Зимой 1986 года самолет, летевший в Новосибирск, из-за нелетной погоды посадили в Омске. Оказавшись в аэропорту, Валерий Рожков решил позвонить своему хорошему другу – местному жителю Егору Летову.

Уроженец городка Усолье-Сибирское, Рожков познакомился с Летовым через старшего брата Александра. Пока тот учился вместе с Сергеем в элитной физмат-школе в Академгородке, Валерий оставался в родном городе и активно интересовался рок-музыкой – вместе с другом детства они даже сочиняли и записывали песни про своих одноклассников (потом из этого вырастет группа «Флирт»). В начале 1980-х Рожков-младший отслужил в армии и тоже оказался в Новосибирске, работал там в фирме «Каскад», которая занималась обслуживанием военной радиосвязи, а после работы распространял записи «Машины времени» и «Аквариума». На почве общих культурных увлечений они и сдружились с Летовым, тем более что по командировочным делам Валерий Рожков часто бывал в Омске. Они болтали, спорили про войну в Афганистане, много говорили о музыке.

Рожков знал, что Летов уже вовсю сочиняет песни и даже пробует их записывать, и хотел узнать, как у него дела. К телефону подошел Федор Летов – и сообщил, что сына дома нет: он в больнице. После этого отец Летова бросил трубку. Рожков перезвонил, представился и спросил, чем заболел Егор. «Его в психбольницу забрали», – ответил отец и снова бросил трубку. После еще одного звонка удалось выяснить номер больницы, но не причину произошедшего. Рожков не верил, что у его друга есть проблемы с психикой или с наркотиками. Когда выяснилось, что до вылета самолета в Новосибирск еще минимум четыре часа, он решил рискнуть: вместе с соседом по общежитию, коллегой-меломаном Сергеем Литавриным, с которым они ездили в командировку, Рожков двинул в город.

Был сильный снегопад. К больнице они пришли во время обеденного перерыва и смогли попасть на территорию только после того, как предложили помочь вахтершам на проходной повесить шторы. Проходя по территории поликлиники, Рожков услышал пронзительный женский голос, исполнявший песню «Вот кто-то с горочки спустился». Когда они оказались в нужном отделении и попросили позвать Игоря Летова, им ответили, что больной «закрытый» и посетителей не принимает. Потом случайно встреченный пациент в обмен на конфеты рассказал, что его товарищей увели на работы в соседний корпус. Промотавшись по этажам и кабинетам еще некоторое время, Рожков, наконец, почти случайно попал в «маленький спортзал», где обнаружил несколько десятков человек, гуляющих друг за другом по кругу с руками за спиной. Среди них был и Егор Летов.

Увидев друзей, он порядком удивился, но тут же сориентировался в ситуации и сообщил им, что произошло. «Меня взяли за записи моих песен, – сказал 21-летний лидер „Гражданской обороны“. – Чтобы вытащить меня отсюда, нужно позвонить моему брату, а он позвонит Севе Новгородцеву». Новгородцев был журналистом «Русской службы Би-би-си» и вел чрезвычайно популярную музыкальную программу; как и многие советские диссиденты до него, Летов надеялся, что ему поможет огласка на Западе.

Их дальнейший разговор прервал охранник, но этого было достаточно. Так друзья Летова узнали о том, что его отправили в психиатрическую клинику из-за музыки.

* * *

«Я ходил [по Омску] в солдатской шинели старого покроя, всей исколотой булавками, в рваных джинсах и громадных кроссовках, – рассказывал Егор Летов. – Понятно, что я вызывал таким видом – просто шел по улице, и меня всё ненавидело за то, что я шел такой. Причем шел я на работу. А работал я дворником».

Вылетев из московского ПТУ и вернувшись в родной город, Егор Летов больше нигде не учился, однако заниматься сугубо независимым искусством в позднезастойном Советском Союзе было нельзя. Когда к власти пришел Юрий Андропов, 209 статья советского уголовного кодекса, где прописывалась ответственность за ведение «паразитического образа жизни» (в СМИ это обычно называли тунеядством), быстро выбилась в лидеры статистики. Параллельно шла кампания по борьбе с «нарушениями трудовой дисциплины»: в рабочие часы милиционеры, а иногда и сотрудники спецслужб вылавливали людей в магазинах, кафе и кинотеатрах; на работе их штрафовали за прогулы. Свободным художником формально быть не позволялось – художник должен был работать при институции или предприятии.

Вот Летов и работал. Например, оформителем в доме культуры при шинном заводе, где делал агитационные плакаты и писал портреты Ленина (потом, годы спустя, он рассказывал друзьям, что «так, как он, Ленина никто не нарисует»). Некоторое время он трудился прямо в заводском цеху, к потолку которого на металлических тросах подвесили железный ящик высотой в человеческий рост – там располагался «красный уголок», где Летову и полагалось создавать «объявления, поздравления и прочие соцобязательства». «У меня профессий штук, наверное, двадцать было. Кем я только не был – и телефонистом я был, и даже мясо продавал однажды, – вспоминал он два десятка лет спустя. – Зарабатывал на книги, пластинки, аппаратуру, инструменты».

Аппаратура и инструменты Летову нужны были, потому что у него, наконец, появилась собственная группа. Именно в 1984 году «Посев» записал первые альбомы, которые создатель ансамбля счел нужным сохранить. Они фиксировались на катушки, с которых раньше Летов слушал Боба Марли, Genesis и Grateful Dead; в качестве ударных зачастую выступал школьный портфель (в начале 2020-х эти альбомы отреставрировала Наталья Чумакова, и издал лейбл «Выргород»). Продакшн иногда был совсем уж изуверским: например, как-то Летов собрал со всех друзей по магнитофону, на каждый из них записал одну из инструментальных партий (ударных, гитары и так далее), потом включил все одновременно и пел под эту фонограмму, пока результат записывался на еще один аппарат.

Имя группы по андроповским временам само по себе было как минимум провокационным, а то и прямо криминальным. «Посевом» назывались «свободное русское издательство» и «еженедельник общественно-политической мысли», которые в 1945 году основали беженцы из СССР в немецком лагере для «перемещенных лиц». Журнал представлял собой официальный орган Народно-трудового союза (НТС) – антисоветской эмигрантской организации с большой историей, которая во времена холодной войны превратилась в один из главных жупелов тогдашней пропаганды: так, сын арестованного советского маршала, историк-американист Николай Яковлев, который по заданию КГБ разоблачал в печати шпионов и масонов, в своей книге «ЦРУ против СССР» прямо обвинял НТС в сотрудничестве с американской и британской разведками. В самом «Посеве» его издатели сообщали, что «поддерживают российское освободительное движение во всех его проявлениях», печатали Солженицына и прочую махровую запрещенку. Очевидно, Летов имел доступ к такого рода текстам – Александр Рожков вспоминал, что в те годы видел у него дома и «Архипелаг ГУЛАГ», и стихи поэтов-эмигрантов, и другую литературу, противоречащую официальной идеологии.

Принцип подбора музыкантов в «Посев» был сколь простым, столь и жестким – вполне в духе тех же футуристических манифестов, требовавших чтить право поэтов «на непреодолимую ненависть к существовавшему до них языку». «Я набирал людей, которым было не стыдно, – объяснял Летов. – То есть у них не было ни одного комплекса по отношению к какой-нибудь группе Kiss, Led Zeppelin, „Юриан Хип“, „Дюп Папл“ (здесь Летов специально коверкает названия популярных хард-рокеров 1970-х – прим. А. Г.). Они на меня смотрели как на сумасшедшего, потому что я сказал, что то, что мы сейчас будем делать – это будет круче, чем все вообще в мире. Все эти Pink Floyd, King Crimson – это все надо забыть и выкинуть. От этого только надо отталкиваться. Брать на вооружение, но отталкиваться и выбрасывать в помои».

У его напарников по «Посеву» уже не спросишь, действительно ли друг юности рекрутировал их в группу именно так: один, Евгений «Джон Дабл» Деев, умер; следы другого, Андрея «Босса» Бабенко, давно потеряны. Так или иначе, сохранившиеся записи «Посева» и правда мало на что похожи, хотя дело тут, конечно, не только в сознательном отвержении всего предыдущего рок-наследия. «„Посев“ – это, мне кажется, такое продолжение его детства, когда у человека еще ничего, по большому счету, не случилось, – говорит Наталья Чумакова. – Все его потери были потом. А „Посев“ очень ученический. Слышно, что человек ищет свой звук, свой голос, но он еще не найден. И конечно, там очень мало какой-то агрессии».

Это действительно так: при всех проскальзывающих тут и там присказках про страну дураков и мир как казарму «Посев» – вполне беспечная музыка, тинейджерский электрический джем, легко меняющий модальности от старого американского блюза к боевому протопанку и безбрежному регги (которое, к слову, Летов начал играть почти одновременно с ленинградскими рокерами, имевшими куда более прямой доступ к западным новинкам). Еще одно свойство, которое обращает на себя внимание в этих записях – их текучесть. Мне кажется, что Егор Летов – один из самых сфокусированных авторов песен на русском языке, однако в «Посеве» это еще совсем не слышно: вещи длятся по семь-восемь минут и развиваются в режиме полуавтоматического музыкального письма; местами Летов, впервые в жизни пробующий петь, использует свой голос почти в режиме братского саксофона – воет и мычит, как бы пытаясь сделать музыку богаче, чем она есть.

Пожалуй, самый яркий пример и свидетельство того, как Летов впоследствии обтесывал свой творческий метод – песня под названием «Картинки № 1». Через три года она превратится в «Среди зараженного логикой мира» – хлесткое и вполне ясное высказывание об экзистенциальном абсурде как мировоззрении. А пока, в первом альбоме «Посева», Летов накручивает строчки одну за другой, тонет в словах: «Могут убить, изолировать, в лучшем случае – / оставят в покое <…> мы проиграли, но некоторые из нас / остались в живых одиночки <…> это наш вечный дом / возьмите цветок / согрейте им свои руки». И так далее, и так далее: прозрения грядущей судьбы, творчески-философское кредо, эхо гребенщиковской романтики – здесь есть все это, и нет ничего конкретного. «Посев» – пока еще не песни-снаряды, но песни-полотна.

Не обнаружив достаточно «своих» в Москве, Егор Летов продолжал искать их дома и находил на той же привычной толкучке, где продавал и покупал новые пластинки. Теперь он уже по всем параметрам выходил из ряда вон даже в специфическом сообществе меломанов-западников. Худое тело, длинные волосы, большие роговые очки, драные кроссовки, утыканная булавками рыжего отлива шинель до пят с проплешинами на спине – как вспоминала его знакомая Ирина Рябинова, «когда я увидела Летова, я просто, честно говоря, присела. Я совершенно не ожидала, что может быть такое вообще. Это было самоубийство – быть таким. Самым натуральным образом».

Музыкальные запросы Летова тоже заведомо отталкивали от него большую часть потенциальных коллег. «На альтернативные стили и направления музыки Омск был очень беден, – объясняет Сергей Попков. – Гараж, панк, регги – моряки это не возили, потому что не знали; коммерсанты не возили, потому что им это не было нужно. Однажды с Дальнего Востока мне попала пачка абсолютно новых запечатанных пластинок. Там были Боб Дилан, Curved Air, тройник Фрэнка Заппы „Joe’s Garage“. Радость была несказанной, но штука в том, что это привез родственник моего знакомого, и его задача была – эти пластинки реализовать. И тут моя радость пригасла, потому что оказалось, что продать их в Омске крайне затруднительно. Так что я до сих пор не понимаю, где Егор в то время брал такой, если сказать по-нынешнему, контент».

Плюс был в том, что люди, знающие этот контент, быстро опознавались как свои и попадали в ближний круг. Одним из таких оказался Олег Судаков, будущий участник «Гражданской обороны» и «Коммунизма». О своей первой встрече с Летовым на «туче» он вспоминал так: «Я увидел двух людей – один тощий и высокий, другой тощий и среднего роста, оба в черном. Один был Джон – Женя Деев, впоследствии на нескольких концертах басист „Гражданской обороны“, а другой – Егор Летов. Я полистал их пластинки, увидел там что-то знакомое и спросил: „У тебя есть группа Van Der Graaf Generator?“ А он так на меня злобно посмотрел и сказал: „А ты откуда знаешь такую группу?! Ее здесь вообще никто не знает!“» Симптоматично, что Летов тут оборачивает собственную инаковость в преимущество, в тайное знание; похожими приемами он потом часто будет пользоваться в своих творческих приключениях.

Другим важным приятелем Летова стал человек по прозвищу Иван Морг – судя по всему, один из первых в Омске ценителей музыки, которая стала появляться в Британии и США в конце 1970-х. «По собственным словам Егора, Иван Морг на него очень сильно повлиял, – говорит Максим Семеляк. – Именно он врубил его в панк, нью-вейв, постпанк и всякие такие истории. Во всяком случае, это единственный человек, которого Егор мне называл в качестве источника непосредственного влияния – я имею в виду, среди тех, кто жил с ним в одном городе и общался в быту».

