Внимание!

Текст предназначен только для ознакомительного чтения. После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст, Вы несете ответственность в соответствие с законодательством. Любое коммерческое и иное использование, кроме предварительного ознакомления, ЗАПРЕЩЕНО. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Рейчел Абернати

Дар горгульи

Над переводом работали:

Перевод: Бешеный Койот

Редактор: Ragana Mars

Вычитка: Галина

Русификация обложки: Оксана

Аннотация

– Снова, mon ami (прим. пер.: фр.: «мой друг»)? Ты же знаешь, что это рискованно.

Мои крылья щелкают от раздражения из-за вопроса Ру – или, скорее, из-за того, что меня поймали. Я думал, что уйду сегодня вечером, не поняв, что кто-то что-то знает, но моя сестра по клану – это нечто, если не настойчивая.

Она также не ошибается. То, что я делаю – то, что я сделал – это риск. Я знаю это. Что еще хуже, я знаю, что не могу остановиться. Я пытался раньше, много раз, но так же верно, как то, что колокола на башне звонят каждую ночь, я снова и снова оказываюсь в этом положении. Я говорю себе, что каждый раз будет последним, но так никогда и не бывает.

– Хоук, пожалуйста. Если Гейбл узнает...

Я смотрю на нее в темноте.

– А как он узнает, если ты ему не скажешь?

Она отводит взгляд, и я знаю, что она этого не сделает. Ру была моей сестрой с тех пор, как мы вылупились вместе, и, хотя она беспокоится обо мне, я знаю, что она меня не предаст. Это правда, что Гейбл ясно выразил свои желания по этому поводу, но, как говорят люди, то, чего он не знает, не причинит мне вреда.

Ру фыркает, ее хвост хлещет мой.

– Ты не совсем прячешься, знаешь ли! Уходишь каждую ночь, как только просыпаешься, и возвращаешься на самом краю рассвета. Знаешь, как часто я беспокоюсь, что ты окажешься в саду какой-нибудь богатой женщины, проклятый доживать свои дни в качестве украшения ее фонтана? Или, что еще хуже, где-нибудь на публике, где какой-нибудь пьяный дурак разобьет твой камень вдребезги!

– Я буду в порядке, – бормочу я, снова переключая внимание на улицу.

Снежинки лениво опускаются на землю, словно не торопясь присоединиться к своим собратьям на дорогах и уличных знаках внизу.

– Ты не сделаешь этого! Разве ты не видишь, насколько опасна эта... эта одержимость? Она человек, Хоук!

Я заставляю свое лицо оставаться каменным, но сердце болит от тона Ру. Она беспокоится обо мне. Она заботится обо мне, как и остальная часть моего клана, и они сказали бы то же самое, что говорит она. Но я не могу сделать то, о чем они просят. Я не могу просто... улететь в ночь и притвориться, что эта штука – я отказываюсь называть это «одержимостью» – этого желания не существует.

Не то чтобы я этого хотел. Если бы я мог щелкнуть пальцами и выгнать это желание из своего сердца, то сделал бы это. Все стало бы намного проще, если бы я мог.

Но тогда она останется одна.

– Иди домой, Ру, – говорю я. – Я услышал тебя, и скоро последую за тобой.

Это ложь. Она тоже это знает, но сутулость ее худых плеч говорит мне, что я победил, на данный момент. Я ожидаю, что она скажет что-то еще, еще одно предупреждение о моей глупости и эгоизме, но она этого не делает. Но многозначительно смотрит на меня, стряхивает снег с крыльев и подпрыгивает в воздух.

Даже без присутствия Ру рядом, я слышу ее предостережения. Не в первый раз я сомневаюсь в своем здравомыслии. Весь этот риск – риск быть увиденным, риск гнева Гейбла, риск моей смерти или опасности для моего клана, если я сделаю хоть один неверный шаг...

«Она человек, Хоук!»

Мне здесь не место. Мой род – своего рода общепризнанная национальная легенда во Франции, но дни вил и дубинок все еще свежи в памяти моего клана, и не секрет, что современные ружья и кувалды столь же смертоносны для любой из наших форм.

Мне не следует здесь находиться.

Дверь в булочную «La Angelique» (прим. пер.: фр.: «Анжелика») открывается как раз в тот момент, когда я уже почти убедил себя уйти, и все мысли в голове тут же исчезают, за исключением тех, что связаны с идущей по улице женщиной.

Так было не всегда. В первый раз я увидел ее, когда охотился с крыши неподалеку. Она вышла из магазина – теперь я знаю, что это ее рабочее место – и провела несколько минут на холоде, пытаясь заправить густые темные волосы под шарф. Внимание привлекли ее волосы – как они подпрыгивали на голове густыми локонами. Следующим я заметил ее кожу, потом провел несколько дней, пытаясь подобрать правильные слова, чтобы сравнить ее цвет. Не совсем карамельный, коричневый или загорелый... ближе всего мне пришелся оттенок терракотовой плитки на некоторых старых зданиях. Натуральный. Земляной. Как я.

