«Вырежи это».

~– «Это»? Что именно?~

«Всю следующую часть. Вырежи ее целиком. Пропусти. Там все неправильно. Все, что я думал, было неправильно, и все, кто это услышит, тоже подумают что-нибудь неправильное. Все это – ложь».

~– Я не почувствовал, чтобы ты хоть раз солгал.~

«Ты – магический предмет. Творение творения. Твой создатель, наверное, не научил тебя, что ложь можно сказать искренне, и она все равно останется ложью».

~– Ты несешь бессмыслицу.~

«Неужели ты не понимаешь? Да, наверное, ты и не можешь понять.

Послушай. Когда люди узнаю́т, чем я занимаюсь, они думают, что я обладаю особой мудростью. Они думают, будто тот, кто так часто сталкивается со смертью, наверняка ведает какие-нибудь тайны о царстве за ее завесой. Они не знают… не понимают, что я могу рассказать о смерти меньше всех. Я – ничтожнейший из бедняков. Я не слуга Смерти, не ее близкий друг и не ее советник. Я – привратник Смерти или, в лучшем случае, хранитель ключей от самых внешних ворот.

Я загоняю в эти ворота мужчин, и женщин, и – да! – даже детей, но затем я ухожу. Я ухожу! Хуже того, из-за моего бессмертия я знаю о Смерти меньше, чем любой прыщавый подросток, который, однажды проснувшись, осознает, что когда-нибудь испустит свой последний вздох, а его жена проснется рядом с липким, холодным трупом. Когда я стою на краю пропасти, то не испытываю страха перед ней; он мне просто неведом. Мне неведомо проклятие времени, и я никогда не воскликну, что мне не хватит дней, чтобы прожить все то, что я хочу прожить. Мне неведома Смерть, и поэтому все, что я когда-либо знал о человечности, день за днем потихоньку стирается из моей памяти.

Поэтому, молю тебя, вырежи этот кусок. Не хочу, чтобы кто-то видел, как я наслаждался собственной силой. Я убивал и убивал, и упивался этим, и каждая подробность в этом рассказе лишь усугубляет мою ложь. Прошу, пропусти все, что будет дальше. Опиши произошедшее одной или двумя фразами и продолжи повествование с того момента, как я добрался до носовой палубы. У меня нет сил, чтобы перечитывать все самому, строчка за строчкой. Я не вынесу, если снова увижу мои же проклятые слова. Мою же глупость.

Вырежи от слов „Когда я выхожу на поле боя“ и до… где же это было? Наверное, до „Я не хочу драться с Ви“.»

~– Как пожелаешь.~

Ви недоуменно посмотрела на следующие строки. Она читала текст внимательно, не отрываясь, поскольку ничего не знала о том, что случилось дальше. Но здесь?

Следующий абзац и правда начинался со слов: «Когда я выхожу на поле боя», но за ними повествование продолжалось. Нигде на странице не упоминалась Ви или нежелание драться с ней. То, что Кайлар приказал вырезать… вырезано не было.

Почему?

Сначала Ви предположила, что Кайлар велел убрать этот кусок позже, уже после боя. Скорее всего, он сумел найти время, пусть даже совсем немного, чтобы вернуться к этому эпизоду и подправить его. Возможно, он погиб прежде, чем ка'кари успел исполнить его приказ? Или ка'кари ослушался его? Или еще позже Кайлар снова передумал и решил оставить все как есть?

Ви посмотрела в окно, на темнеющее небо. Ее голова отказывалась размышлять над этими вопросами; всеми мыслями она была с Кайларом, застрявшим на «Бегущем по шторму». Она снова обратила взгляд на книгу.

Когда я выхожу на поле боя, меня обычно охватывает волна самых разных чувств: страх и возбуждение, мощная смесь отвращения к тому, что будет, и тайного желания, чтобы это поскорее свершилось. Наверное, вы думаете, что я болен, покалечен рассудком. И то и другое – правда, но не настолько чистая, насколько вам, наверное, хочется думать. Мое страстное желание – обычно – это нежелание пролить кровь. Нежелание увидеть страх или ужас на лице человека, осознающего, что он умирает, – или хуже, что он умирает сопливым трусом, а не героем, каким он всегда себя воображал.

Нет, все это вызывает во мне тошноту. Обычно. Хотя, признаюсь, я убивал и тех, кого мне очень хотелось убить; тех, кого… Я воспользуюсь фразой, которой лучше пользоваться нечасто и крайне осторожно: тех, кого нужно было убить.

