~– Вижу, ты обзавелся одеждой. А это что такое?~

«Карта. Схема корабля».

~– И как, легко было ее достать без моей помощи?~

«Я справился».

~– Не хочешь рассказать своим будущим слушателям, как все прошло?~

«Ха. Нет. Не хочу. По крайней мере, не сейчас».

~– Значит, настолько плохо, да?~

«Настолько хорошо, что мне даже не о чем рассказывать».

~– Подожди-ка минуту. Кажется, за время расставания мы кое-что потеряли.~

Нет, все на месте.

«Ладно. Что? Что мы потеряли?»

~– Твою честность.~

Не зная, что ответить, я вздыхаю.

Какая вообще разница? Все равно никто не станет это читать. Буду я рассказывать честно или буду врать – это вообще неважно. Мои попытки поступать по совести вялы, бессмысленны и тщетны. Я брезгливо процеживаю вино, чтобы отделить его от мошек, а затем взахлеб упиваюсь кровью. Нам не выбраться с этого корабля. Это задание невыполнимо не только для других. Оно просто невыполнимо, и точка. Мне не справиться. И на этот раз никакой Дарзо Блинт не явится в последнюю секунду, чтобы меня спасти.

«Если честно, без тебя у меня едва получилось раздобыть одежду и карту. Несмотря на всю мою выучку, несмотря на весь накопленный опыт, я, оказывается, вовсе не исключительный; исключительный у нас ты. Особенным я могу назваться только по одной причине – потому что ношу тебя. Выходит, во мне самом ничего особенного вообще нет. Если кто-нибудь выхватит тебя из моих рук и выбросит в море, я пропаду».

Ка'кари ничего не отвечает. Наверное, никто не заложил в него указания о том, как нужно себя вести, если у владельца случается срыв.

Хозяева собак или лошадей часто относятся к своим питомцам как к людям. Они все время разговаривают с ними. Черт, да некоторые даже к своему мечу или копью так относятся. Все же видели, как какой-нибудь человек пинал «тупое» ведро, словно то само прыгнуло ему под ноги? Значит, и мне, наверное, не стоит удивляться тому, что я постоянно забываюсь и начинаю думать о ка'кари как о человеке.

Но я забываюсь. Постоянно.

Наверное, отчасти этому виной мое одиночество. Поговорить мне больше не с кем, вот я и изливаю душу сюда. Это естественно.

И немного опасно: вдруг в какой-то момент я стану чего-то ждать от моего нового «друга», а он поведет себя как инструмент. Превосходный инструмент, бесспорно, но всего лишь инструмент.

За такие мысли Дарзо назвал бы меня слабаком. Он бы решил, что я недостаточно силен и неспособен вынести неизбежного одиночества такой жизни – сокрушительного одиночества, о котором он предупреждал меня с самого начала. Он же говорил.

Но я клялся ему, что справлюсь.

Поглядите на меня теперь. Я рад, что он меня не видит. Как ему во мне не разочароваться? Я сам в себе разочаровался.

«Эй, у тебя столько же индивидуальности, сколько у собаки?»

~– Нет.~

«Э-э-э… Это значит, что у тебя ее больше или меньше?»

~– Другое.~

«Какой исчерпывающий ответ. Спасибо».

Я вытаскиваю украденную мной карту. К сожалению, достал я ее не благодаря какому-нибудь блестящему подвигу. Такие карты развешаны по всем коридорам, чтобы заблудившиеся дворяне не заблудились еще сильнее.

Это значит, что на моей карте не обозначены служебные коридоры, каюты прислуги или что еще там может скрываться за надписью «Помещения для экипажа». Жаль, было бы полезно. Но другой карты у меня нет. А эта дает мне только общее представление о том, куда мне нужно двигаться, и, возможно, она даже выполнена не в масштабе.

Проще говоря, карта показала мне ненамного больше того, что я уже знал. Вы удивитесь, но мне нужно идти вперед и вверх. Императорские покои занимают аж две верхние палубы, уступая лишь маленький кусочек капитанскому мостику.

