиратского корабля. Капитанша была примерно твоего размера. – Ухмыльнулся шире. – Красивая, кстати. Огненно-рыжая, глаза зелёные, характер – дьявол позавидует. Гонялась за мной потом три года по всем морям, так и не смогла поймать. Я быстрее.

Он подмигнул, развеселившись от воспоминания.

Потом достал из другого сундука маленький флакон – тёмное стекло, затычка из пробки, старый, но целый.

– И вот это возьми, – протянул осторожно, как что-то ценное. – Мазь. Для синяков, ран, ссадин. Заживляет быстро, обезболивает хорошо. Безопасна для людей.

Он направился к двери, но на пороге остановился, обернулся.

Лицо изменилось – стало серьёзным, янтарные глаза потемнели, усмешка исчезла без следа.

– И… прости, – голос стал тише, глуше. – Что не смог раньше. Искал тебя, клянусь. Искал лазейки, способы вытащить из Летнего Двора, пока всё это… – Он показал на меня неопределённым жестом, на мокрую одежду, на разорванное платье, на синяки, что, наверное, проступили уже ярко на бледной коже. – Пока всё это не случилось с тобой. Но Оберон запер тебя слишком хорошо. Магией. Стражей. Я не мог пробиться незаметно, не подняв тревогу. Ждал момента, искал брешь.

Он сглотнул, отвёл взгляд.

– А когда наконец нашёл способ, когда телепортировался… ты уже сама сбежала. – Усмехнулся криво, без веселья, с горечью. – Молодец, кстати. Сильная. Сильнее, чем половина фейри, которых я знаю.

Он вышел, прикрывая дверь тихо, осторожно.

Я осталась одна в огромной, наполненной тишиной и тенями комнате.

Медленно допила воду до последней капли, чувствуя, как тепло окончательно разливается по телу, прогоняя последние остатки речного холода. Поставила кружку на стол – она тихо звякнула о дерево, звук показался оглушительным в тишине.

Встала. Ноги всё ещё подкашивались, но держали – слабо, неуверенно, но держали.

Начала стягивать с себя лохмотья платья. Ткань прилипла к коже – мокрая, холодная, пропитанная речной водой, грязью, кровью. Отдиралась болезненно, царапая свежие ссадины, задевая синяки.

Я стянула всё окончательно и бросила в дальний угол комнаты, подальше от себя, не желая больше видеть эту вещь, прикасаться к ней, вспоминать.

Взяла полотенце. Начала вытираться медленно, методично. Лицо сначала. Шею. Руки. Каждое движение отзывалось тупой болью где-то – то синяк, то царапина, то ссадина.

Отжала волосы – мокрые, спутанные, пахнущие тиной. Вытерла их, насколько могла.

Опустила взгляд на своё тело.

И замерла, глядя на то, что Оберон со мной сделал за такое короткое время.

Синяки везде. Повсюду.

На запястьях – чёткие, тёмные, багровые отпечатки его пальцев, там, где он держал, прижимая к кровати над головой, не давая вырваться. Пять пальцев на каждом запястье, как клеймо.

На бёдрах – ещё отпечатки, такие же чёткие, переходящие из багрового в жёлто-зелёный по краям. Там, где он сжимал, хватал, владел, как своей собственностью.

На шее – красные полосы, тёмные, пугающие, опоясывающие горло почти полностью. Там, где он душил, сжимал, лишая воздуха, жизни, надежды.

Царапины на руках, на ногах – от веток во время погони, от камней в реке, от падений.

Ссадины на коленях – разбиты, кожа содрана, сочится сукровицей.

Я выглядела… избитой. Изнасилованной почти. Сломленной.

Стыд обжёг снова – острее, глубже. Слёзы подступили к горлу, но я сглотнула их яростно, зажмурившись.

Нет. Не сейчас. Не буду. Не при нём.

Я взяла флакон с мазью, открыла пробку. Понюхала осторожно. Пахло травами – свежо, приятно, чуть терпко. Не противно.

Начала мазать – осторожно, лёгкими прикосновениями. На запястья сначала, обводя каждый отпечаток пальца. На бёдра. На шею – это было труднее, больнее. На царапины и ссадины.

Мазь была холодной, приятной на разгорячённой коже. И почти сразу боль начала затихать – сначала острая пульсация сменилась лёгким покалыванием, а потом исчезла совсем, словно её и не было никогда.

Магия. Настоящая, работающая магия.

Надела одежду из сундука. Подошла к одному из зеркал на стене – старое, в резной раме, слегка потускневшее.

Посмотрела на своё отражение.

И не узнала себя.