«Прихожу [на рынок], навстречу мне идет человек в бежевых, очень аккуратных брючках со стрелочками, – рассказывал о встрече с Моргом сам Егор Летов. – Маленькие штиблетики, рубашка навыпуск цветастая, вся расписана какими-то розами, чем-то еще – совершенно безобразно… При этом – галстук, очки и шляпа, в которой еще и маленькое перо торчит. Я думаю: „Ну, это классный человек!..“»

Свое прозвище Александр Клипов (так Ивана Морга звали по паспорту) получил, согласно «Энциклопедии омской рок-сцены», когда в его квартиру провели телефон – с номерами вышла какая-то путаница, и друзья, звонившие ему, часто попадали в морг. Среди этих друзей был его одношкольник Константин Рябинов. Сначала они с Клиповым играли в рыцарей, а потом начали играть в рок. «Я учился в восьмом классе, нас было трое, инструментов у нас не было, – рассказывал Рябинов. – Но когда урок подходил к концу, звенел звонок, представляете, прибегали старшеклассники, Сашу, меня и [еще одного нашего одноклассника] Вову брали на руки и волокли на заднее крыльцо школы. Мы делали вид, что чего-то там исполняем, а вокруг бушевала какая-то толпа, они даже не слышали ничего, им просто нужно было поорать. Им казалось, что они действительно на концерте».

Довольно быстро эти упражнения вылились в настоящую группу – трио назвалось «Аполлоники и зловещий бог панков» и дебютировало уже в мае 1978 года. К тому моменту, как с Моргом познакомился Летов, им обоим были особенно интересны нью-вейв и «новая романтика». «Примерно в 1984–1985 году он был просто болен этой музыкой, особенно ценил Adam and the Ants и Siouxsie and the Banshees, – рассказывала Наталья Чумакова. – Отстраненность, холодность и при этом дикая надрывность при полном отчуждении – вот что было ему в тот момент так близко. Страшно переживая свое духовное одиночество в Омске, он внезапно нашел товарищей, которые так же были помешаны на новой музыке».

С новым знакомым Летова объединял не только внешний вид, но и свирепое отношение к влияниям и аналогиям. «Как-то у Морга в Омске один журналист решил взять интервью, я им устроил встречу, – вспоминает Сергей Попков. – И в какой-то момент из самых лучших побуждений журналист говорит: да, слушайте, у вас замечательная совершенно музыка – она мне так напомнила группу „Кино“. Лучше бы он этого не говорил, потому что его начали метелить по щам тут же. Просто в хлам и в кровь, без разговора – что?! Мне пришлось их разнимать».

Вместе с Моргом Летов создал группу «Западъ», которая просуществовала совсем недолго и не оставила от себя вообще никакого наследия. Насколько можно судить, оба приятеля по натуре оказались лидерами и не ужились в одном коллективе. Куда более важным и долгосрочным оказалось знакомство с однокашником Морга.

Они встретились в гостях у Клипова: завалившись, как всегда, к Моргу после работы, Рябинов обнаружил там волосатого человека, который убористым почерком заполнял ответы в анкете (вероятно, это был некий меломанский апдейт школьных дружеских анкет, где подростки отвечали на вопросы о любимом цвете, животном, книге, музыке, а также о человеческих качествах своих знакомых). «Мы просто поговорили, а он как-то вечером мне позвонил и начал по телефону свои стихи читать, – рассказывал Летов о том, что было дальше. – Понравилось страшно совершенно! Я хохотал весь вечер просто, у него очень смешные стихи». Сошлись они и в музыкальных пристрастиях: оба очень любили британскую прог-рок-группу Gentle Giant.

Их ежедневные многочасовые созвоны вскоре переросли в совместное сочинительство и музицирование. Так в ноябре 1984 года родилась «Гражданская оборона».

* * *

В конце 1970-х годов в Ленинграде можно было заметить молодую компанию, участники которой вели себя странно. Они раздевались до трусов зимой и в таком виде помогали дворникам убирать снег; покупали пиво в ларьках и к негодующему изумлению похмельных рабочих выливали содержимое стаканов друг другу на голову; ловили голубей и раскрашивали их под попугаев; ходили по городу с дохлой уткой на веревочке. У них даже было специальное приветствие: при встрече они «сгибали пальцы рук крючком, сцеплялись ими, чуть приседали и издавали яростный горловой вопль-рычание».

Одним из лидеров этой компании был Евгений Юфит по прозвищу Юфа – эксцентрик и выдумщик, ходивший по городу в синих трениках и широких рубахах на несколько размеров больше; впоследствии он станет одним из самых заметных деятелей российского параллельного кино и изобретателем парадоксального течения «некрореализм». Другим заводилой был Андрей Панов по прозвищу Свинья – он любил рок-музыку, слушал Sex Pistols и в качестве одного из коллективных развлечений основал группу «Автоматические удовлетворители». В этой тусовке познакомились Виктор Цой и Алексей Рыбин, вскоре создавшие группу «Кино»; к ней же можно возвести генеалогию Тимура Новикова и «Новых художников». Кажется, что проделки ленинградских хулиганов в их конкретном выражении не так уж сильно отличались от иных акций «Коллективных действий», и основное различие состояло в том, что в Москве под них подводили теоретическую базу, а в Ленинграде – аффективную. «Наша жизнь в то время представляла собой постоянные поиски какого-то праздника», – так описывал подоплеку происходившего Максим Пашков, одношкольник Цоя и основатель его первой группы «Палата № 6». Что-то подобное, вероятно, мог бы сказать и 20-летний Летов; впоследствии идея о том, что жизнь имеет значение, только если представляет собой праздник, станет одним из базовых тезисов его философии.

Ленинградские хулиганы именовали себя «битниками», а не панками, хотя играли, конечно, именно панк-рок. В известной мере они были антисоветчиками, но выступали скорее против общего конформизма и замшелости бытия, чем против конкретной идеологии или правящего режима. Похожим образом на первых порах, кажется, обращался с панком и Егор Летов – несмотря на крайне вызывающее название «Посева», в песнях, которые исполняла группа, не было почти ничего впрямую протестного и даже панковского. «Мы вообще тогда исходили из того, что стилистически похожих и тем более одинаковых вещей мы принципиально не делаем, а по возможности задействуем всю гамму новой музыки, причем желательно не более одного раза», – объяснял он позже. Стиль «Посева» Летов в первом дошедшем до нас тексте о своей музыке обозначил как «Reggae / New Wave / Punk и Heavy Metal». Последний альбом, записанный группой, примерно так и назывался: «Reggae, Punk and Rock 'n’ Roll». Тут важно именно то, что все это идет через запятую, как одинаково возможные творческие векторы: как поется в одной из самых первых дошедших до нас песен «ГО»: «А я ответил им, что мое имя – Джа / А я ответил им, что я пришел оттуда / Где вечно правят панк и рок-н-ролл». Такой же перечислительный ряд, где панк-рок, нью-вейв и хеви-метал противостоят КГБ, сохранится через пару лет в песне «КГБ-рок»; иными словами – все, что угодно, только не с ними, не с теми, кто задает вопросы, за которыми могут последовать допросы.

Что точно отличало Летова от его предположительных собратьев в столицах, так это немедленное стремление к фиксации материала. «Автоматические удовлетворители» записывались исключительно тщанием окружавших их людей с продюсерскими амбициями и совершенно не стремились составлять программы и распространять альбомы; московская панк-группа «Чудо-Юдо» впервые выпустила какую-то запись только в 1989 году, даром что возникла более-менее одновременно с «Посевом». У Летова же был подход ботаника-архивариуса – человека, который прилежно выписывает в тетрадку дискографию любимой группы, подчеркивая недостающее; просто теперь отдельная полка в его коллекции была уготована собственному творчеству.

Этот рачительный коллекционерский подход к своему наследию останется с Летовым навсегда. Когда в конце 1980-х он познакомится с Олегом «Бертом» Тарасовым, который станет одним из ключевых пропагандистов «Обороны» в Москве, Летов первым делом распишет для него на листе тетради в клеточку свою дискографию, добавив туда те же «Посевы» и даже альбомы «Запада». «Примечания после названий интриговали: понятия мини-LP, ЕР и сайд-проджект ранее сочинскому лошку не встречались», – самокритично вспоминал Берт об этом опыте. Чуть позже едва ли не главным манифестационным документом Летова станет текст под названием «ГрОб-Хроники» – подробно аннотированная дискография всего, что успел к тому моменту записать лидер «Обороны». Уже в 2000-х Летов посвятит колоссальное количество времени реставрации и восстановлению своих старых записей для переизданий. Ну и так далее.

Сочинение собственной музыкальной истории, пережившее множество итераций, сопровождалось, в том числе, и небольшими фальсификациями – в частности, в конце 1980-х Летов выпустил под видом древнейших записей «Посева» и «Гражданской обороны» их версии, значительно переделанные с поправкой на свой более классический этос и звук: с рычащим вокалом, мясистыми соло, целенаправленным перегрузом и прочими уже отточенными приемами. Почему-то Летову была очень важна собственная цельность, последовательность: «Я всегда был такой», – повторял он в разные периоды жизни, радикально меняя мнения, союзников, позиции. В применении к первым записям это означало сразу быть жестким, грязным, правильным: «Как только начали играть – оказалось, что это гаражный панк самый чистейший. То есть образца 1960-х, типа Seeds. Причем мы ни на кого не опирались».

Меж тем, первые записи «Обороны» с исследовательской точки зрения интересны как раз тем, насколько много у них точек опоры. Анемичный серф («В эту ночь»); рабочий oi-панк («Не смешно»); сиротливый вальсок с женским вокалом («Старость – не радость»); домотканый ска («Жирный кайф»); басовитый минимализм «Зоопарка» и «Детского мира» (в тот период на гитаре Летов еще играть не умел и первые свои хиты сочинил на басу) – во всем этом чувствуется вполне безобидный, почти детский восторг экспериментаторов. Здесь уже есть установка на краткость, емкость, прямоту, но еще почти нет ни стремления к единству действия, ни экзистенциальных задач за пределами песен.

А еще здесь много смешного – и кажется, будто это по большей части заслуга нового летовского напарника. О том, как он увлекся роком, Константин Рябинов рассказывал следующую историю: «Я как-то нашел журнал, а там была фотография, по-моему, даже не панка, а какого-то просто концептуалиста в таком белом балахоне, с куском сырого мяса на цепи на шее. И написано было, что это панк такой. Музыка такая бескомпромиссная, совершенно безумная какая-то. Как раз то, что надо». Интереснее всего здесь то, что, как установил музыкант и исследователь Иван Смех, эта фотография была опубликована в сатирическом журнале «Крокодил» – в статье под названием «Мясные украшения» (абсолютно летовский образ), где рассказывалось о появлении в США и Британии «нового поколения джазовых (sic! – прим. А. Г.) групп», которые называют себя «шпана-рок». «В ход идут такие трогательные названия, как, например, „Микробы“, „Мертвяки“, „Диктаторы“, „Проклятые“ или даже „Душители“, – ерничал безымянный автор материала. – Не отстают и туалеты (так в тексте – прим. А. Г.). Участники уже упомянутой нами группы „Микробы“ выступают, вымазавшись с головы до ног в арахисовом масле. Явиться на выступление без масла на физиономии и штанах считается дурным вкусом и нарушением дисциплины».

Иными словами, «Крокодил», одной из идеологических функций которого было бичевание западной культуры и ее советских подражателей, представлял панк как нечто несусветно-смехотворное, а именно такой тип юмора был свойственен Кузьме Рябинову. С его появлением в песнях Летова возникает новый пласт – карнавальный, раблезианский: жирные сосиски, сиськи, письки, блев, пердеж, понос-апофеоз и прочие скатологические материи. Если песни «Посева» местами смешны, потому что обаятельно-наивны, то ранние вещи «Гражданской обороны» смешны, потому что так задумано, и смех этот вполне себе от пуза. Некоторые шутки остались с ними на всю жизнь. «Абсурд, который являлся сутью нашего бытия, принципа восприятия мира, сущностью отношений, выливался во всевозможные дикие формы, – рассказывал Летов. – Следуя определенному самопровозглашенному регламенту, мы сами придумали себе нарочито дурацкие, кондовые имена: я – Егор Дохлый, а Костя – Кузьма УО».

Творили они тогда, например, так: блуждали по пустой квартире, кто-то выходил из кухни, произносил фразу, другой в ответ что-то кричал из туалета или комнаты, где производилась запись – в итоге получилась песня «Открове». Наверное, самая показательная вещь этого периода – даже не «Зоопарк» с его регги-романтикой, а «Детский доктор сказал: „Ништяк“», результат полноценного сотворчества Летова и Рябинова (вообще, есть ощущение, что именно тогда, в 1984–1985 годах «Гражданская оборона» была в наибольшей степени равноправной группой). Концептуалистская инвентаризация реальности через высказывания разнообразных абсурдных персонажей – где-то между Хармсом и художественными альбомами Ильи Кабакова; странный полудетский, полухипповский язык: «Узюм», «Ро», «Вощще»; общее впечатление веселой и какой-то уютной бессмыслицы – такого у Летова дальше почти не будет.

К слову, это одна из песен, где появляется персонаж по имени Клалафуда, и это тоже интересный кейс с точки зрения того, откуда Летов с Кузьмой берут свои чепуховины. Тлалафуда-Тлалафу – так звали героя детской передачи, выходившей на советском радио в конце 1970-х; синопсис ее звучал буквально так: «Великий путешественник Тлалафуда-Тлалафу совершает путешествие в Страну хлюпажей. Хлюпажами жителей этой страны назвали из-за того, что они во время еды громко хлюпали и чавкали. Бедняги очень переживали по этому поводу». Легко представить себе, как Константин Рябинов зачитывает этот текст своим типичным декламаторским голосом, из которого как бы все время норовит выскочить смешок.

То был период бурных поисков языка и звука, смены составов, постоянной фиксации нового материала и перепридумывания старого. Летов с Кузьмой сочиняли стремительный панк и параллельно записывали с братьями Рожковыми свободные джемы, больше похожие на продукцию тех же Recommended Records. В январе 1985 года «Гражданская оборона» представляла собой дуэт; к осени у группы были звукорежиссер, а также двое дополнительных вокалистов – Андрей «Курт» Васин и будущая жена Рябинова Ирина.