Задача у меня все та же, но обстоятельства изменились. Просто выкрасть сына Логана будет уже недостаточно; теперь мне нужно еще придумать, как мы отсюда сбежим. Я непрестанно слышу и чувствую, как за бортом бушует шторм. Даже глубоко в недрах корабля раздаются рокот и стоны, пол изредка вздрагивает, а стены напоминают о шумной, мокрой пучине, от которой нас отделяют скрипучие хлипкие деревяшки и – надеюсь – мощные чары.

У меня точно не получится выскочить наружу и прорваться сквозь бурю к берегу. Плавать я умею, но будь я даже чемпионом по плаванию, это ничего бы не изменило. Ведь мне нужно добраться до берега с младенцем.

А это значит, что я должен пробираться вперед потихоньку, оставаясь незамеченным. Затем разведать цели и разработать план. Не вовремя преуспев в первой задаче, можно провалить вторую.

Если я выкраду ребенка слишком рано, то окажусь в ловушке и целую неделю буду отбиваться от всех защитников корабля в одиночку, с ребенком на руках. Младенцы далеко не самые скрытные создания. Они плачут, когда им холодно. Они плачут, когда хотят есть. Они плачут, когда им скучно. Они плачут, когда описались. Или обкакались. Или когда им жарко. Или вообще просто так. Младенец – это пространство между ртом и дыркой в попе, и он не отвечает ни за одно, ни за другое.

Поэтому, если у штормохода не будет других остановок – а я не помню, чтобы слышал хоть об одной, – мне придется выкрасть ребенка как можно ближе к концу путешествия, когда мы выйдем из шторма и войдем в залив Борами. А что потом? Угнать лодку и грести изо всех сил?

Я, наверное, смогу грести быстрее, чем кто угодно из алитэрцев, с моим-то талантом. Но этого тоже будет недостаточно, ведь у них есть маги. Готов поспорить, эти ребята меня обгонят. Поэтому побег на лодке должен быть тайным, чтобы нас никто не заметил. Затем мне придется где-нибудь сойти на берег, найти подмогу и помчаться прочь через всю Алитэрскую империю, спасаясь от всей военной мощи этой самой империи. Неся на руках малыша.

«Это безумие», – произносит в моей голове тоненький голосок.

Я смотрю на мою ужасную карту. Король Рефа'им наверняка держит ребенка где-нибудь поблизости. Значит, мне нужно пройти к главной лестнице и, минуя несколько слоев роскоши, подняться почти на самую верхнюю палубу. Там я пройду вперед, либо к закрытой лестнице, ведущей в императорские покои, либо к проходу на капитанский мостик. Не сомневаюсь, оба пути будут тщательно охраняться.

И над ними уже висит табличка: «Смертельная ловушка».

Я нахожу на карте скучную, схематично прочерченную область: «каюты экипажа». Рядом, ближе к носу, располагаются «каюты слуг». Видимо, имеются в виду слуги пассажиров.

Пусть я не много знаю о кораблях, зато предостаточно знаю о чванстве: как и во всем остальном мире, на штормоходе обязательно найдется особа, привыкшая, что на земле ее считают шибко важной – например, чей-нибудь камергер или секретарь, или кто-нибудь в этом духе. Эта особа решит, что она должна оставаться шибко важной и в море, а в экипаже найдется кто-нибудь с этим несогласный, потому что море – это его или ее вотчина.

Алитэрцы путешествуют на штормоходе много лет, так что, возможно, этот процесс давно налажен, и все согласны с тем, кто, где и когда становится главным. Но гордыня подобна деревьям, выжженным лесным пожаром: она поразительно живуча, и, если под ней осталось хоть немного плодородной почвы, она невероятно быстро разрастается вновь.

Так что мне дорога в «каюты слуг». Я ищу в том блоке большую комнату, которая расположена поближе к каютам дворян. Мне нужна важная особа, которая не живет на корабле все время; у нее точно найдется нужная мне карта – если не для себя, то для того, чтобы указывать подчиненным, куда идти.

Через несколько минут я, невидимый, прихожу в большую комнату с низким потолком, где расставлена дюжина столов и несколько десятков стульев. Кают-компания.

Ну и бардак здесь. На столах оставлены груды посуды – видимо, убирать все это будут судомойки с кухни. Нет, подождите. На корабле кухня называется камбузом. Значит, не судомойки, а… камбузники?