Я выглядела не как жертва. Не как испуганная девчонка, застрявшая в чужом мире.

Я выглядела как… путешественница. Авантюристка. Та, кто прошла через огонь и воду и выжила. Та, кто не сдалась.

Что-то сжалось в груди – не больно, а тепло.

Я всё ещё здесь. Всё ещё живая. Всё ещё борюсь.

Подошла к двери, открыла её тихо.

– Готова, – позвала негромко.

Лис вошёл сразу, словно ждал у порога. Быстро оглядел меня – взгляд скользнул сверху вниз, оценивающий, но не пошлый, не навязчивый. Просто проверял, что всё в порядке.

Кивнул одобрительно, усмехнулся.

– Отлично сидит. Пиратке бы понравилось. – Усмешка стала шире, озорнее. – Хотя она бы, наверное, попыталась тебя убить за то, что носишь её вещи. Собственница была жуткая.

Потом лицо стало серьёзным, янтарные глаза потемнели.

– Ложись. Спи хотя бы пару часов. Тебе нужно восстановиться.

Я не стала спорить. Потому что он был прав. Потому что усталость накрывала волной, тяжёлой и неумолимой.

Подошла к кровати, легла. Натянула одеяло – мягкое, лёгкое, пахнущее лавандой и чем-то ещё, успокаивающим, убаюкивающим.

Устроилась на боку, лицом к очагу, где пламя плясало весело, отбрасывая тени на стены.

Лис подошёл к огню, подбросил ещё пару поленьев. Пламя вспыхнуло ярче, затрещало громче, выбрасывая снопы искр. Потом он сел на пол рядом с очагом, опёршись спиной о стену, вытянув ноги и скрестив их в лодыжках.

Достал откуда-то из кармана маленький кинжал и кусок светлого дерева. Начал вырезать что-то – медленно, сосредоточенно, с видимым удовольствием. Стружки падали на пол тихо, почти бесшумно.

Я закрыла глаза, слушая звуки хижины, что окружали меня, обволакивали, убаюкивали.

Треск огня – весёлый, живой, тёплый.

Тихое позвякивание амулетов над головой, что покачивались на сквозняке.

Мерное шуршание ножа по дереву – ритмичное, успокаивающее.

Но сон не шёл сразу. Мысли крутились в голове, одна за другой, не давая провалиться в темноту.

– Лис, – позвала я тихо, не открывая глаз.

– М-м? – откликнулся он, не прерывая работу.

Я помедлила, подбирая слова.

– Откуда ты узнал? – Открыла глаза, посмотрела на него через комнату, подсвеченного огнём. – Что Оберон хотел… что он пытался сделать со мной?

Лис перестал вырезать. Положил нож и дерево на пол рядом с собой. Посмотрел на меня – долго, внимательно.

– У меня много информаторов, – сказал он просто, спокойно. – По всем Дворам. Кто-то мне должен – за старые услуги, за спасённые жизни, за украденные секреты. Кто-то просто по дружбе – да, у меня есть друзья, хоть и немного. Кто-то потому, что я когда-то помог, и они не забыли.

Он почесал подбородок.

– Но главное даже не это. – Голос стал тише, задумчивее. – Главное – я слушаю ветер.

Пауза.

– Это фейская магия. Старая. Древняя, из тех времён, когда миры только формировались. Ветер переносит не просто запахи и пыльцу. Он переносит слова. Шёпот. Крики. Клятвы. Проклятия. Всё, что произносится под открытым небом, ветер слышит и несёт дальше. Если знаешь, как слушать – услышишь. Я научился этому ещё совсем молодым, почти мальчишкой. Полезный навык для трикстера, который живёт чужими секретами.

Он встал с пола плавно, подошёл ближе, присел на корточки у края кровати.

– Услышал твой крик сегодня. Твой голос, зовущий помощь. – Лицо потемнело, челюсть сжалась. – Услышал его голос тоже – Оберона. Что он говорил. Как говорил. Интонацию. Слова.

Он замолчал на секунду, глядя в сторону, на огонь.

– Понял сразу, что происходит. Что он делает. Что собирается сделать. – Голос стал жёстче, злее. – Телепортировался мгновенно, не раздумывая. Но опоздал – ты уже сама сбежала к тому времени, когда я прорвался сквозь защиту дворца.

Он посмотрел на меня снова, и в янтарных глазах плескалось что-то тёплое, почти нежное.

– Догнал у реки. В самый подходящий момент, судя по всему. – Усмехнулся слегка, но усмешка вышла кривой, без веселья.

Я кивнула, чувствуя, как горло сжимается от подступающих слёз.