Как Летов чувствовал себя в ту пору, хорошо видно по письмам, которые он писал Валерию Рожкову – несколько десятков сохранившихся посланий Рожков передал Александру Кушниру, а тот, в свою очередь, поделился ими со мной. Когда читаешь их подряд, чувствуется, что автора все время шатает из эйфории в отчаяние. Он то и дело пишет о том, что в Омске делать нечего, и грозится переехать в Новосибирск. Он крайне озабочен поиском своих: «Я недавно внезапно понял, что мне сейчас остро недостаточно себя самого, внутри меня, в изоляции какое-то гниение идет. Нужны и нужен кто-то – как это у Гребенщикова: „…И кто-то ждет нас на том берегу“, – пишет Летов летов 1985-го. В этих письмах вообще поразительно много цитат из БГ; особенно Егору нравилась формулировка „Небо становится ближе“. – А сейчас… состояние мыши, спрятавшейся в свистящей траве под занесенной над ней ладонью или небом, к примеру» (мыши потом будут играть важную роль в летовских песнях). Он погружен в чужую музыку, причем и познания Летова, и иные описания из этих писем дадут фору профессиональному рецензенту. Например, он неоднократно расхваливает группу Immaculate Fools, о которой лично я, несмотря на свой существенный интерес к постпанку, только из этих писем и узнал, а про The Undertones пишет так: «Музыка простая, легкая, в то же время полная психоделии и какой-то сосредоточенности посреди движущегося тумана».

Или вот, например, такой пассаж: «Странно – в мире все движется на грани срыва в смерть или рай. Big Country – звучание совершенно новое, убийственно отчаянные песни о стальных городах, стенах вокруг нас, лицах, искаженных злобой, вместо того чтоб сиять от юности… U2, Echo & The Bunnymen, Psychedelic Furs и пр. углубляются в области подсознания, вскрывают новые пласты… Talking Heads моделируют новые миры и видения этих миров в нас и вокруг нас… Романтики строят рай у себя в сердцах – у нас же все вчерашнее, эпоха 1978–1981 годов, тематика та же, форма та же, проблемы… В Польше те же проблемы – у них ПАНК, что аж стены трещат и рушатся, у нас же, как сказал один мой знакомый, рок под одеялом».

Все плотнее погружаясь в контекст советского подпольного рока, Летов постепенно вырабатывал свою идеологию звука («НУЖНО ДЕЛАТЬ НЕЧТО ПРИНЦИПИАЛЬНО НОВОЕ – не похожее, создавать резко новую реальность») и искал способ воплотить ее в жизнь. В какой-то момент «Обороне» удалось попасть в более-менее реальную студию омского ДК, но опыт оказался совсем неудачным. «Что очень плохо, хужее всего – это то, что все производилось в максимальной спешке и истерии, – писал Летов. – Видимо, надо приобрести свою аппаратуру и работать дома, в спокойной, творческой атмосфере». Так они и делали, но денег на аппаратуру почти не было, и писались, как придется; в качестве ударных в лучшем случае выступали «пионерский барабан и какая-то железяка».

О выступлениях речи не шло тем более, но, в отличие от «Посева», песни «Гражданской обороны» все-таки начали ходить по рукам. «На удивление, нас очень народ любит – наши первичные записи разошлись по всему городу, во все углы», – сообщал Летов Рожкову. Одним из этих углов стало местное отделение Комитета государственной безопасности.

* * *

Среди участников музыкальной социальной сети, сформировавшейся в Омске в первой половине 1980-х вокруг Егора Летова и его друзей, был Сергей Синицын. Меломан и филофонист, он работал диджеем – ездил в Калачинск, городок в 90 километрах от Омска, чтобы в тамошнем Доме культуры ставить песни на дискотеке и заполнять паузы рассказами просветительско-воспитательного характера.

«Мне выдали много аппаратуры, которую я на электричке втихую возил домой к Летову, чтобы он мог музыкой заниматься, – вспоминал Синицын. – И вот однажды выхожу я из подъезда Егора, и подходят ко мне граждане с ксивой комитета госбезопасности. Начинают спрашивать: мол, где был, что делал, кому аппаратуру носил. Я им все спокойно и рассказал: сидели с другом слушали музыку. Отвел кэгэбэшников к квартире Игоря».

После этого одалживать Летову магнитофоны и микрофоны Синицын прекратил. По его словам, вся эта ситуация случилась до того, как агенты госбезопасности всерьез взялись за музыкантов «Гражданской обороны», но так или иначе Летова они, видимо, запомнили. «Власти готовят по отношению к нам разгром, который пока трудно представить. Может, и вообще ничего не будет – но сведения о нас уже там…» – писал Летов Рожкову в середине 1985 года. К осени началось уже по-настоящему.

У стороннего наблюдателя, знакомого с базовой хронологией советской эпохи, тайминг репрессий в отношении Летова неизбежно вызывает вопросы. Как же так? У власти уже молодой прогрессивный генсек, уже произнесены с высокой партийной трибуны слова «ускорение» и «гласность», а где-то в Сибири в это время прессуют молодых людей, которые не поют ни про Ильичей, ни про палачей; максимум – про «красную яму», фекалии и асоциальное поведение.

Однако история – это медленный механизм, который к тому же не срабатывает единовременно на всей территории самой большой страны мира. В тот момент машину государственного насилия еще никто не останавливал и пока даже не сдерживал: согласно базе данных жертв политических репрессий «Открытый список», таковых жертв в 1985 году было не менее 54 – это значительно больше, чем, например, в середине 1970-х, в разгар застойных времен. Томского диктора Сергея Гриднева осудили на два года лагерей за распространение магнитофонных записей иностранных радиопередач. Младший научный сотрудник Института физической химии Кирилл Попов получил шесть лет тюрьмы и пять лет ссылки за печать и распространение неправильных книг, в частности – «Манифеста хиппи». 82-летнему литовцу Владасу Лапенису, который уже сидел в 1970-х за распространение «Архипелага ГУЛАГа» и клевету на антирелигиозную политику советских властей, назначили еще четыре года заключения. Московского писателя Феликса Светова, выступавшего в защиту диссидентов и опубликовавшего на Западе исповедальный автобиографический роман, отправили на пять лет в ссылку в алтайское село. Этот список можно продолжать долго, и он будет оставаться столь же абсурдным и столь же релевантным для России 2020-х годов.

К музыкантам сотрудники КГБ относились особенно внимательно. В конце концов, автор рекомендаций по борьбе с ансамблями «сомнительного свойства» Константин Черненко только недавно перестал быть главой советского государства (потому что умер). «Черненко фактически объявил крестовый поход против подпольного рока – именно Черненко, а никак не Андропов, – рассказывает критик Сергей Гурьев, в те годы уже активно участвовавший в деятельности самиздатских рок-журналов. – Дочь Андропова Ира работала в одной конторе с Таней Диденко (музыковедом, исследовательницей авангарда, участницей нескольких акций „Коллективных действий“ – Прим. А. Г.), та ее водила на концерты. Когда Андропов помер, „брежневские“ стали брать реванш – все это задвинули. В Москве и области в 1983-м проходила куча прекрасных подпольных рок-концертов, а с 1984-го и как минимум до середины 1986-го не было ни одного – винтили всех… Первые год-полтора [правления] Горбачева в этом подходе особо ничего не менялось». Разумеется, так было не только в Москве. В прилежно составленной «Энциклопедии омской рок-сцены» приведена хроника проходивших в городе концертов и фестивалей. Там есть ровно одна дыра величиной в несколько лет – ни одного события с марта 1983-го по май 1986-го.

Атрибуция «панк» создавала дополнительные риски. Совсем недавно, в 1982 году, при Пятом управлении КГБ был создан очередной, 13-й отдел. Официальную формулировку его задач стоит привести целиком как своего рода вершину советского бюрократического языка: «Пресечение проявлений, имеющих тенденцию к перерастанию в политически вредные группирования, способствующие проведению противником идеологических диверсий против СССР». На практике речь шла в основном о контроле за живущей вне идеологического канона молодежью. Как пишет исследователь советской неформальной культуры Миша Бастер, в своих отчетах сотрудники этого отдела активно использовали термины «панк» и «поклонники панка».

«В 1984 году у меня была полная уверенность, что советская власть будет всегда, – объяснял впоследствии сам Егор Летов. – Даже намека не было, что хоть что-то изменится. Тогда даже необязательно было петь антисоветские тексты, хватало просто музыки, которая ни в какие рамки не лезла. Достаточно было петь абсурдистские тексты, и ты уже в списках запрещенных групп».

И список этот был длинным.

В том же 1984 году в КГБ попал Федор Лавров по прозвищу «Бегемот» – ленинградский поклонник футуристов и панк, который у себя дома в одиночку методом наложения дорожек записывал песни группы «Отдел самоискоренения»: в одной из них пелось про то, как советский истребитель сбил корейский пассажирский самолет, в другой фигурировала строчка «выебли Европу Рейган и Андропов» (конкретно эту песню, к слову, спел Летову в 1987 году его новосибирский приятель Дмитрий Селиванов – и Егору понравилось). «Последовали два длиннющих допроса, в ходе которых они выясняли, не принадлежу ли я к какой-нибудь анархистской организации и не планирую ли уличных акций, – рассказывал Лавров. – Я увидел коробку материалов по делу, которую собрали мои добрые друзья. Меня это шокировало. Я понял, что в этой борьбе остаюсь один. И когда передо мной положили лист бумаги, я под диктовку написал, что больше не буду сочинять, записывать и распространять песен, порочащих строй и подрывающих его основы».

Летом 1985 года вышел в свет шестой номер новосибирской самиздатской рок-газеты «ИД»: в предыдущих пяти люди из Академгородка брали интервью у начинающего ленинградского музыканта Виктора Цоя, писали про джаз и про местный подпольный рок. Весь тираж, 25 экземпляров, был изъят КГБ; как писал Александр Кушнир, «последовали традиционные меры (увольнения с работы) и обвинения в „подрыве устоев“»; некоторые члены редколлегии на несколько месяцев уехали в деревню. Больше газета «ИД» не выходила.

Через несколько месяцев там же, в новосибирском Академгородке, выступила панк-группа «Путти». «Мы были тогда размалеваны под „киссов“ – это был верх наглости! – вспоминал лидер „Путти“ Александр Чиркин. – После первой песни – „Телеграфные столбы“ – организаторы вырубили свет». Вскоре после этого Чиркина призвали в армию, и он уехал служить во внутренних войсках в Омск.

В День космонавтики, 12 апреля 1986 года, в физкорпусе Тюменского государственного университета состоялось первое отчетное мероприятие рок-клуба, который чуть раньше создал при вузе выпускник филфака, поэт, бунтарь и выдумщик Мирослав Немиров. По такому случаю музыканты только-только возникшей группы «Инструкция по выживанию» давали спектакль об истории зарубежной музыки: Игорь Жевтун играл на гитаре и выступал в роли рок-звезды Игги Джифтоуна, Роман Неумоев, помогавший Немирову с организацией рок-клуба, ни на чем не играл, но изображал бизнесмена-искусителя мистера Дроумыча. Помимо сценок исполнялись песни – и вот они-то быстро оказались главными. «Вдруг стало понятно, что спектакль на фиг никому не нужен, – вспоминал еще один участник „ИпВ“ Аркадий Кузнецов. – Мы почувствовали, что значит стоять на сцене и играть настоящую музыку. А в зале началась буквально истерика, какие-то девушки танцевали на подоконниках… В середине концерта, привлеченные страшным шумом, ревом и визгом, пришли менты, но они настолько растерялись, что даже никого не свинтили». Зато свинтили потом: участников и организаторов постановки вызывали в КГБ на допросы, Немирова уволили, Жевтуна и еще одного их компаньона Юрия Шаповалова отправили в армию, кого-то отчислили из университета. На некоторое время «Инструкция» прекратила свое существование.

Иными словами, «Гражданская оборона» была не первой и не последней группой, пострадавшей от советской тайной полиции. Можно даже сказать, что столкновение с КГБ было своего рода конституирующим опытом для музыкантов, которых потом объединят под общей шапкой «сибирского панка». Но из всех них только Егор Летов сумел использовать этот опыт, чтобы радикально перепридумать себя.

«В чем, собственно говоря, интрига? – рассуждает Максим Семеляк. – Летов поначалу писал достаточно такие, прости господи, лирические песни и исполнял их томным голосом. Я думаю, если бы народ одобрил ранние песенки „Посева“ и если бы мы жили тогда в стране без КГБ, может быть, никакого Летова бы и не было. А играл бы он какую-нибудь музыку в духе своих любимых Beach Boys».

* * *

Сначала их просто били.

«Я работал художником, возвращался с обеденного перерыва, стоял на остановке, – вспоминал потом Летов. – Подошел мужик в тренировочном костюме и сразу, без слов ударил меня в лицо. „Ты неправильно себя ведешь, – сказал после этого, поднял мои очки, положил их в карман и добавил: – Это мне на память будет“». Как Летов споет чуть позже: «Харю бьют за длинный хайр / Харю бьют за гребешок / Харю бьют за heavy metal / Харю бьют за рок-н-ролл». Нападали не только на самого Летова, но и на его товарищей – одни и те же люди в спортивных костюмах.

История противостояния с КГБ – один из самых мифологизированных сюжетов в жизни Егора Летова; и он сам, и его друзья, и люди близкие к ним рассказывали об этом по-разному, с разными деталями и в разной последовательности. Восстановить, как все было «на самом деле», сейчас не представляется возможным: доступ к архивам спецслужб в последние годы только закрывается.