Мое желание происходит из другого: из стремления испытать себя, увидеть, на что я способен в настоящем бою после многочасовых и многолетних тренировок. В сражении солдата может убить шальная стрела или безмозглый союзник, случайно проехавшийся по нему конем. Тысяча случайностей может затмить все преимущества, что дают превосходные навыки. И все же превосходный навык чаще всего выигрывает. Тренировки не проходят даром.

И сейчас я опять смогу в этом убедиться. Мне сдавливает грудь, сердце колотится. Перед лицом смерти я чувствую, как сладок каждый миг жизни. Обычно.

Но не сегодня.

Сегодня мое сердце налито свинцом. На мне украденная солдатская форма, в руках – украденное копье, на голове – украденный конический шлем с наносником. Я вбегаю в искусственный район, куда стекается великое множество других солдат.

Какая разница, найдут они Фаэну или я их остановлю? Она все равно уже мертва. И я уже мертв.

Нам не выиграть. Нет ни малейшего шанса, ни одного решения, найдя которое я выйду из этой истории победителем и получу все, что хотел.

Я иду, как в тумане, бегу, потому что другие солдаты тоже бегут к роскошной городской площади, где с балкона на уровне третьего этажа командир раздает взводам приказы. Он велит им прочесать разные улицы. Мне надо бы сосредоточиться, но я не могу. Я, кажется, однажды уже говорил, что я бессмертен, но не неуязвим. Как я мог об этом забыть? Неужели парочка маловероятных побед заставила меня поверить в то, что я всегда смогу найти какой-нибудь третий путь? Неужели я правда думал, что смогу справиться с любым заданием, что даже невыполнимый заказ не будет невыполнимым для меня?

Что я просто настолько особенный?

Да. Кажется, я правда в это верил. Все должно сложиться как надо, потому что я – это я. Как мог человек с таким прошлым и с такими учителями, как у меня, подумать такую очевидную глупость?

Тем не менее в моей голове вспыхивает еще одна мысль: да, победить здесь не получится, но и проиграть можно по-разному. Поражение может быть невыносимым.

А это значит, что должен существовать способ проиграть достойно, верно?

Фаэна не заслуживает смерти за то, что пыталась вернуть Логану и Дженин их сына, и если я способен хотя бы отсрочить ее гибель на несколько дней, значит, именно это я и сделаю.

Так что же ты задумала, Фаэна? Ты умна. Ты наверняка заранее знала, что будешь делать после того, как схватишь ребенка. Как мне найти тебя раньше всех этих солдат? Где ты решила спрятать ребенка до приезда в Борами? Что, по-твоему, произойдет после этого?

Хотя, если задуматься, ты, наверное, не знала, что императрица решила сойти с корабля у Облачного мыса. Наверное, это спутало тебе все карты. А затем сестры попытались выкрасть малыша… или это сделала Дженин. Или и сестры, и Дженин.

Может показаться, что Фаэна поступила безрассудно – просто ушла с корабля императрицы, привязав к животу младенца и надеясь, что никто не заметит… но этот план и не был у нее основным. А запасные планы по определению хуже основных, иначе они стали бы основными.

И все это время Фаэна, скорее всего, надеялась, что я скоро объявлюсь и помогу ей. Но я не объявился.

Где ты сейчас, Фаэна? Может быть, прячешься в какой-нибудь каюте? Может быть, у тебя закончились идеи?

У меня они тоже закончились. Мы обречены. Мы проиграем. Но даже если так, я буду проигрывать, сражаясь за людей, которые мне дороги.

Я прохожу через сборище солдат на площади. Они не стоят строем, а сбились в кучки. Сюда явно согнали не элитных бойцов.

Если Фаэна где-то прячется, то ее рано или поздно найдут. Она знает, что я на корабле, но повлияет ли это на ее действия?

Фаэна не из тех, кто будет ждать спасителя; это я понял еще в нашу первую встречу. Она из тех, кто бросит вызов обстоятельствам, кто пойдет на отчаянный шаг, но не станет покорно терпеть жестокость злодеев. Это я тоже увидел в нашу первую встречу, и только что видел снова.

Я надеялся, что толпа солдат укажет мне точное направление. Что, может быть, мои поиски превратятся в гонку с закованными в железо болванами. Но видя, как ругаются между собой командиры на балконе, я понимаю, что они тоже не представляют, где сейчас Фаэна. Значит, их следующий шаг будет таков: они начнут масштабный обыск по всему кораблю – такой же, как когда безуспешно пытались найти меня.