– Спасибо, – прошептала я хрипло. – Снова. Ты продолжаешь спасать меня, а я даже не знаю, как…

– Не нужно, – перебил он мягко, коснувшись моего плеча легко, тепло, успокаивающе. – Не за что благодарить. Я делаю то, что должен. То, что правильно.

Он встал, вернулся к очагу, сел обратно на пол. Поднял нож и дерево, продолжил вырезать.

– Отдыхай. Спи. Я рядом. Никуда не уйду.

Я смотрела на его спину – на рыжие волосы, что отблескивали золотом и медью в свете пламени, на расслабленные, но сильные плечи под потёртой туникой, на уверенные, точные движения рук, вырезающих что-то из дерева.

Благодарность разлилась тёплой волной в груди, смешиваясь с чем-то ещё – с доверием, с привязанностью, с чем-то похожим на… безопасность.

Он единственный, кто не хочет меня использовать. Не хочет ничего взамен. Просто помогает. Рискует жизнью. Снова и снова.

Закрыла глаза, позволяя мыслям течь свободно.

Оберон.

Его лицо всплыло перед внутренним взором – искажённое до неузнаваемости яростью и похотью, красное, с горящими безумным огнём глазами. Руки на мне – жёсткие, собственнические, причиняющие боль. Вес тела, придавливающий к кровати, не дающий вдохнуть. Звук рвущейся ткани. Его дыхание у моей шеи – горячее, учащённое, жадное, животное.

"Ты будешь молить… молить стать моей… умолять о праве быть в гареме…"

Я вздрогнула, зажмурилась сильнее, пытаясь прогнать образ.

Если бы не сбежала…

Что было бы со мной?

Оберон не остановился бы. Я знала это с абсолютной уверенностью. Видела в его глазах – не просто похоть, не просто желание. Одержимость. Ярость. Жажду сломать, подчинить, уничтожить всё, что сопротивляется.

Он бы изнасиловал меня. Прямо там, в его опочивальне, на шёлковых простынях, пропитанных запахом мёда и пряностей, под портретами его предков.

А потом?

Убил бы, чтобы скрыть позор? Заточил в гареме навсегда, превратив в безмолвную куклу, в сломленную игрушку? Или просто выбросил бы, использованную, ненужную больше?

Холод пробежал по спине. От осознания того, как близко я была к краю. Как тонка была грань между жизнью и… чем-то худшим, чем смерть.

Мысли потекли дальше, в другую сторону.

Морфрост.

Сегодня я увидела его вживую. Впервые. Не во сне, не в иллюзии, созданной метками.

В реальности.

И ужаснулась.

Во снах он был кошмаром – холодным, жестоким, беспощадным. Садистом, что наслаждался моим страхом, моей болью, моим бессилием. Хищником, что играл с добычей, прежде чем убить.

Но сны – это сны. Где-то в глубине души я надеялась, что в реальности он окажется… меньше. Слабее. Менее пугающим.

Я ошибалась.

В реальности он был воплощением зимы. Не метафорой. Не сравнением.

Буквально.

Холод, что шёл от него, пронизывал до костей, замораживал воздух в лёгких, останавливал сердце от одного взгляда. Сила, что чувствовалась в каждом его движении – древняя, абсолютная, неумолимая, как смена времён года. Армия за спиной, готовая убивать по одному слову. Магия смерти в руках. Лёд, что расползался от его ног, превращая реку в могилу.

И глаза.

Серебряные, светящиеся, нечеловеческие.

Смотрящие на меня через реку с такой яростью, такой одержимостью, такой… собственничеством, что дыхание перехватило.

"Убери руки от неё."

Он не защищал меня тогда.

Он защищал своё.

Свою добычу. Свой трофей. Свою собственность, на которую никто другой не имеет права.

Как волк, что рычит на других хищников, подошедших слишком близко к его жертве.

Не из доброты. Не из заботы.

Из эгоизма.

Я его. Только его. И он не допустит, чтобы кто-то ещё коснулся меня, забрал, испортил охоту.

И страшнее всего было то, что часть меня – тёмная, постыдная, которую я ненавидела – откликнулась на этот взгляд.

Что-то внутри трепыхнулось, отозвалось, потянулось к нему, как мотылёк к пламени.

Метки. Это метки делают со мной это. Меняют. Искажают. Заставляют хотеть того, чего я не должна, не могу, не хочу хотеть.

Магия.

Только магия.

Не я.

Но мысль всё равно пришла – предательская, соблазнительная:

Если бы он победил сегодня… игра закончилась бы.

Я его. Навсегда.

Не нужно больше бежать. Бояться. Терпеть боль.

Просто… сдаться.

Я зажмурилась сильнее, прогоняя мысль.