По одной из версий, которую излагал тогдашний звукорежиссер «Обороны» Александр Бусел, музыкантов сдал комитетчикам его коллега по некой «режимной конторе», профессиональный стукач. По другой, все началось с того, что записи «Гражданской обороны» услышала мать тогдашнего гитариста группы Андрея «Босса» Бабенко. «Она работала то ли деятелем партийным, то ли еще кем-то, – рассказывал Летов. – Решила, что все это антисоветчина, фашизм. Пошла и донесла на нас в КГБ». «Его вызвали на допрос, – добавлял он в другом интервью. – Он пришел весь такой трясущийся и сказал: „Ой, извините, ребята, больше нет“. Не объяснил, причем, почему, забрал гитару и – бегом. А мы с Кузьмой остались». Где-то в начале 1985 года Андрей Бабенко действительно исчезает из состава «Гражданской обороны» навсегда.

Наталья Чумакова излагает примерно ту же историю чуть иначе: «Один человек – я не буду его называть – донес, что у Егора есть запрещенная литература, которая ходила в самиздате. Ну, всякий Солженицын и бог знает кто еще. Плюс действительно его товарищи очень любили какие-нибудь свастики на себя нацепить и все такое. То есть все это было. Но самое главное – он действительно был какой-то совсем неподходящий для этого общества. А в КГБ же надо было как-то выслуживаться. Ну где в Омске найти нормального диссидента? А вот он, готовенький, давайте. И за ним велось наблюдение, была прослушка – я это точно теперь знаю, это никакие не мифы».

Музыканты «Обороны» и сами подозревали, что их телефонные звонки слушают, и передавали во время разговоров приветы «товарищу майору». Но ни это, ни уличное насилие не остановило творческий процесс – «Гражданская оборона» продолжала записываться; осенняя сессия 1985 года была самой основательной и самой массовой – в ней участвовали сразу пять человек. «Мы отлично понимали, что нас ЗАКРЫВАЮТ, – объяснял потом Летов. – Никому же не могло прийти в голову, что когда-нибудь ВСЕ ЭТО (коммунистический реализм „действительной жизни“) кончится! Такой мысли даже не было. Может, все это поделило нас, то поколение, на каких-то суперсолдат и бесчисленных суперрабов, так и не приспособившихся впоследствии к свободе. Мы жили и знали, что ВСЕ ЭТО будет ВСЕГДА. ВЕЧНО. Это очень важно для понимания». Социолог Алексей Юрчак впоследствии назвал свою книгу, имея в виду именно описанное ощущение, свойственное, как он выяснил, многим позднесоветским людям: «Это было навсегда, пока не кончилось».

Тем временем в КГБ на допросы постепенно вызывали разных знакомых Летова и брали с них показания. Время для прямой работы с главными героями пришло в ноябре.

Как-то вечером в дверь Андрея «Курта» Васина, который тогда записывался с «Обороной», позвонили. Двое в дубленках и норковых шапках показали удостоверения регионального управления КГБ и предложили проехать с ними, собрав «железки» (Васин не сразу сообразил, что имеется в виду железный крест Третьего рейха, который он по приколу носил на одежде). «Мы вышли, у подъезда стояла „Волга“, – рассказывал Курт. – Водила открыл дверь, а товарищ майор Мешков – как потом выяснилось, это был он – усадил меня. Сели, поехали. Первой фразой, с которой обратились ко мне, было: „Ты, сука, что выебываешься? За решетку захотел?“ Я думал, мы поедем в КГБ, а мы отъехали на набережную, заехали за трансформаторную будку, и мне стали чинить допрос. Это продолжалось часов до 11 вечера».

(Надо сказать, что методы допросов в российской тайной полиции с годами не слишком изменились. Когда в 2018 году сотрудники ФСБ задержали в Петербурге программиста Виктора Филинкова, которого обвинили в участии в несуществующем «террористическом сообществе „Сеть“», его допрашивали и пытали не в кабинете, а в микроавтобусе силовиков).

Васина спрашивали про Летова. Быстро стало понятно, что многое оперативники уже знают. «Допрос сопровождался фразами типа: „Не будешь колоться, отвезем в ментовку и пизды дадим“, – рассказывал Курт годы спустя. – Я не хотел, чтобы меня отбуцкали в ментовке, я не Зоя Космодемьянская и не молодогвардейцы. Все протоколы я подписывал, каждую страницу. Вообще дело это было не чисто „оборонное“, там были и другие люди задействованы. Шили такое, что мрак – создание подпольной организации фашистского типа с целью свержения советского конституционного строя и физического уничтожения Генерального Секретаря ЦК КПСС, ха-ха-ха. Сейчас это смешно, но тогда… Вот после всех этих прессовок мы и разошлись. Настроение было стремное, всюду серые „Волги“ мерещились».

Сам Летов тоже рассказывал, что ему хотели вменить не просто антисоветскую агитацию, но чуть ли не подготовку к взрыву омского нефтеперерабатывающего завода. Впоследствии он был уверен, что почти все его знакомые под воздействием угроз в их собственный адрес, в отношении их близких и родных рассказали оперативникам практически все, о чем их спросили – и, по всей видимости, был прав. «Я показания какие-то, в конце концов, конечно, дал, и все дали, – вспоминал Константин Рябинов, которого приняли одним из последних, как раз в разгаре очередной звукозаписывающей сессии с Летовым в конце ноября. – [Там такие вопросы задавали: ] почему в песне [„Кто ищет смысл“] „прохожие идут на выбора, в руках листки, в глазах тоска“? А я говорю: „Нет, не так! В руках листки, в глазах – ура! “ Как к ним эти записи попали, вообще непонятно. Но то, что все мы под колпаком были – это совершенно точно».

Подобно тюменщикам (с подачи Мирослава Немирова местных панков начали называть именно так) и новосибирцам, Рябинов, в итоге всех этих разбирательств, отправился служить в советской армии в казахстанские степи. Егора Летова в армию призвать было нельзя: из-за детских проблем со здоровьем ему давно выписали непререкаемый белый билет. Да и клиентом для гэбешных следователей лидер «Обороны» оказался более сложным.

Сначала у него прошел обыск – как объяснял Летов, «как бы добровольный»: четыре человека без официальной бумаги перерыли всю его комнату и изъяли подозрительное в диапазоне от записей Sex Pistols до «Приглашения на казнь» Набокова и все того же романа «Мастер и Маргарита», за который когда-то пострадал Сергей Летов. (Егора вообще много спрашивали про старшего брата, и сам Сергей был уверен, что семья оказалась в зоне внимания КГБ именно из-за него). Потом начались допросы. Иногда, по словам Егора, они длились по десять часов и больше. «Раскрутка шла пункт за пунктом. Например, пункт „А“: „Вот такая-то книга, где ты ее взял?“, – вспоминал он. – Стал я тогда всевозможные сказки рассказывать – где я все это брал».

Так продолжалось не меньше недели, после чего, как говорил Летов, сотрудники госбезопасности перешли к более агрессивным методам. «Мне угрожали тем, что если я не расскажу, откуда самиздат и так далее, мне начнут вкалывать так называемые правдогонные средства, то есть наркотики, чтобы я в состоянии невменяемости что-то сказал. После этого дело повернут так, что я стуканул, – объяснял он. – А я до этого ничего подобного не испытывал, наркотики не пробовал, ничего. И я тогда подумал, а есть ли смысл чем-то заниматься? Я просто решил с собой покончить. Написал бумажку: „Кончаю с собой под давлением майора Мешкова Владимира Васильевича“».

Приняв решение, Летов, как говорит Наталья Чумакова, рассказал о нем кому-то по телефону. Его разговоры продолжали прослушивать, и, видимо, следователи решили, что потерять таким образом фигуранта дела будет чересчур. «День я для себя наметил – вторник, но на следующее утро меня снова забрали – прямо на улице, – рассказывал Летов. – А там уже сказали, что им все известно, но ничего, мол, у тебя не выйдет: все эти героические дела ни к чему не приведут, и никого из нас, гебистов, не посадят, дела не прекратят, но раз уж ты такой смелый, то на определенный срок получай передышку. И отпустили. Я приехал домой, и буквально через пять минут меня забрали в психушку». Вернувшись с работы, родители узнали от соседей, что сына увезли на черной «Волге», и нашли в его комнате предсмертную записку.

Так Егор Летов стал пациентом омской психиатрической больницы, где его вскоре почти случайно обнаружили новосибирские друзья. Майора Мешкова он впоследствии обессмертит в выходных данных альбомов «Гражданской обороны», обозначив его как участника группы. Еще чуть позже, если верить Сергею Летову, Мешкова уволили из КГБ за превышение полномочий. Сорок лет спустя никаких других следов его жизнедеятельности, кроме преследования «Гражданской обороны», обнаружить не удается.

«Я слышал от Егора, что однажды некий человек то ли подошел к нему на концерте, то ли даже позвонил в дверь, бухнулся на колени и сказал: я тот самый сотрудник известного ведомства, которому было поручено вас избить или что-то еще, но потом я услышал ваши песни – и бла-бла-бла, – вспоминает Максим Семеляк. – Я не знаю, может, это было, а может, это некий святочный рассказ, который сам Егор сочинил. Но он мне про это говорил».

* * *

«Корни карательной медицины – в отчуждении, в непонимании, огульности, самоуверенности, нетерпимости, – писал диссидент Александр Подрабинек, который в конце 1970-х первым взялся за исследование и систематизацию того, как советская власть использует психиатрические клиники для преследования инакомыслия. – Это ее психологическая основа. Следующий шаг – наказание за несоответствие традиционным нормам».

Карательная психиатрия возникла как система в послевоенное время. В новых геополитических условиях Советский Союз позиционировал себя лидером мира, свободного от капиталистического гнета: биполярное противостояние сверхдержав предполагало, в частности, постоянный спор о том, кто честнее отстаивает идеалы справедливости и подлинной демократии. В этих условиях репутационные издержки становились особенно существенными, а диссиденты быстро научились привлекать внимание медиа со всего мира к громким судебным процессам над инакомыслящими.

Одним из самых распространенных способов решать вопросы с нежелательными гражданскими активистами по-тихому стал метод, который еще в XIX веке опробовали на философе Петре Чаадаеве. Их объявляли сумасшедшими и помещали в специализированные учреждения – согласно изданной в 1961 году инструкции, это можно было сделать без суда и следствия, просто по желанию местных властей и заключению докторов. Здесь имелся еще и идеологический посыл: недоволен социалистическим строем мог быть либо иностранный агент, либо безумец. Советские медики изобрели специальный диагноз – «вялотекущая шизофрения» – настолько расплывчатый, что фактически, как отмечал один из исследователей, его можно было поставить любому пациенту «с особенностями характера и поведением, непонятными для врача». Больницы, куда помещали диссидентов, были больше похожи на тюрьмы; пациентов пичкали нейролептиками, под видом психиатрической помощи кололи инсулин, искусственно вызывая гипогликемическую кому, и так далее.

Свидетельства того, что происходило в омской лечебнице с Егором Летовым, немногочисленны и противоречивы. Мы не знаем, какими были формальные основания для помещения его на лечение. Мы не знаем, какой диагноз ему поставили, хотя в некоторых источниках действительно упоминается та самая «вялотекущая шизофрения». По свидетельству Максима Семеляка, даже личное дело Летова в какой-то момент выкрала из больницы фанатка «Обороны», специально устроившаяся на работу в медучреждение с соответствующей целью – так что и этого теперь не восстановишь. Ту же историю Валерия Рожкова о том, как Летов попросил их сообщить о своей ситуации брату и на «Би-би-си», Сергей Летов яростно опровергает, аргументируя это тем, что родители рассказали ему о госпитализации в первые же дни (хотя тут нет противоречия: Егор вполне мог не знать, что брат уже в курсе).

Непонятно, что конкретно происходило с Летовым в клинике. Сам Егор неоднократно рассказывал, что какой-то период времени ему действительно кололи нейролептики – конкретно неулептил, который применяют для лечения шизофрении. «После огромной дозы неулептила я даже временно ослеп – я впервые столкнулся со смертью или с тем, что хуже смерти, – писал Летов в середине 1990-х в своей политической автобиографии для газеты „Лимонка“. – Если человек ломается, наступает шок; он превращается в животное, кричащее, вопящее, кусающееся. Дальше следовала по правилам „привязка“. Такого человека привязывали к кровати, и продолжали колоть, пока у него не перегорало, „по полной“. Пока у него не возникало необратимого изменения психики».

Именно такой опыт получали люди, которых Летов видел вокруг себя. Больница, где он находился, была не тюремного типа и предназначалась отнюдь не только для инакомыслящих – обычная советская «психушка». Среди них был художник, который рисовал женщин без лица; по словам Летова, его «закололи галоперидолом до такой степени, что он действительно сошел с ума». Был рабочий завода, который так впечатлился очередным образовательным фильмом об атомной войне, что заперся в бомбоубежище и отказывался оттуда выходить (в середине 1980-х ядерное противостояние СССР и США обострилось – «часы Судного дня», созданные учеными для мониторинга угрозы, показывали три минуты до полуночи). Был пенсионер, который сорвался с катушек и «впал в полукоматозное состояние», не сумев впихнуться в битком набитый автобус. Песня «Хороший автобус» отчасти вдохновлена именно этой историей.