В гонке с тысячью противников я еще смог бы победить. Но найти человека раньше тысячи ищеек? Без шансов.

На балконах домов, что окружают эту площадь, показываются дворяне, ищущие, чем бы себя развлечь. Похоже, им захотелось поглазеть на столпившихся внизу солдат. Командиры заняли только одно здание и эту площадь, а дворяне расположились наверху и теперь наслаждаются едой, напитками и даже камерной музыкой.

Если не можешь сделать то, что хочешь, тогда хотя бы помешай действиям врага.

– Эй, слышь, – говорю я ближайшему солдату. – Где здесь второй по старшинству?

– Наверху, где ж еще? – отвечает солдат, указывая на балкон.

– А третий?

– По старшинству?

– Я что, неясно спросил? – рычу я.

– Не надо так кипятиться. Все они наверху. А чего?

– Да ничего, – говорю я, – просто ненавижу ждать, пока командиры телятся. Уже готовятся небось вылить нам на бошки какую-нибудь ссань и сказать, что это дождик.

– Видать, не по тебе наша работенка, если ты из-за такой ерунды горячишься. Хотя в одном ты прав: раз они так высоко забрались, значит, польет сейчас как из ведра. – Он ухмыляется мне переломанными зубами и хлопает рукой по одной из мощных деревянных колонн, поддерживающих вычурные балконы. Мне сразу же начинает нравиться этот солдат.

Ответная улыбка сползает с моего лица. Надеюсь, мне не придется его убить.

Я иду внутрь здания. На первом этаже пусто, но я нахожу лестницу, ведущую вниз, в кухни. Сбегать в суматохе всегда сподручнее, поэтому я заглядываю туда и кричу:

– Эй, все! Командир говорит, у вас есть минута, чтобы убраться отсюда. Валите, если не хотите помереть.

Слуги бледнеют, но прежде, чем они успевают засыпать меня вопросами, я прибавляю:

– И выходите через черный ход!

Вернувшись на первый этаж, я останавливаюсь перед лестницей, которая ведет наверх, туда, где собрались все офицеры.

Я хотел подняться и всех перебить. Если нельзя ускорить собственные поиски, то, по крайней мере, можно замедлить поиски имперцев. К тому же мне нечасто выпадает возможность вырезать целый офицерский штаб.

Но, возможно, я могу сделать кое-что получше.

Я выхожу наружу и прислоняюсь к одной из больших деревянных колонн. Кладу на нее руку. На этом корабле даже архитектурные детали пытаются перещеголять друг друга. Эти опоры, например, поддерживают не только балконы, но и, похоже, половину здания.

«Сможешь их перегрызть?»

Вместо ответа моя рука через секунду погружается в древесину. Кажется, колонна сделана из садовой яблони; она красивая, высокая и необычайно яркая. Будет жалко ее уничтожить. Я потихоньку вдавливаю окутанную черным ка'кари руку в дерево, оставив у переднего края нетронутую перемычку толщиной с палец. От нагрузки она сразу же трескается.

Я дышу медленно, готовлюсь в любой миг сорваться с места, если опора начнет рушиться. Затем, когда становится ясно, что она выдержит, я перехожу к следующей, напевая себе под нос мелодию, которую играли музыканты. Делаю вид, что не пытаюсь вести себя незаметно.

И снова ка'кари погружается внутрь, начинает слегка дымиться, когда вгрызается в покрытые лаком наружные слои, но дальше поглощает древесину без труда… хотя и не так быстро, как мне бы хотелось.

– Эй, ты чего делаешь? – Ко мне подходит солдат, с которым я перед этим разговаривал.

– Можешь сделать мне одолжение? – спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза и надеясь, что он тоже их не опустит. Спереди колонны целы, но если кто-нибудь посмотрит на них внимательно, то точно поднимет шум. А шум мне сейчас не нужен. – Капитан сказал, что все повара должны выйти через черный ход. Можешь проверить, послушались они или нет? Вдруг они оставили на видном месте бутылочку бренди, которой никто не хватится.

На последних словах я ему подмигиваю.

«Пожалуйста, выйди через черный ход. Мне очень не хочется, чтобы ты умер».

– Какой капитан? – спрашивает он. Боги, как же я не люблю, когда меня расспрашивают подробности того, о чем я соврал.

– Он не из наших, – говорю я. – Преторианец императрицы. Рив, кажется, его звали. Я теперь должен стоять смирно и ждать, когда он вернется, а еще проверять, ушли все или нет. Одновременно.