Только когда я в третий раз непреднамеренно увидел ее идущей по улицам после наступления темноты, меня впервые посетило желание. Мой вид – защитники по своей сути. Вот почему мы процветали в старых замках и церквях. Горгулья – хранитель того, что священно и драгоценно, и мы защищаем свои дома ценой жизни. Каким-то образом со временем этот человек стал для меня священным, и теперь я не могу не охранять ее.

Не только потому, что она красива, хотя она красива. Что само по себе является странной идеей для меня. Я никогда раньше не считал людей красивыми. Они маленькие и странной формы. У них нет крыльев, и отсутствие хвоста делает их какими-то неправильными. Но эта... в ней есть что-то, что притягивает меня. Что-то, что заставляет меня желать узнать больше.

Но меня интригует не только ее красота. В ходе этого одностороннего... чего бы это ни было, я узнал, что она добрая, вдумчивая и искренняя. Она улыбается всем, даже старикам, сидящим на краю переулков. Она всегда бросает им в руки монеты, когда проходит мимо. Однажды она помогла матери, подавленной маленьким ребенком и слишком большим количеством сумок, перейти улицу к ее такси. Она останавливается, чтобы погладить бродячих кошек, которые вьются у ее ног.

И она идет домой одна.

Совершенно, совершенно одна.

Я обнаружил это в первый раз, когда набрался смелости последовать за ней домой. Она улыбается всем, мимо кого проходит, глаза ее блестят, а кудри радостно подпрыгивают вокруг головы, когда она идет, но как только открывает дверь в свой дом – дом, который я могу легко видеть через окно с крыши через дорогу, – улыбка исчезает. Ее плечи опусткаются. По тишине ее дома и отсутствию вещей в небольшом пространстве ясно, что она живет одна.

Что-то треснуло в моем сердце той ночью. Что-то старое и глубокое, что настаивало на том, что эта женщина драгоценна и заслуживает защиты. И как бы я ни старался, не могу избавиться от мысли, что этот человек нуждается во мне, хотя она не знает и, скорее всего, никогда не узнает о моем существовании.

Я даже не знаю ее имени.

Сегодня вечером я следую за ней домой, тихо пробираясь с крыши на крышу, пока она идет по заснеженным улицам. До булочной довольно далеко, но она никогда не вызывает такси, даже в холодные ночи, когда это было бы более комфортно. Иногда, в такие ночи, я представляю, каково это – обнять ее и нести по воздушным потокам. В моем сознании она прижимается ко мне, маленькие руки обвивают мои плечи, а я прижимаю ее к груди. Я представляю, как ее тепло просачивается в мою кожу. Горгульи не теплые, даже когда мы ночью из плоти. Но я слышал от старейшин, которые прожили достаточно долго, чтобы сражаться с людьми в былые времена, что люди теплые на ощупь.

Мой человек сегодня идет медленно, хотя возвращается домой позднее, чем обычно. Она останавливается, чтобы поглазеть на витрины магазинов с красочными экспонатами. До Рождества осталось всего несколько дней, человеческого праздника, который я до сих пор не понимаю, несмотря на многие десятилетия, проведенные на Земле. Я думаю, что это должно быть время дарения подарков, но в этом каким-то образом замешан старый толстый человек, и все всегда кажутся торопящимися и обеспокоенными, а не радостными, как утверждают песни, которые постоянно звучат на улице.

Несмотря на расстояние, я вижу, как она тоскливо смотрит на огни и украшения в магазинах. Из моих ночных визитов я знаю, что у нее дома нет ничего похожего. Вот почему сегодня я готов пойти на самый большой риск. Мне повезло, что Ру не заметила этого, когда нашла меня. Если бы она это сделала, то, скорее всего, потащила бы меня обратно в башню за ухо, как мать-птица непослушного детеныша. Когда я следую за ней домой, я прижимаю свой подарок к груди и надеюсь, что он ей понравится. Я искал большую часть прошлой ночи, прежде чем нашел его выброшенным рядом с чьим-то мусорным баком. Сначала меня раздражало искать подарок – первый подарок, не меньше – в чьем-то мусоре, но я сказал себе, что это неважно. Что она добрая. Что она оценит намерение, стоящее за подарком, и, честно говоря, никогда не захочет знать его происхождение.

Когда осталось два квартала, я борюсь с желанием остаться рядом с ней и лечу вперед. Не стоит, чтобы она застала меня на пороге своего дома – ну, на пожарной лестнице. Поэтому мой единственный выбор – оставить ее одну на последние десять минут пути домой. Мне это не нравится. Твердый камень оседает в животе, когда я мчусь по крышам, скользя по улице к ее зданию.