Оказавшись на грани реального безумия, Летов понял, что единственный способ бороться с ним – творчество: «Каждый день ко мне приходил Олег Судаков, которому я передавал через решетку все, что написал». Тексты, датированные самым концом 1985-го и началом 1986 года, действительно вполне ясно, насколько ясность в принципе свойственна Летову, отражают его опыт пребывания в психиатрической клинике:

Или такое:

Или такое:

Этот текст Егор Летов написал 31 декабря – в канун Нового года, который всегда будет оставаться его самым любимым праздником.

В какой-то момент колоть его прекратили. Сам Летов говорил, что сработали угрозы: он пришел к главврачу и заявил, что готов добежать до ближайшей многоэтажки и спрыгнуть с крыши вниз. После этого пациента определили работать на кухню и отказались от медикаментозного воздействия.

Подтвердить все эти рассказы не представляется возможным. Сергей Летов много раз вспоминал, что их мама, будучи врачом-невропатологом, воспользовалась своими связями и быстро связалась с сотрудниками психбольницы, «где ей пообещали, что никаких лекарств, кроме витаминов, Игорю давать не будут ни при каком прописанном медиками в погонах лечении». Ответной услугой в этой сделке была гарантия правильного вердикта при освидетельствовании детей психиатров, которые проходили медкомиссию перед армией: в 1985 году в Афганистане погибло более 1800 советских солдат, и отправлять ребенка на войну никому не хотелось. Более того, по словам Сергея Летова, каждый день его брата отпускали на три часа домой в обмен на мытье полов в больничной палате. Сам Егор никогда ничего подобного не упоминал.

Так или иначе, ясно, что несколько месяцев, проведенных в клинике рядом с натуральными безумцами, сильно повлияли на Летова и его творческие установки. «Если сравнивать, это как у Достоевского: был период до того, как он стоял с мешком на голове и петлей на шее[3] – и после того, как его помиловали, когда он начал писать „Братьев Карамазовых“ и так далее», – говорил лидер «Обороны». В другом месте он описывал это так: «Когда я до конца понял, что смерть рядом, это и дало мне силы выдержать. Во мне произошло некоторое расслоение. Я понял, что мое „Я“ – это не сознание, это нечто большее. Я увидел в некоторый момент свое тело как бы со стороны – тело, которое не только болит, но на части рвется. А при этом мое „Я“ было спокойной светящейся единицей, которая находится где-то рядом с телом, но не то что вплотную с ним не связано, а вообще вечно, и сделать с ним никто уже ничего не сможет. В этот момент я получил самый глобальный опыт в своей жизни».

Тем временем Сергей Летов пытался помочь брату – в конце концов, он жил в Москве и мог предать инцидент международной огласке. Сочтя, что среди людей в его кругу общения наверняка есть сексоты, своевременно информирующие КГБ о подозрительной активности, он начал рассказывать знакомым, что собирается устроить пресс-конференцию и заявить журналистам, что «никакой перестройки и гласности нет, а музыкантов за их песни держат в психушках». А когда Летов-старший в начале 1986-го выступал вместе с группой «Веселые картинки» на фестивале «Авангард», они исполнили кавер-версию джазовой вещи чикагского Ethnic Heritage Ensemble «Brother Malcolm» – только вместо распева, вынесенного в заголовок, пели «Братец Игорь». В 9–10 номере самиздатского журнала «Урлайт» появилась следующая заметка (сохраняю орфографию оригинала): «Выдающийся саксофонист Сергей Л. посвятил свою наиболее сильную композицию Малькольму X. – борцу за гражданские права негров – и своему младшему брату Игорю, лидеру омской группы ГРАЖДАНСКАЯ ОБОРОНА, которая в дек. 1985 г. так резко прекратила свое существование, что здоровье Игоря не выдержало этого, и он попал в психиатрическую больницу».

«„Урлайт“ тогда был такой стремный, что некоторые его герои, опасаясь КГБ, просили их зашифровать, а также шифровать локации, – объясняет эту странную публикацию Сергей Гурьев, работавший тогда в журнале. – Долгопрудный, например, из-за этого назывался там Кратколужный. Почему Летов-старший стал Сергеем Л., хотя изначальная цель была в огласке дела, не помню».

Так название группы «Гражданская оборона» впервые появилось в центральной рок-прессе, и напечатали его люди, чья профессиональная судьба в дальнейшем будет плотно связана с Егором Летовым. Впрочем, в апреле, когда это сообщение было опубликовано в «Урлайте», никакой прагматики в нем уже не было. Летов месяц как освободился из психиатрической клиники под обязательство регулярно отмечаться для постоянного учета его ментального состояния. Сергей считал, что сыграла роль его подрывная деятельность в столице. Сам Летов склонен был связывать свое освобождение с тем, что как раз накануне, в самом начале марта в Москве завершился XXVII съезд ЦК КПСС, где Михаил Горбачев подтвердил курс на ускорение, перестройку и «дальнейшую демократизацию общества».

Самого Летова выступление генсека вряд ли впечатлило. «Тогда я четко понимал – так будет всегда, и сколько ни пыжься, все равно найдут, посадят, убьют, – говорил он впоследствии. – И это ощущение, что смерть твоя всегда рядом, освобождает и культивирует внутренний праздник».

* * *

«Попробуйте увидеть комнату обыкновенной квартиры, в которой вместо обоев стены сплошь оклеены фотографиями звезд рок-музыки Запада и самодельными плакатами, рекламирующими музыкальные группы. Подняв голову, вы познакомитесь с художественным творчеством и фантазией хозяина: на потолке пятна краски и стремительный разлет линий, завершает композицию прикрепленный кленовый лист. Украшение жилища – своеобразная выставка снимков хозяина и его знакомых: с волосами много ниже плеч, с подбритыми висками и гребнем, в умопомрачительном гриме и так далее. Мир вещей выдает музыкальные и литературные пристрастия: инструменты, проигрыватель, пластинки, книги, листы с написанным и недописанным…»

Впоследствии интерьер и атмосферу «ГрОб-студии» – комнаты, в которой Егор Летов вырос, а потом превратил в свою творческую лабораторию, – будут подробно описывать телеканалы и глянцевые журналы, Rolling Stone и «Комсомольская правда». Однако первыми с этим феноменом познакомились читатели газеты «Вечерний Омск», издававшейся горкомом КПСС. Статья под названием «С чужого голоса» появилась в ней в конце мая 1986 года – через два с лишним месяца после того, как Егор Летов вернулся домой из психиатрической больницы. Разумеется, материал, подписанный некой С. Васильевой, не был позитивным: подробности быта музыкантов, как и тот факт, что во время разговора с журналисткой Летов все время слушал нью-вейв, и как только кончалась одна пластинка, ставил новую, трактовались как свидетельство морального разложения. «Представьте, что должно происходить в неокрепших молодых душах после целенаправленного, постоянного и массированного натиска той, с позволения сказать, культуры, которую проповедуют группы такого же толка, как одиозная „Кисс“!» – негодовала Васильева. Заканчивалась статья сакраментальным выводом: «Как, наверное, скудна и безынтересна жизнь без мечты!»

Если музыканты «Обороны» в принципе разговаривали с журналисткой, это должно было происходить еще до разгона группы КГБ: все участники в статье выведены под псевдонимами – сам Летов, например, превратился в Олега Светова – но в них легко угадываются те же Рябинов и Бабенко. К лету 1986 года один служил в армии, а другой выписался из состава «Обороны». Собственно, у группы в тот момент и не было никакого состава – после того, как Летов угодил в больницу, с его знакомых, прошедших через допросы, взяли расписки о том, что те перестанут с ним общаться. «Начиналась она со слов „Прошу не привлекать меня к уголовной ответственности, я обязуюсь быть таким-то, ХОРОШИМ, не общаться с Летовым…“ – вспоминал Курт Васин, к которому гебисты приехали с этой бумагой на работу. – Настойчиво предлагали еще встретиться, но я отказался». Очевидно, публикация в «Вечернем Омске» (Васин в ней тоже упоминался – под именем Андрей Вагин) должна была служить гарантией того, что деятельность группы восстановлена не будет.

Эти гарантии достигались и другими способами. «Вот я решил записать альбом летом 1986-го, – рассказывал Летов. – Человека, который мне принес аппаратуру на дом, взяли в ГБ и пригрозили тем, что если он не заберет у меня аппаратуру, то у него будут неприятности с работой, с женой, с детьми и тому подобное. Он пришел, у меня всю аппаратуру забрал, извинился и ушел». (Можно было бы предположить, что речь тут идет об инциденте с Сергеем Синициным, но уж слишком далеко друг от друга датировки этих двух историй).

«Тяжко в одиночку заниматься подобными делами – особенно после статьи, – писал Летов Валерию Рожкову вскоре после выхода материала в „Вечернем Омске“. – Народишко все слабый, говеный. Вроде и всем интересно, но боязно… Во всяком случае – если сами не пойдут закладываться, то если уж вызовут, нажмут легонько – и сразу же… Я только что Шукшина прочитал „Я пришел дать вам волю“ – так аж вощще! Никому воли не нужно. Все почему-то держатся за вонючую сытую жизнь – будто в ней какой-то великий кайф имеется, будто есть что терять. <…> Приходится по-прежнему работать в одиночку – теперь уж совсем. Но уж тут все компромиссы – в задницу!»

По письмам того периода вообще чувствуется, насколько остро Летов ощущал одиночество: «Представляешь, все бы не так, родиться бы мне где-нибудь не здесь – и мне были бы рады, я был бы нужен со своей поэзией, со своей музыкой, со всеми своими стремлениями – а тут… „Красная пустыня“ (это у Антониони такой фильм был в 1970-е). <…>

Недавно узнал, что в Омске авангард-студия театральная. Пришел туда. Мальчики-девочки. То-се. Говорю – а зачем вы все это делает[е]? – Не знают. Молчат. Или занимаются невиданным словоблудием. <…> Я сейчас начал понимать – чего же мне все-таки надо. ПОНИМАНИЯ. Это невозможно, это наверное СВЯТОЕ ЧУДО – когда хотя бы двое разговаривают друг с другом – И ПОНИМАЮТ ДРУГ ДРУГА».

К этому письму (оно датировано 9 мая 1986 года) Летов приложил несколько стихотворений, включая текст, созданный после просмотра мультфильма Юрия Норштейна «Сказкой сказок». Насколько мне известно, это стихотворение публикуется впервые.

Однако деятельность властей имела и обратный эффект. Не первый и не последний раз Летов обратил свою слабость, оставленность, обреченность в преимущество. «Эти годы гонений сделали меня сильнее просто-напросто, – рассказывал он. – В некий момент я понял, на что способен. Кто я такой, собственно говоря. Кто я такой с большой буквы».

«Конечно, преследование КГБ и психушка его сильно изменили и очень обозлили, – говорит Наталья Чумакова. – То есть он изрядно озверел».

Летов распрямляется, как пружина. Выйдя из больницы, он постепенно вырабатывает новый подход к пению – именно тогда у него появляется вот эта хрипло-рычащая модальность, которая сразу выводит песню на другой уровень интенсивности, прошивает слушателя, прорывается через сколь угодно дефективные носители. Валерий Рожков показывает другу несколько аккордов на гитаре, и, освоив новый инструмент, Летов начинает писать гораздо больше и иначе: зло, прямо, отчаянно. «Оптимизм», «Он увидел солнце», «Желтая пресса», «Кого-то еще» и так далее – первые электрические боевики «Обороны», благодаря которым группу и нарекут экзистенциальным панком, рождаются в это время, и во многих из них сложно не усмотреть прямое влияние недавно пережитого: «Еще один стукач стоит за спиной / Мой день опутан проволокой и зимой / На каждом говне отпечаток лица / На каждом лице ожидание конца». В песенке про зоопарк – первом и самом невинном хите «Гражданской обороны» – были строчки «в руках ребенка сверкает нож, но я надеюсь, что это ложь». Если совсем вкратце, мне кажется, что после 1986 года Егор Летов уже отчетливо понимает, что нож в руках ребенка – это правда.

Пока Летова пытаются выдернуть из подпольной культурной жизни, он, напротив, максимально активно ее постигает. В письмах Рожкову он ругает Свинью за слишком противоречивое интервью, интересуется, «кто такой Башлычев» (sic!), пишет, что в Москве и Ленинграде «все ПРОДАЖНОЕ, ПОПСОВОЕ, КОН’ЕКТУРНОЕ» (так в тексте), и задним числом невольно объясняет свое возвращение в Омск: «Похоже, что [на] хорошие дела способны люди, ввиду обстоятельств попавшие и находящиеся в местах, максимально не предназначенных для духовного роста и самовыражения. У меня один друг как-то хорошую вещь сказал: „Если б был закон, запрещающий играть под угрозой смерти – все играющие делали бы ПРОБОЙ“».

«Иисус большой был чувак. Хорошо бы с ним поговорить или, еще лучше, поиграть. Рокер бы был крутой. Не знаю, не любят на этой земле ПОЭТОВ. Здесь любят лишь говновых и уподобившихся оным. Остальные подлежат уничтожению извне или, что чаще и естественней – самоуничтожению. Так желает бог, Великий Вселенский Садист. Не стоит ему мешать. Но стать говновым – НИКОГДА. И смириться – тоже. Раз херово – так пусть уж до конца, до предела, и самоуничтожение – восклицательный знак в конце. Ах, работать хорошо!»