– Офицеры, чтоб их, – говорит солдат, качая головой. – Какого ни потри, все одинаковые, да? Я могу постоять здесь за тебя.

– Ты не знаешь, как он выглядит. – До меня доходит, что опознать телохранителя императрицы будет не так уж трудно, поэтому я спешно продолжаю: – И если я выйду оттуда с парочкой бурдюков бренди, то он настучит мне по голове, а если это сделаешь ты… то кто докажет, что тебе не приказали это сделать, а?

– А ты соображаешь, – говорит он и ныряет внутрь.

Встав у третьей колонны, я начинаю вносить поправки в стратегию отхода. Вместо того чтобы отбежать в сторону, а затем, свернув за угол, ринуться к задней части здания, я могу оставить колонны пропиленными не до конца, затем вбежать внутрь, проскочить через все здание и схватить моего нового друга прежде, чем балкон рухнет. Наверное.

О чем я думаю? Неужели я рискну всем, чтобы спасти какого-то незнакомца? Хотя в то же время пытаюсь убить с десяток других незнакомцев?

Да что со мной, черт возьми, не так?

Моя рука проходит сквозь третью колонну.

Конструкция держится. Наверное, я оставил слишком толстые перемычки. Я подхожу к четвертому столбу, к последнему. Клянусь, несколько солдат уже поглядывают на меня, гадают, что я делаю. Я снова напеваю под нос мелодию… и замираю.

Мелодия. Я ее знаю.

Нежная, но пронизанная нотками одиночества, которые потом становятся игривыми, а потом – низкими и мрачными. Это не просто какой-то знакомый напев. Это мелодия Фаэны, сочиненный ею лейтмотив ночного ангела. Я вспоминаю, как она, увидев меня в большом ресторане, еле заметно повела перед собой пальцами. Но тогда я не понял, что это значит.

Она не перебирала пальцами. Она сделала вид, что перебирает струны на лире! Фаэна все-таки оставила мне послание. Могу лишь надеяться, что оно не зашифровано в музыке, а спрятано где-то у музыкантов.

Мне нужно добраться до них!

Но… я должен уронить балкон. Я собираюсь поднять колоссальный переполох ровно в ту секунду, когда мне нужно полнейшее спокойствие, чтобы добежать до тех музыкантов. У меня в груди все сжимается.

– Эй! Ты чего творишь? – показавшись в дверях, окликает меня мой новый друг. Он держит в руках два бурдюка с вином и с ужасом смотрит на подсеченные колонны.

– Я собираюсь обрушить нам на головы это здание, – говорю я. – Лучше убегай.

Иногда ничто не обездвиживает людей так, как правда. Закончив проедать последний столб, я взмахиваю рукой. Из нее выскакивает лезвие из ка'кари.

Раздается стон дерева. Ускоренный талантом, я бросаюсь к моему новому другу, на ходу прорубая клинком тонкие перемычки на каждой колонне.

Солдат бросает бурдюки. Вино еще не успело разлиться по земле, но я уже рядом, проношусь мимо него. Он судорожно хватается за пояс, пытается вытащить оружие, а я тем временем цепляюсь за ворот его гамбезона, сшибаю его с ног, волоку за собой и, сворачивая за угол, швыряю в сторону, после чего велю ка'кари покрыть меня с ног до головы.

Исчезнув с глаз, я отпрыгиваю, чтобы увернуться от стрел, которые могли полететь мне вслед, и оборачиваюсь. Все взгляды, привлеченные моим стремительным рывком, теперь прикованы к фасаду здания, нависшего над солдатами. Многие ахают, и этот звук волной прокатывается по всей площади.

Четыре мощные деревянные колонны, отрубленные от своих баз, просаживаются, на секунду замирают, а затем одновременно валятся вперед, как подрубленные могучие деревья, из которых их однажды выточили. Падая, они отрывают от здания наружную стену, после чего с громким треском, пронизанным воплями командиров, разваливаются в воздухе. Мешанина из дерева, камня и людской плоти рушится на толпу солдат, стоящих на городской площади.

Вокруг разлетается громадный веер пыли. Раздается рокот, а затем и рев, который заглушает крики, стоны и плач людей, и в ту же секунду здание, оторванное от своих опор и главного фасада, проседает, а затем рушится внутрь самого себя.

Я бросаюсь на землю, когда над моей головой проносятся ошметки земли, осколки камней и металла.

Через несколько секунд поднимаюсь, давясь пылью и закрываясь от нее плащом. Вокруг стоит такой оглушительный грохот, что мне не слышно даже собственного кашля.