У меня еще хватает здравого смысла проверить, нет ли соседей или неожиданных посетителей, прежде чем как можно мягче приземлиться на ее пожарной лестнице. Старый металл не рассчитан на то, чтобы выдержать кого-то вроде меня, и он скрипит подо мной, когда я осторожно подхожу к окну.

Мой подарок кажется маленьким и хрупким, когда я кладу его на подоконник, давая себе несколько коротких секунд, чтобы расположить его так, как я чувствую, лучше всего для нее. В своем воображении я представляю ее лицо, когда она поднимает его. Обычный человек может быть сбит с толку – даже напуган – если он найдет что-то неожиданное вне своего дома. Но не мой человек. Нет. Она каким-то образом поймет, что бояться не нужно. Она поймет, что это от кого-то, кто... кто заботится о ней. В моем воображении она улыбается, держа его. Я думаю, что в ее маленьких руках он будет выглядеть гораздо менее хрупким.

Я возвращаюсь на крышу напротив ее дома как раз в тот момент, когда она заворачивает за угол. Сердце колотится в груди, когда я смотрю, как она входит в парадную дверь. Я считаю секунды, ожидая, когда она поднимется по ступенькам внутрь и снова появится в своей квартире. Включается свет, и я обнаруживаю, что едва могу дышать, пока она ходит по дому. Проходят минуты, и я почти боюсь, что она вообще его не найдет, а потом... она его видит. Когда она окунает чайный пакетик в кружку, ее внимание привлекает какой-то звук снаружи – возможно, машина или животное, – и она поднимает глаза.

Она останавливается.

Смотрит.

Медленно движется к окну, затем останавливается рядом с ним, чтобы выглянуть наружу, как будто ожидая, что кто-то выскочит из тени. Она еще не знает, что у нее нет причин бояться темноты.

Она медленно поднимает оконное стекло. Когда высовывает голову, маленькие снежинки застревают в ее волосах. Хотел бы я быть достаточно близко, чтобы смахнуть их.

Она берет мой подарок, переворачивая его в руке. С этого расстояния я не вижу, как кружатся белые пятна в стеклянном шаре, но я знаю, что они это делают. Они выглядели, как маленькая снежная буря вокруг маленькой копии Эйфелевой башни. Та, что в шаре, отличается от настоящей – у этой маленькие нарисованные гирлянды, обернутые вокруг, как будто это одна из елок, что люди украшают каждый год к этому празднику. Небольшой баннер внизу гласил: «Joyeux Noël» – Счастливого Рождества. Основание, моя любимая часть, представляет собой праздничную сцену из маленьких магазинчиков с яркими огнями и счастливыми лицами, точно таких же, как те, мимо которых она проходит каждый вечер по дороге домой.

Она долго смотрит на мой подарок. Вертит его в руках снова и снова, пока я не убеждаюсь, что что-то не так. Это было не то. Я совершил ошибку.

И тут... она улыбается.

Я видел ее улыбку раньше, и представлял, как бы она выглядела, если бы улыбалась в этот момент. Тем не менее, от вида ее лица, радостного из-за моего подарка, дыхание перехватывает.

Я знаю, что сделаю все, что в моих силах, чтобы она снова улыбнулась.

Она отводит взгляд от шара, чтобы снова вглядеться в темноту, затем откидывается назад в своей квартире и закрывает окно.

Когда она отворачивается от окна – от меня – я уже знаю, что вернусь завтра с другим подарком.

Следующей ночью я едва опередил ее. Гейбл остановил меня, как только я проснулся от своего каменного сна. Он что-то подозревает, я знаю, поэтому, когда он попросил меня пойти на первую охоту этой ночью, я не мог отказаться из страха, что он будет давить на меня по какой-то причине. Я прекрасный охотник – один из лучших в моем клане, – но даже я никогда не выслеживал добычу так быстро, как сегодня. Поскольку еда моего клана была доставлена им в башню, я придумал оправдание, что все еще голоден и хочу поохотиться сам. Гейбл принял мою ложь, но выражение лица Ру говорило, что она этого не сделала. Тем не менее, она не остановила меня.

Я мчался по переулкам и по темным улицам, высматривая что-то новое, чтобы подарить моему человеку. Это оказалось гораздо сложнее, чем выслеживать птиц и крыс, и к тому времени, как я нашел что-то подходящее, то не был уверен, что успею вовремя. На самом деле, мое время настолько истекало, что мне пришлось скользить к ее пожарной лестнице после того, как она вошла в здание, и бежать обратно на свой насест через дорогу, прежде чем она успела добраться до своей квартиры.