Это пишет 21-летний омич, у которого нет ни профессии, ни карьеры, ни друзей, который только что чуть не сошел с ума от окружающего безумия, пережил допросы в КГБ, а теперь обнаружил, что надо все начинать сначала. Еще через несколько месяцев Летов соберет собственную книжку стихов: автор – Егор Дохлый, «великий гениальный художник, поэт и рокер»; название – «Ро!!! (коротенькие гениалища 1983–1986)», тираж – считанное количество рукописных экземпляров; внутри – несколько десятков минималистичных текстов размером от одного предложения («Приказ №: Полная могилизация населения») до нескольких строчек. Есть и миниатюра под названием «Гражданская оборона»:

Стоит ли уточнять, что ни одного концерта «ГО» к тому моменту еще не дала? Но Летов всегда чувствовал в слове – дело, действие, мясо; высказать что-либо означало это осуществить. Так оно вскоре и вышло.

Конечно, какой-то круг общения в родном городе у Летова все же сохранился – чекисты со своими расписками дотянулись не до всех, к тому же Егор продолжал ходить на «Майдан», интересоваться музыкой, обмениваться пластинками, пленками и таким образом заводить новых приятелей. Именно так он познакомился с Евгением Филатовым по прозвищу Джеф. Бородач в хайратнике на несколько лет старше Егора – Джеф ласково называл друга Леточкой – Филатов, как и их общий друг Сергей Сергеев, очень любил Бориса Гребенщикова и, в общем, считал, что больше в рок-музыке на русском языке делать нечего, но при этом интересовался звукорежиссурой и помогал местным авторам записываться, благо работал в лаборатории электромагнетизма на физфаке Омского госуниверситета, где стояла подходящая аппаратура.

«Вообще все как сочинялось в тусовке Летова? – рассказывал Джеф о тех временах. – Они собираются, балдеют, чаи гоняют, пили не особо, наркоты тоже особой не было. Рождается какая-нибудь абстракция, абсурд, какие-нибудь образы, потом это все складывается вместе и лепится – Летов был сторонником именно таких дел. А когда всех разгоняли, ему ничего не оставалось, как одному работать».

Филатов сам предложил Егору помощь, несмотря на понятные риски, и на несколько месяцев «Гражданская оборона» превратилась в дуэт. Джеф придумывал вместе с Летовым образы («Иван Говнов – убийца травы» – это они ехали на трамвае и увидели, как здоровый амбал с затылком вместо шеи косит газон) и организовал «Обороне» запись в своей лаборатории. Не исключено, что именно там Летов близко познакомился с методом наложения инструментальных дорожек, который он затем возьмет на вооружение. Так родился акустический «Красный альбом», который Летов впоследствии называл одной из самых смешных своих записей – вероятно, потому что интонационно и эстетически он принадлежит еще беспечному, догебешному периоду: полуакустический регги, бонги, гармошка, лирическая распевность. Немудрено, что совершенно комическую вещь «БГ» («Если б я мог выбирать себя, я был бы Гребенщиков»), сочиненную как центон из строчек «Аквариума» и посвященную фанатевшим от ленинградской группы друзьям, некоторые потом принимали всерьез – по «Красному альбому» Летова и правда можно счесть падаваном Гребенщикова.

Вскоре настало время и для концертов. В красный день календаря, 7 ноября 1986 года, Летов с Филатовым приехали в Новосибирск, чтобы впервые в истории «Гражданской обороны» сыграть живьем – в однокомнатной квартире на первом этаже, принадлежавшей Александру Рожкову. Егор, разумеется, прекрасно помнил, что рядом учился в школе его брат, что именно отсюда началось его знакомство с рок-музыкой, что здесь существовал интеллектуальный заповедник ученых и студентов, с которым регулярно приходилось бороться государству. Он ожидал, что его будут слушать люди, близкие ему «по духовности». Он ожидал реакции.

В принципе, основания для этого имелись. Среди тех, кто пришел в тот день в гости к Рожкову, были, например, будущий гитарист «Обороны» Дмитрий Селиванов и Евгений Соловьев по прозвищу «Джоник», основатель новосибирской панк-группы «Бомж», о существовании которой Летов уже знал; легендарный местный хиппи Игорь Рагулин, ходивший по городу босиком в одном холщовом мешке. Эти люди составляли значительную часть аудитории – всего в тот день в гостях у Рожкова было от силы полтора десятка человек; это трудно назвать даже квартирником в полном смысле слова. Летов и Филатов расчехлили гитары и губную гармошку; хозяин дома взялся за флейту. Они сыграли «На наших глазах», «Оптимизм», издевательски-опасную песню про Центральный комитет, истошный «Блюз» («Все вы ужасно боитесь помереть / А я открою вам тайну – вы все уже СДОХЛИ»; последние слова Летов именно что кричал капслоком).

И ничего.

«Не произошло вообще никакого контакта. Ну, в публике было полное молчание и непонимание. Ни отрицательной реакции, ни положительной, никакой, – недоумевал Летов по горячим следам пару недель спустя. – Мы просто приехали из такого места… Вообще, приехали из концлагеря. Поэтому мы можем только петь о таких вещах. То есть – смерть и пустота. Может быть, смерть и пустота должны рождать смерть и пустоту».

«Егор-то по жизни не матерился – правильный мальчик, – рассуждал Евгений Филатов. – А в песнях – да пошли вы все нахуй… Народ слушал, слушал… Встали все, значит, не хлопая, ушли. Летов всю ночь в недоумении – что это было? Не та типа реакция… Крепко задумался».

Братья Рожковы объясняли произошедшее так: люди, собравшиеся на концерт, считали себя любителями интеллектуальной западной музыки, слушали Фрэнка Заппу и просто не восприняли «какие-то панковские песни под гитару». На следующее утро, переночевав у Рожкова-старшего, Летов сказал его брату: «Слушай, хуйней я занимаюсь, они даже никак не отреагировали. Хоть бы плевались, хоть бы ногами топали, хоть бы хлопали». «А потом мы бежали с Летовым на автобус, поскользнулись и упали, но в автобус заскочили, – вспоминал Валерий Рожков. – И я запомнил, он фразу мне сказал: „Мы – лед. Мы – лед под ногами майора“. Я не придал этому значения, а потом через какое-то время услышал песенку».

Так родился еще один хит «Гражданской обороны» – на перекрестке между давлением со стороны государства и непониманием со стороны публики. В песне «Мы – лед» обыкновенно обращают внимание на припев с его прицельным слоганом, где можно усмотреть воплощение как раннего Летова с его обреченным активизмом, так и позднего с его этическим натурализмом. (Как отмечал Максим Семеляк, дело тут не только в майоре, но и в самом льде – в том, что «мы скоро растаем и станем безграничной водой»). Однако нетрудно заметить, что здесь сразу два антагониста: примерно так же резко, как майору, лирический герой противопоставляет себя героям куплетов – «им», которые не знают, что такое боль, беззащитны и безвинны. Само же песенное «мы» – только смерть и пустота: «А у нас нет ничего – мы мрем».

«C одной стороны, эта обида на реакцию публики, а с другой – жесткий прессинг со стороны КГБ, вот это всё вместе выковало в Егоре какого-то другого человека, – рассуждает Семеляк, – придало ему ярости и отчаяния, превратило его в конечном итоге в того Летова, которого мы знаем».

* * *

Однажды Евгений «Джеф» Филатов брел по коридору родного университета и вдруг обратил внимание на человека, выходившего из отдела технических средств обеспечения. «Тип этот был одет с легкой претензией на рок-прикид: потертые джинсы на широких подтяжках и клетчатая рубашка, – рассказывал Филатов. – Прикид дополнялся длинными волосами, из которых был виден удлиненный ленноновский нос. На носу гнездились такие же, ленноновские круглые очки».

Они познакомились, разговорились, поняли, что оба увлекаются рок-музыкой. Новый знакомый – его звали Евгений Лищенко, но больше он был известен под прозвищем Эжен – рассказал Филатову, что у них с младшим братом Олегом (он же Бэбик) есть группа. Они договорились, что попробуют записаться в филатовской лаборатории.

Братья Лищенко к тому времени были заметными людьми в немногочисленной омской рок-тусовке. Они выделялись даже внешне – у обоих были длинные волосы; они носили шляпы, плащи и потрепанные джинсы. Как вспоминал о первой встрече с ними один из друзей, Лищенко ходили «с абсолютно несоветскими выражениями лиц, распространяющими вокруг себя на километр атмосферу „загнивающего“ Запада и чувство абсолютной свободы, попирающей все условности поведения. Это были люди с обложек пластинок всех известных мне рок-групп – от Deep Purple до Led Zeppelin».

Евгений Лищенко с детства рисовал и осваивал музыкальные инструменты, перечитал всю немаленькую домашнюю библиотеку, обожал поэтов-сюрреалистов и сам пытался писать в их стиле. Их мама работала в университете и прикрывала сыновей, устроив старшего на формальную должность лаборанта – в итоге в его кабинете собирались и тусовались их друзья-рокеры. В группе «Пик Клаксон» братья сочиняли абсурдистский хиппи-рок, проникнутый очевидным влиянием Майка, Гребенщикова и Макаревича, но со своим кривоватым, дурашливым лицом и звуком; их песни назывались, например, «Ужасайство, мрачнейся», «В каком морге лучше» и «Я превращаюсь в гада». А еще у них имелся магнитофон, на который можно было записываться.

Конечно, братья не могли не познакомиться и не подружиться с Егором Летовым. По его словам, Лищенко заинтересовались «Гражданской обороной» во многом из-за той репутации экстремистов, которую группе пытались создать работники органов. «Они думали, что мы действительно фашисты, но им было интересно – что за люди такие, – рассказывал Летов. – Когда же мы друг с другом поговорили, оказалось, у нас много общего. Они были хиппи, воспитанные на 1960-х годах, причем 1960-х годах такого психоделического толка: Grateful Dead, Velvet Underground». (Интонационно вокал Эжена Лищенко действительно немного напоминает Лу Рида).

Так Летов стал басистом, бэк-вокалистом и продюсером группы «Пик Клаксон». «Игорь Летов – он ведь и жил у нас, и ночевал, – вспоминала мама братьев Ольга Лищенко. – До сих пор хранится столько его одежды… Они там микрофоны на торшеры [вешали] потому что просто так музыкальное оборудование было не достать. Нигде ничего не было – всякие примочки на гитары они делали сами». Братья и Летов придумывали не только песни, но и образы – гримировались черной тушью, подражая группам «новой волны» (ровно тем же самым в те же годы в Ленинграде занимались «Кино», а в Свердловске – Nautilus Pompilius). Прознав, что вокалист группы «Путти» Александр Чиркин проходит в Омске службу во внутренних войсках, они явились к нему знакомиться прямо в отделение милиции; потом Чиркин бегал к ним в увольнительные – тусоваться и записываться – и однажды явился на фотосессию в гриме прямо с замполитом, который увязался за рядовым, чтобы вместе приобрести краску «для оформления ленинской комнаты».

Ближе к концу 1986-го Летов и Лищенко, а также некий человек по прозванию Юра Политика («он поет впрямую, что-то вроде Макаревича + „Бэд Бойз“», – писал Летов в одном из писем, отсылая к челябинской диссидентской рок-группе) даже приняли участие в прослушивании в омском рок-клубе – разумеется, неудачно. «Нас всех выпнули, – отчитывался лидер „Обороны“, который спел „На наших глазах“ и „Среди зараженного логикой мира“. – За ПЕССИМИЗМ, неуважение к сов[етскому] зрителю и бескультурье на сцене, реакционные, упадочные тексты – не свойственные и негативно отображающие проблематику перестройку, нашей прогрессивной молодежи (особенно на меня напали)».

Эта реакция их не обескуражила. Они просто пошли домой. Там на рубеже 1986 и 1987 годов братья Лищенко и Летов записали три альбома; иногда подключался Джеф и подыгрывал на виолончели – тогда становилось уж совсем похоже на бродяжническую версию «Аквариума». Впрочем, молодых авторов тянуло во все стороны сразу: на их лучшей, пожалуй, записи «Лишние звуки», сделанной в марте 1987 года, находится место и битнической акустике, и расхристанному панк-року с воплями, и торжественно-негромкому финалу в виде песни «Я чувствую себя не в своих штанах», которую Летов много лет спустя реанимирует на последнем своем альбоме.

Постепенно информация о песнях и «Клаксона», и «Обороны» расходилась все шире. Летову стали предлагать играть концерты, но, памятуя о печальном новосибирском опыте, он сомневался. «Возможно, что live-концерты – это вообще не мое (ПОКА, во всяком случае), – писал он Рожкову. – Нет своей публики – ни среди рокеров, ни среди панкеров, ни среди хиппи. Какая-то возвышенная интеллектуальная злоба. То есть как раз то, что противоречит всем нашим (и западным) течениям рока. Для панка мои песни слишком возвышенно-романтичны и серьезны, для хиппи – слишком грязны и озлобленны. Какое-то распутье. Буду записываться и искать своих».

Впрочем, один раз он все же сделал исключение и сыграл вслед за братьями Лищенко в акустике несколько песен в омском ДК, где собралась «компания из самопальных рокеров, их подруг хиппическо-наркотического вида и прочих». На этот раз реакция была заметнее: «Народ аж ОБАЛДЕЛ! – рассказывал Летов по горячим следам. – Они такого не то что не слышали, они не представляли, что ТАК можно».

Тем временем пришла весна, и братья решили побарагозить.

«Там же [на „Лишних звуках“] лирики много, в общем, захотелось отдохнуть, – пояснял Олег Лищенко. – Отдохнуть вот таким образом – сделать нечто из ряда вон выпадающее. Давай, мол, запишем альбом типа „запад“. А что за альбом? Назовем его „Адольф Гитлер“. Идем на кухню, скуриваем там сигарет кучу. Короче, за полчаса все текста написаны Эженом. Ну и я там вставлял какие-то незначительные словечки. А потом звоним Егору, мол, так и так: „Адольф Гитлер“ – текста уже написаны, кое-что ему зачитали. Он подпрыгнул до потолка, сказал – ништяк!».