Нет.

Это не я. Это магия говорит. Метки, что меняют меня изнутри.

Я вернусь домой. Обязательно вернусь.

К маме. К Хлое. К своей жизни.

Даже если часть меня останется здесь. С ним. Навсегда.

Слёзы выступили внезапно – горячие, жгучие, предательские, неудержимые. Потекли по вискам, намочили подушку под головой, оставляя тёмные пятна на ткани.

Я плакала тихо – беззвучно, сдавленно, стараясь изо всех сил, чтобы Лис не услышал, не обернулся, не увидел меня вот такой – слабой, сломленной, напуганной.

Плакала от страха – всепоглощающего, парализующего. От усталости – физической и душевной, что накопилась за эти дни. От боли – не только от синяков и ран, но от той, что была глубже, внутри, в самой душе.

От всего, что пережила за эти дни. От осознания, что впереди ещё четыре ночи, четыре дня – и каждый может стать последним.

От того, что не знала, кем стану, когда всё это закончится. Если вообще выживу. Если вообще доберусь до Врат. Если вообще вернусь домой.

Шаги – тихие, почти бесшумные, мягкие, как у кошки.

Кровать прогнулась рядом – тихо, осторожно, не резко.

Я замерла, зажмурившись ещё сильнее, пытаясь остановить слёзы, вернуть дыханию хоть какое-то подобие ровности.

Лис лёг рядом – не под одеяло, поверх него, оставляя границу, пространство между нами, не нарушая, не вторгаясь в личное.

Рука легла на моё плечо – лёгкое касание, почти невесомое, тёплое, без давления, без требования. Просто присутствие. Просто напоминание.

– Эй, – прошептал он совсем тихо, голос мягкий, почти нежный, без шуток, без насмешки, без той лёгкости, которой он обычно прикрывался. – Ты не одна. Слышишь меня? Я здесь. Рядом. Никуда не уйду. Обещаю.

Просто поддержка. Просто понимание. Просто тепло.

Что-то внутри меня сломалось окончательно – та последняя стена, что я выстроила, чтобы держаться, не разваливаться на части.

Я развернулась к нему, не открывая глаз, не думая, не контролируя себя. Уткнулась лицом ему в грудь – в мягкую, потёртую ткань туники, пахнущую дымом костров, лесной хвоей, дорогами, ветром и чем-то ещё, чего я не могла определить, но что было невероятно успокаивающим.

И заплакала сильнее – громче, не сдерживаясь больше, не стесняясь, не пытаясь быть сильной. Всхлипы вырывались из горла, рвали грудь изнутри. Плечи тряслись. Слёзы текли не переставая, мочили его тунику, но мне было всё равно.

Лис обнял меня осторожно, бережно, как обнимают что-то хрупкое, драгоценное, что может сломаться от неосторожного движения. Одна рука легла на спину, вторая погладила по волосам – медленно, ритмично, успокаивающе, как успокаивают напуганного ребёнка после кошмара.

Он не говорил ничего. Не спрашивал, что случилось, почему я плачу. Не требовал объяснений, не давил.

Просто держал. Просто был рядом.

Давал мне понять всем своим существом – ты не одна. Ты в безопасности. Я здесь. Я не уйду. Я не предам.

Я плакала долго – пока не кончились слёзы, пока горло не охрипло окончательно, пока не осталось сил даже на всхлипы.

Дрожь в теле постепенно затихала, уступая место тяжёлой, всепоглощающей усталости.

Дыхание выравнивалось медленно, становилось глубже, спокойнее, ровнее – вдох, выдох, вдох, выдох.

Рука Лиса продолжала гладить по волосам – медленно, неторопливо, монотонно, убаюкивающе.

Я лежала, прижавшись к нему, слушая звуки хижины, что сливались в тихую симфонию.

Треск огня в очаге – мягкий, успокаивающий, как колыбельная.

Тихое позвякивание амулетов над головой, что покачивались на невидимом сквозняке, создавая мелодию защиты.

Его сердцебиение под ухом – ровное, размеренное, спокойное, убаюкивающее.

Его дыхание – глубокое, тихое, тёплое.

Всё это сливалось воедино, окутывало, обволакивало, уносило прочь от страхов и боли.

Веки налились свинцом – тяжёлые, невероятно тяжёлые. Тело расслабилось окончательно, провалилось в мягкость кровати, в тепло одеяла, в безопасность объятий.

Последнее, что я почувствовала перед тем, как провалиться в глубокий, беспробудный сон – его рука на спине, тёплая и надёжная. Его запах – дым, лес, дороги, свобода. Тепло его тела рядом.

Безопасность.

Я заснула.