Спотыкаясь, я иду сквозь мглу к моему новому другу, который лежит у соседнего здания – там, куда я его отбросил, пытаясь спасти ему жизнь.

Вижу, что бросок получился чересчур сильным.

Его шлем смялся на макушке, которой он врезался в стену. Струйки крови бегут из его глаз и ушей, прочерчивая красные линии на пыльном, неподвижном лице.

Меня словно ударили под дых, но за этим ударом сразу же прилетают и другие. Не успеваю я сделать и двух шагов, как вижу однорукого солдата, растерянно бредущего сквозь облака пыли; он словно и не замечает, как кровь брызжет из его обрубка в такт ударам сердца. Он смотрит на меня невидящим взглядом, после чего заваливается на бок.

Еще один сидит на земле, на краю завала. Поперек его ног лежит кусок каменного фасада размером с лошадь, но солдат сидит прямо. Увидев меня, он произносит:

– Кажется, я в порядке. Боги милосердные, кажется, я в порядке. Мне даже не больно. – Ниже середины бедра его ноги завалены обломками, раздавлены в лепешку толщиной с мою ладонь.

– Можешь мне помочь? – спрашивает он меня.

Я сбегаю. Это – моя вина.

Облака скрывают адский пейзаж боли и смерти. Отовсюду доносятся крики и стоны, и глухой топот людей, бегущих по пыльной улице. Я спотыкаюсь обо что-то мягкое и не смею посмотреть, обо что именно, понимая, что это оторванный кусок чьего-то тела. Я вижу чистенького дворянина с кувшином воды и скатертью, которую он собирается порвать на повязки. Он прибежал, чтобы помочь пострадавшим. Герой. Я отмахиваюсь от него, показываю туда, где еще может быть кто-то живой.

Но большинство дворян убегают; животный страх и инстинкт самосохранения гонят их прочь без оглядки.

Через минуту я подхожу к зданию, где играли музыканты. На лестницах, что ведут с балконов вниз, образовался затор из перепуганных дворян и прислуги; они рвутся наружу, стремятся поскорее убраться подальше, толкаются, кричат, зовут своих слуг, возмущаются, где же солдаты и почему они им не помогают.

Здесь я не пролезу… но, может быть, музыканты тоже еще не успели спуститься.

Снова очутившись на улице, в оседающей пыли, я подпрыгиваю с помощью таланта как можно выше и, подтянувшись, залезаю на балкон. Чувствую покалывание в лодыжке, смотрю на нее. Она уже целая. Кожа бледная, безволосая, новенькая, как у младенца, но целая. Благодаря тому, что я покалечил столько людей, у меня получилось Исцелиться.

Абсурдный мир.

Я захожу внутрь, ищу музыкантов. На втором этаже почти никого нет, осталось лишь небольшое столпотворение вокруг лестницы и поток тех, кто валит по ней вниз с третьего этажа. Я окидываю взглядом толпу, выискивая музыкантов в ярких одеждах, но не вижу ни одного.

Возвращаюсь на балкон, снова прыгаю. Нахожу площадку, где выступали музыканты, хватаю брошенные листки с нотами. Вижу на полу мягкую шляпу, поднимаю ее, сую за пояс.

Толпа здесь негустая, и я замечаю в ее хвосте музыкантов, которые пытаются поскорее зачехлить свои инструменты и сбежать.

– Кое-кто передал вам послание, – говорю я, подходя к ним. – Женщина. Она же дала вам эту мелодию.

Трое непонимающе смотрят на меня. Последний облизывает губы.

– Это не совсем послание, – говорит он. – Она написала его на наших…

Я сую ему под нос листы с нотами.

– Это никак не связано с этим кошмаром… – Он замолкает, видя выражение моего лица. – Вот, вот здесь. Видите? Никакое это, можно сказать, не послание.

Среди музыкальной грамоты, которую я бы сам ни за что не расшифровал, написан номер и несколько букв. Номер каюты.

Через несколько минут я стучусь в дверь, нарочно встав так, чтобы меня было хорошо видно в глазок, и развожу руки в стороны, показывая, что я безоружен. Маленький синий кинжал, который я украл у Ви, все еще спрятан в моем рукаве – на всякий случай.

Глазок темнеет, а через секунду дверь распахивается.

За ней стоит Фаэна. К своей груди она прижимает ребенка.

– Кайлар, – выдыхает она. – Хвала Богу. Может быть, у нас все-таки есть шанс.