Чтобы никто не сомневался и не тушевался, этот альбом так и начинается – с возгласа: «Итак, научно-популярная рок-панк-группа „Адольф Гитлер“!» Впоследствии запись обзавелась рассудительной аннотацией, которая сообщает: «Принципом написания песен стало доведение до откровенного и поражающего абсурда воззрений нацистской идеологии, в которой – словно в зеркале – отображалась бы другая идеология: зверство советского тоталитаризма». Очевидно, это так; столь же очевидно, что альбом транслирует главным образом не столько социально-критический запал, сколько веселый молодецкий кайф от самого факта нарушения общественных табу – причем в 2025 году это нарушение звучит еще более противозаконно, чем в момент, когда эти песни сочинялись и записывались. В первой же вещи Эжен Лищенко рекомендует читать «Майн Кампф» (разумеется, саркастически и издевательски); что касается бойкой ска-композиции «Мы сядем на танки», то за нее сегодня легко было бы схлопотать статью за «дискредитацию»: «Вы только молчите и делайте вид, что вам все равно / Мы сядем на танки и поедем убивать».

Записав альбом «Лечебница» и снабдив его ремаркой «Live in Omsk», чтобы запутать следы, братья и Летов в апреле 1987 года отправились в Новосибирск, где местный рок-клуб затевал собственный полноценный фестиваль.

К тому моменту движение времени в Советском Союзе значительно ускорилось. Уже случилась Чернобыльская катастрофа – ее масштабы были такими, что правительство вынуждено было признать произошедшее, а экологический активизм, возникший вокруг борьбы против радиационного загрязнения, во многом стал предтечей последующих политических движений. Михаил Горбачев и американский президент Рональд Рейган уже встретились в Рейкьявике и договорились о сокращении ядерных арсеналов. Политбюро уже поставило задачу вывести войска из Афганистана, а Пленум ЦК КПСС уже принял решение о проведении альтернативных выборов в Советы народных депутатов. Андрей Сахаров уже вернулся из нижегородской ссылки в Москву, а почти полторы сотни политзаключенных уже освободили из тюрем. «Странные дела творятся – весной запахло, – писал Летов Валерию Рожкову в самом начале 1987 года. – Выпустили Сахарова. Может, Солженицын вернется?.. Все это сопровождается изрядной долей анархии, что разумеется не может меня не радовать. <…> Жить вообще стало несколько интереснее – неизвестно чего ожидать. То ли психушки, то ли Ленинской премии».

Дух перемен активно проникал и в культуру. В кино смотрели «Покаяние» Тенгиза Абуладзе – притча о борьбе с тенью тирана, очень похожего на Сталина, и документальный фильм «Легко ли быть молодым», где о времени и о себе говорили панки, металлисты, кришнаиты и наркозависимые. На V съезде Союза кинематографистов победили сторонники реформ во главе с Элемом Климовым. По Центральному телевидению в прямом эфире шла программа «Взгляд» и несколько раз в месяц показывали передачу «Музыкальный ринг», где выступали люди, которых раньше невозможно было представить себе на экране, а главная советская эстрадная звезда Алла Пугачева представляла публике группу «Браво», солистка которой Жанна Агузарова еще недавно прозябала в сибирской ссылке. Любера с металлистами уже дрались стенка на стенку в самом центре Москвы. «Аквариум» уже выступал в крупнейшем ленинградском концертном зале «Октябрьский» и писался на государственной студии «Мелодия». Сергей Соловьев уже монтировал «Ассу».

Положение рок-клубов в этой новой культурно-политической ситуации оказывалось неоднозначным. Когда-то в начале 1980-х самый первый – и самый знаменитый – Ленинградский рок-клуб был зарегистрирован с подачи местного отделения КГБ, причем подпольные музыканты даже не играли главной в роли в планах госбезопасности. «Ко времени „партийного поручения“ заняться рок-музыкантами сотрудники нашего подразделения уже не один месяц вели сложные, многоступенчатые переговоры по „социализации“ непризнанных литераторов и художников, считая это своей главной задачей как сотрудников органов государственной безопасности, в целях затруднения спецслужбам и идеологическим центрам противника воздействия на так называемых „второкультурников“, – писал в своих мемуарах чекист Павел Кошелев. – Так что в те годы я, шутя, называл Рок-клуб „побочным дитя литературного клуба“».

По версии КГБ, задачей Рок-клуба был «полный отказ участников негативных процессов от своей антиобщественной деятельности, направление их сознания и творческой энергии на решение задач коммунистического строительства». Сложно сказать, насколько успешно выполнялась эта установка. С одной стороны, вступившие в рок-клуб музыканты играли по правилам: «литовали» свои тексты, внося в них – как минимум на бумаге – правки, соответствующие цензурным распоряжениям (так строчка Майка «и называли друг друга говном» превратилась в «танцевали там так, что трясся весь дом»); иногда даже выполняли социальный заказ («Я объявляю свой дом» Цоя появилась в ответ на требование исполнить на очередном фестивале ЛРК песню за мир). С другой стороны, «Аквариум», «Аукцыон» и «Странные игры» уж точно не укрепляли идеологическую устойчивость режима, а как минимум показывали, что в советской стране можно существовать совершенно помимо государства. «Мы все жили, зная, что живем в мире фальшивом, где все не так, как должно быть на самом деле», – говорил Гребенщиков; и конечно, это знание было разлито по его песням.

Межеумочное положение рок-клубов как институций, пестующих подпольную культуру по официальной указке, по мере того, как режим ослаблял гайки, начало выходить им боком. Самый яркий эпизод случился в начале того же 1987 года, когда члены Московской рок-лаборатории отправили письмо в горком, где жаловались одновременно на подпольщиков, идеологически подрывающих деятельность организации, и профессионалов, мешающих формально самодеятельным группам зарабатывать. Среди подписавшихся были крайне уважаемые люди – фактически элита столичной рок-тусовки – Артемий Троицкий, лидеры «Звуков Му» и «Центра» и так далее. Эта акция усугубила конфликт Рок-лаборатории с журналом «Урлайт», авторы которого все активнее искали себе новых героев. Через некоторое время они найдут их в лице Егора Летова и музыкантов его круга.

В Новосибирске все обстояло одновременно проще и сложнее. Глава местного рок-клуба Валерий Мурзин параллельно этой работе выпускал журнал «Тусовка» – причем был лично знаком с местными сотрудниками КГБ и даже заранее заверял у них некоторые номера своего издания, чтобы потом избежать конфискаций и разгона. Однако, когда дело дошло до фестиваля, проблемы у него возникли по линии партийного начальства: по словам Мурзина, в последний момент обком комсомола решил запретить выступление иногородних хедлайнеров: «Аукцыона» и «Звуков Му». Прореху в расписании нужно было чем-то заполнять.

В этот момент рядом и возникли визитеры из Омска. «Говорят: „А можно у вас на фестивале выступить?“ – вспоминал Мурзин. – Что значит „можно“?! Мне кого-то вставить надо в программу, а я не знаю, кого! „А вы кто?“ – „Мы 'Гражданская оборона' из Омска“. И тут сработала следующая вещь. Поскольку я выпускал „Тусовку“, то, естественно, со всей страны собирал материалы. Кто-то мне написал заметочку, что в Омске есть такая крутая группа, в которой играет брат знаменитого саксофониста Летова, но ее никуда не выпускают, потому что она совершенно скандальная. И что их репрессируют, в дурку чуть ли не сажают и так далее. Я думаю – ну, гады, обком!.. Ну, я вам сейчас устрою!»

Чтобы выступить на официальном фестивале, в 1987 году все еще требовалось пройти официальную процедуру «литовки» – то есть предоставить тексты на утверждение и получить соответствующий штамп. Летов и братья Лищенко понимали, что с реальными текстами их на сцену никто не выпустит, и, по словам Олега Судакова, который приехал на фестиваль вместе с друзьями, «от фонаря придумали какие-то патриотические штуки». Их утвердили, и «Гражданская оборона», которая на самом деле представляла собой группу «Адольф Гитлер», внезапно оказалась одним из хедлайнеров Первого фестиваля Новосибирского рок-клуба.

«Видок, конечно, у них был аховый, – вспоминал Олег Судаков. – У Олега Бэба на голове гребень, выбритые виски, жилетка-безрукавка на голое тело, босой и с гитарой. Женя с хайром до плеч, в джинсах, расшитых цветной надписью „Flower Power“. И Егор с коком-начесом, волосы покрыты лаком „Прелесть“». Они начали с места в карьер – с песни про ефрейтора Шикльгрубера; Летов стоял за барабанной установкой – идея, позаимствованная у Adam & The Ants – и в самых драматических местах вокально поддерживал Эжена. Через пятнадцать минут, откричав большую часть альбома «Адольфа Гитлера», друзья сменились: Лищенко-старший сел за ударные, а Летов взял гитару, восклицательно поприветствовал «рокеров города Энска» и заорал «Тоталитаризм»: «Красный террор! Тотальный террор! Мы все одобряем тотальный террор!»

Как говорил один из очевидцев, у зрителей в зале в этот момент происходила «мгновенная массовая перестройка сознания». В журнале «РИО» это описывали в более сардоническом регистре: «Панк в лице „ГО“ – настоящий испытатель природы, человек, вышедший на улицу с единственной целью – попасть под автобус». В любом случае, такого в Советском Союзе еще не видел и не слышал никто и никогда – и вообще-то не должен был. «Часть времени была просто мертвая тишина – все ждали, что сейчас вот придут люди в погонах, нацепят наручники и просто выведут [музыкантов], потому что об этом же нельзя говорить так открыто, – рассказывал Судаков. – Ну а потом как-то люди развеселились, обалдели, пошел рев, и было очень здорово». В какой-то момент звукорежиссер взял бумагу, написал крупными буквами: «КТО ЛИТОВАЛ?» – и отправил эту записку в жюри, состоявшее из журналистов и партийных деятелей – они тоже вынуждены были слушать песни про Гитлера, рейх и люберов.

Валерий Мурзин любит вспоминать, что в тот момент, когда бумага дошла до Юрия Слуянова – ответственного за литовку человека из райкома – концерт был по-быстрому свернут. Судя по всему, это не так. В записи концерта слышно, как Летов матерится, куролесит и рычит, доигрывая свою вещь «Страна дураков» до конца, и только потом гневно вступает звукорежиссер.

– Дружок, после тебя еще будут выступать группы, ты че там? Тебе что, похуй наш фестиваль, да?

– Сегодня мы закончили, – отвечает Летов. (Примерно с той же интонацией аналогичную реплику произносит герой Дэниела Дэй-Льюиса в финале фильма «Нефть»).

Слуянов настиг их в подвале – в гримерке, куда музыканты ретировались после выступления. Он начал громко обвинять их в фашизме и прочих непотребствах. В момент, когда райкомовец находился на риторическом пике, в комнату проник Судаков – комсомольцу, дежурившему у дверей, он сообщил, что служит директором «Гражданской обороны». «Я как влезу – на дворе перестройка, ребята несут, можно сказать, перестройку в молодежь, а вы? Не понимаете, что ли – это же апрельские тезисы, – рассказывал он. – Слуянов аж взвизгнул. Потом развернулся и ушел. А Летов говорит: „Вот у нас директор, вот он – менеджер“». Так Олег Судаков на всю оставшуюся жизнь получил прозвище Манагер.

После выволочки от парторга музыкантов «Обороны» ждали куда более интересные знакомства. В зале к Летову, Судакову и братьям Лищенко подошел местный поэт и музыкант Дмитрий Кузьмин со своими друзьями. Они сцепились языками, начали общаться и договорились продолжить.

Я полагаю, что этот короткий, почти случайный и совершенно беспардонный концерт – один из ключей к дальнейшей творческой биографии Летова. После нескольких месяцев акустических мытарств он впервые в жизни вышел на большую сцену, подключил к себе электричество – и почувствовал, как оно работает, как он оказывается источником вихря, куда затягивает людей. Впоследствии Летов, объясняя свои идеологические пируэты, будет говорить, что его радикализм конца 1980-х проистекал из представлений о том, как наиболее эффективно сломать существующую эстетическую систему: «Два метода было самых первостатейных. Это голимая антисоветчина – сделать такое, что ну никто не может себе позволить. И это чудовищное нарушение всех законов и жанров матерщиной». И то, и другое он впервые опробовал в полный рост именно со сцены ДК Чкалова.

«Здесь надо сказать про совершенно феноменальную трансформацию, которую я не могу объяснить до сих пор, – говорил Александр Рожков. – Такой очень скромный, даже немного заторможенный парень за два-три года превратился в лидера, в человека, способного на бунт». «Я думаю, что он поначалу хотел играть нечто в жанре авангарда, того же [движения] Rock in Opposition, но в конце 1980-х годов таких заковыристых групп было довольно много, – рассуждает Максим Семеляк. – В какой-то момент Летов понял, что если он начнет играть такую же сложную, замороченную музыку, вряд ли это останется услышанным в той степени, какая ему была нужна. Все-таки Летов был человек про действие, для него очень важна была эффективность. Именно поэтому он выбрал такую достаточно примитивную форму, как панк».

Некоторое время спустя в дальневосточном журнале «ДВР» родилось расхожее определение: «Панк-рок в Советском Союзе существовал 25 минут на концерте „Гражданской обороны“ в Новосибирске. Все остальное – уже постпанк». Юрий Слуянов уже много лет работает генеральным директором новосибирского «РБК-ТВ».

* * *

Когда апрельским субботним утром они вывалились из поезда на омский перрон – Дмитрий Кузьмин, еще не нареченный Черным Лукичом, Яна Дягилева, еще не написавшая ни одной песни, кроме комически-депрессивных куплетов про свисающий с потолка телевизор, лидер группы «Идея Фикс» Николай Гнедков, Евгений Данилов по прозвищу Епископ, а также другие молодые новосибирские музыканты и тусовщики – Егор Летов первым делом вручил им самодельные визитные карточки. На одной стороне была фотография «Гражданской обороны» с братьями Лищенко в составе, в полном гриме; на другой – адрес и телефон лидера группы.

«Это нужно было, чтобы общаться, это был период, когда набирали своих – себе подобных, тех, с кем тебе будет интересно, – поясняет Анна „Нюрыч“ Волкова (Владыкина), которая тоже была в этой компании и хорошо запомнила летовские визитки. – Мы были легкими на подъем. „Поедешь в Омск?“ – „Поеду“. Я там была случайным человеком, но тогда вообще степень случайности в жизни была повышенной».

Сначала они отправились в Чкаловский – в гости к Егору. «Я как раз сочинил песню „Пошли вы все на хуй!“, такой довольный был, – вспоминал сам Летов. – Сижу, текст оттачиваю – они там такие, полуфутуристические, я под очень сильным влиянием футуризма находился. Взял, эту песню им спел – они как-то сникли, я причем даже не понял, почему… И куда-то съехали». Вскоре выяснилось, что гости переместились к братьям Лищенко; Летов тоже отправился туда. «Люди приехали, по большому счету, не сильно знакомые и начинают нащупывать друг друга, интересны они друг другу или нет, – рассказывает Волкова. – Вот с Лукичом они нашли общий язык. Много разговаривали о чем-то. „А я спою“. „А теперь я спою“. Такое, знаете, активное культурное общение».

В какой-то момент Эжену Лищенко стало плохо, и Летов отправился за лекарствами вместе с Янкой. Именно в тот момент они всерьез познакомились. «Помню, была какая-то мистическая последовательность в том, что происходило – то ли у нас обоих была на ногах капелька крови, откуда ни возьмись появившаяся, то ли что-то такое, – вспоминал Летов. – В общем, на Янку это подействовало очень сильно».

Таким было начало их общей большой и сложной истории. Летов тогда как будто существовал в режиме радара – везде находил единомышленников, а те, в свою очередь, продолжали поиски и плели все более сложную социальную сеть. В мае он снова съездил в Новосибирск и сыграл квартирник; так с ним познакомилась Юлия Шерстобитова (Фролова), девушка из Томска и создательница группы «Некие стеклянные пуговицы». «Наши новые друзья решили спеть. Кто сначала пел, кто потом, сейчас уже не вспомню, – рассказывает она. – Но когда петь начал Егор, все остальные ушли на задний план. Если коротко описать это впечатление, то можно сказать, что жизнь моя разделилась на „до“ и „после“. Едва я услышала первые ноты и слова, меня как будто подбросила некая волна и понесла неведомо куда. Меня поразили звуки его голоса, сила и убедительность его слов, а еще я никогда не слышала раньше мата в песнях, и это тоже шокировало. И мне уже тогда стало понятно, что я не буду прежней. Что жизнь моя круто изменилась, в нее вошло то, что останется со мной навсегда. В общем-то, так и вышло».

Дальше Шерстобитова с друзьями поехали на Второй фестиваль Свердловского рок-клуба. Рано утром большая сибирская компания завалилась в гости к саксофонисту «Наутилуса» Алексею Могилевскому, который вежливо напоил их чаем. На сцене его группа, только что разгромленная официальной критикой в газете «Советская культура» («…отрицание ради самого отрицания, агрессивность без цели, эпатаж…»), примерно второй раз в истории исполняла «Я хочу быть с тобой». Когда музыка уже закончилась, в Свердловск приехал Летов, обвешанный цепочками, булавками и фенечками: по его словам, за ним и его друзьями «по рок-клубу и городу толпы ходили и фотографировали». Он позвал Шерстобитову с подругой в Омск, они согласились, а когда приехали, Летов поселил их к Эжену Лищенко, где уже жила Янка. «Время проводили в долгих ночных беседах на философские темы, слушали рок на старых катушечных магнитофонах, песни наших новых друзей, – вспоминала потом Шерстобитова. – У меня от того времени осталось ощущение эйфории, в которой мы все тогда пребывали».

Конец весны и начало лета 1987 года Летов впоследствии назовет «самым горьким и счастливым периодом жизни». Новые знакомства, дружбы, отношения и разрывы, новый круг, новый звук, «бурлящие пенные иллюзии и сокрушительные сокрушения», а главное – колоссальный творческий прорыв. «Я почему-то был уверен, что это никогда не пропадет – мы, наверное, все так думали, – вспоминал о тех временах Черный Лукич. – Это была настоящая „революция цветов“, [как] в 1960-х – у нас в 1980-х было то же самое, просто еще, может быть, концентрированнее, ярче. Тогда слухи бродили о том, что кто-то смог купить какой-то хутор в Эстонии и жить вдалеке ото всех, коммуной – и все загорелись этой идеей, стали думать, как заработать денег, чтобы сложиться и купить какую-нибудь заброшенную деревеньку, домишки, и всем вот этим колхозом там жить».

На лютой энергии, выброшенной в мир со сцены новосибирского ДК, Летов в промежутках между поездками и тусовками буквально за несколько недель в одиночку записывает сразу пять альбомов, которые уже непререкаемо войдут в канон «Гражданской обороны»; фактически именно из них вырастет его статус всенародного панк-трибуна.

Узкая комната в квартире на Осминина теперь окончательно превратилась в домашнюю студию. Вооружившись инструментами, одолженными у братьев Лищенко, и катушечным магнитофоном «высшей группы сложности» «Олимп-003», позволявшим – невиданная роскошь! – записывать на два канала и сводить их потом в один, Летов принялся за работу. Он писался быстро и свирепо – с утра до вечера, по 12 часов в день, отвлекаясь разве что на скандалы с жителями окрестных квартир, которые, видимо, ровно тогда в первый, но далеко не последний раз обнаружили, что в их доме поселился замечательный сосед, колотящий в барабаны и орущий дурным голосом нецензурные тексты.

«Сначала писались ударные, затем – ритм-гитары (преимущественно на отдельный канал), бас (на другой канал, или же – на оба), и, в конце концов – голос, одновременно с гитарным соло, – вспоминал процесс сам Егор Летов. – Впоследствии, при сведении, все полученное собиралось в определенной последовательности и пропускалось через некую delay-образную обработку оригинального, не имеющего аналогов свойства – и альбом был готов». Он использовал все нехитрые возможности магнитофона – например, «Олимп» умел записывать на двух скоростях, и когда Летову нужно было, чтобы барабаны играли быстрее, он просто ускорял их технически (это слышно, скажем, в песне «Психоделический камешек»).

«Тут все действительно зависело от аппаратуры, от того, что она может вытянуть, – объясняет Наталья Чумакова. – И поскольку добиваться какого-то „качества“ было бессмысленно, он, наоборот, его нарочито, но очень грамотно ухудшал. То есть звук был как будто страшно поганый, но зато он, что называется, лез человеку в самое нутро, задевал какие-то струны, которые чистый звук никогда не достанет».

Каждый альбом длился примерно полчаса – чтобы влезал на одну сторону катушки-бобины – и строился по более-менее одной схеме: песни не дольше трех минут, прицельный (сейчас бы сказали – мемоемкий) припев, пара борзых куплетов, короткое злое электрическое соло. Конечно, «Гражданская оборона» сохраняла определенное жанровое разнообразие – тут попадались и следы регги («Слепое бельмо»), и бардовская акустика, и даже вполне себе джангл-поп («Сквозь дыру в моей голове»); кроме того, музыка исправно разбавлялась короткими стишатами – тоже нехарактерный для советских подпольщиков прием – но все же основным инструментом воздействия стал стремительный и хлесткий панк-рок. Сам Летов предлагал относиться к этим сделанным нахрапом пяти альбомам, как к одному циклу – и через несколько месяцев после их записи четко проговаривал применявшийся в них сочинительский подход. «Должна быть очень клевая песня – простая и очень запоминающаяся, жесткая такая, – объяснял он. – Она должна быть хитом, то есть у нее должен быть некий хук, который будет цеплять, и при этом песня должна в башке крутиться, запоминаться и действовать много раз. Поэтому у меня песни жесткие, примитивные и в то же время мелодичные».

Первым Летов завершил альбом, названный «Мышеловка». Обложка у него, как и у остальных записей этого цикла, тогда отсутствовала. «Это были такие безликие катушки, – вспоминает Александр Кушнир, посвятивший „Мышеловке“ одну из глав своего труда „100 магнитоальбомов советского рока“. – Но было круто, что Летов мыслил мифологическими категориями. Он вкладывал в катушку обыкновенную бумажку из школьной тетрадки в клеточку – там было написано название группы и альбома, а дальше начиналось интересное. Он же вырос на культуре калифорнийского рока, детройтского гаража, и он понимал, что у него должен быть бэнд. Поэтому он писал состав: Джа Егор – вокал, Лукич – это, значит, Ленин – барабаны, Майор Мешков – соло-гитара, Егор Дохлый – гитара, и на басу Килгор Траут – это персонаж из романов Воннегута».

Закончив «Мышеловку», Летов включил ее на полную громкость и испытал чувство неистового триумфа: «Я вдруг неожиданно осознал, что никого мне не интересно так слушать, как свою собственную запись. Я тогда включил ее и по комнате стал скакать до потолка и орать». Отсюда и далее это стало для него главным мерилом собственного творчества: «Если сотворенное тобой не заставляет тебя самого безуметь и бесноваться от восторга, значит оно – вздорная бренная срань».

«Гражданскую оборону» обыкновенно числят группой мрачной, злой, тяжелой – в том же смысле, в каком «тяжелыми» называют тексты о смертельно больных детях. Это понятное впечатление, по всей вероятности, вызвано еще и тем, что все «классические» альбомы группы конца 1980-х воспринимаются большинством слушателей как некий единый суровый корпус, а это, в свою очередь, связано с тем, что несмотря на все попытки автора каталогизировать и контролировать свое наследие, оно почти моментально начало расползаться на несанкционированные сборники, бутлеги и обрезки. Сам Летов, однако, четко указывал на то, что у него в тот бурный период было несколько творческих фаз – и если взять альбомы 1987 года сами по себе, в отрыве от последующих, это, мне кажется, вполне слышно. При всей их густой антисоветской повестке, при всем зловещем фатализме в этих записях явно ощутим некий ликующий экстаз человека, который искал, искал и нашел – свой язык, свой звук, своих людей. В конце концов, не зря один из этих альбомов так и называется: «Хорошо!!»; здесь вообще много восклицательных знаков. Быть может, четче всего этот дух реализованной амбиции и обретенного товарищества выражен в песне «Вперед!», спрятавшейся посредине «Тоталитаризма»:

Что-то такое мог бы сочинить Юрий Шевчук или другой гражданский перестроечный рок-автор. Симптоматично, впрочем, что живьем эту песню Летов никогда не играл и в сборники собственных текстов не включал. «Долго я ее пел, а вчера вдруг понял, что не верю в нее, – писал он Валерию Рожкову еще зимой 1987-го. – Не верю, что „все данные, чтобы летать“. И не верю, что можно по своей воле ЖИТЬ ВПЕРЕД. <…> Чтобы ЖИТЬ ВПЕРЕД, нужно быть либо ПОЛНЫМ ДУРАКОМ, либо очень сильным и умным (вроде Христа)». И здесь же, в том же самом письме: «[Творчество] – единственный выход из всеобщего ТОТАЛЬНОГО состояния опустошения и тоски. Ничего другого не остается, как сочинять, играть, монтировать по-новому свой внутренний мир, свое МИРОЗДАНИЕ, ибо СНАРУЖИ НЕТ НИ ВЫХОДА, НИ БУДУЩЕГО, НИ НАСТОЯЩЕГО. ЖИЗНИ, короче, нет».

Все эти веселые недели и месяцы Летов существовал как бы в тени неизбежной угрозы. Выступление с «Адольфом Гитлером» прозвучало слишком громко, чтобы не иметь вовсе никаких последствий, тем более что Летов и так был на виду у сотрудников КГБ, а также состоял на психиатрическом учете. Именно во время очередного планового визита в диспансер, по словам лидера «Гражданской обороны», его и попытались снова упаковать в застенки.

«Я прихожу на прием и чувствую – что-то не то. То есть такое ощущение, что какая-то ловушка: они со мной этак разговаривают, и что-то такое вроде бы делают под столом – то ли кнопку нажимают, то ли еще что-то, – рассказывал Летов. – Типа: „Подожди, мы сейчас выйдем. А ты останься“. Вот тут у меня сыграл инстинкт животный какой-то – я понял, что меня поймали».

В этот момент у него в гостях была Янка (ее голос звучит, в том числе, и на тогдашних альбомах «Обороны»); она ждала внизу, у подъезда. Летов вышел с черного хода и сказал ей, чтобы ехала в Новосибирск, потому что его сейчас будут вязать. «Она говорит: „Дурак! Сколько у тебя денег есть?“ Я говорю: „Сорок четыре рубля“. Она говорит: „Иди, очень быстро собирай вещи“».

Они покидали Омск окольными путями. Добрались до какой-то нецентральной железнодорожной станции, отъехали от города на электричке, вышли на трассу, подняли руку – и отправились в путешествие на запад.

Егор Летов в Ленинграде, июль 1989 года. Фотография: Олег Зотов