Или я опять ошибаюсь? Такое слово среди морских терминов точно есть, но вдруг оно означает не то, что я хочу сказать?

Ненавижу корабли. Кажется, я уже в десятый раз это повторяю, да? Знаете, если вы когда-нибудь попросите друга записать все, что говорите, то удивитесь, сколько раз будете повторяться. Ладно, извините, если наскучил вам.

~– Ничего страшного.~

«Я не перед тобой извинялся».

~– Знаю. Я имел в виду, что в повторах нет ничего страшного – я могу их запросто убрать.~

«О, правда? Спасибо… наверное».

Не знаю, нравится ли мне, что ка'кари будет самостоятельно подчищать мой текст, но большого выбора писцов у меня нет, а забот при этом навалом.

И вот очередная забота: девятнадцать мужчин и женщин, которые сидят в кают-компании за шестью разными столами. Все они находятся на дальней стороне комнаты, иначе я бы не стал терять время, гадая, как называются, э-э-э, несчастные работники камбуза. Я начинаю прокладывать себе путь по лабиринту из выдвинутых стульев и активно жестикулирующих моряков; большинство из них сидят, но некоторые стоят или ходят от стола к столу, норовя столкнуться со мной.

Магов на первый взгляд нет, но даже если и были бы, это не беда. Для магов смотреть в магическом спектре – все равно что изо всех сил щуриться; то есть сделать это можно, причем в любую секунду, но разве кто-то станет щуриться без причины?

С каждым шагом меня все больше захлестывает восторг. Мои способности вообще позволяют мне испытать множество запретных и даже гнусных радостей, но эта радость не такая. Когда я в первый раз пробирался через толпу невидимкой, то был поражен тем, насколько слаженно двигаются в ней люди и насколько наши животные мозги подстраиваются под движения других нам подобных животных.

Ваш нос постоянно находится в поле вашего зрения, но вы не увидите его, если не заставите мозг его заметить. Он всегда на виду, но всегда невидим. То же самое происходит и с людьми, что нас окружают.

Идите в толпу и посмотрите, как каждый незнакомец, мимо которого вы пройдете, пропустит вас, или молча, совершенно неосознанно подстроится, когда вы случайно его заденете. А теперь заденьте того же человека в пустой комнате. Он поведет себя совсем по-другому.

В звере по имени человек обществу подчинено все, от души до кожи. Даже в толкучке он ощутит нарочитое касание. Всего один неправильный толчок покажется ему нестройным голосом, выбивающимся из хора. Казалось бы, невидимка должен с легкостью проходить через толпу, но животное внутри нас интуитивно чувствует подвох; для него неожиданное прикосновение может оказаться прикосновением хищника.

Люди стерпят, даже если их заденет незнакомец. Но я нахожусь вне этой категории.

Поэтому моя радость окаймлена тончайшей и чернейшей болью, что режет меня не хуже любого стального клинка. Целый миг меня мучает тоска, но уже в следующую секунду, когда я одним шагом поднимаюсь на стол, все мое восприятие полностью погружается в тело. Осознанные мысли иссякают, заменяются потоком ощущений и реакций на них.

Это игра, причем смертельная. Соревнование, первое правило которого таково: мои противники не должны узнать, что мы играем. Иначе я потерплю поражение.

Мое самодовольство сдувается при мысли о том, что стоит на кону, и о том, что я, покрытый с ног до головы ка'кари, мухлюю в этой игре – но восторг остается, он бурлит, бьет через край.

Восторг от того, как легко я переношу ногу через ложку, которую подносит к губам одна женщина, и сразу же переступаю через кружку, которой вдруг взмахнул соседний мужчина.

Восторг от того, что следующий мужчина вдруг подается вперед, внимательно слушая какую-то сплетню, и я теряю равновесие, сгибаю колени, выгибаю спину, смотрю через плечо вниз, пытаюсь понять, выпрямится ли он перед тем, как я свалюсь. Кажется… что… нет!

Еще чуть-чуть… Прыгаю!

Я делаю сальто назад, а мужчина в ту же секунду что-то восклицает, энергично кивая. Я приземляюсь на пол за его спиной. Он не прервался, продолжает говорить и, значит, не заметил дуновения ветра от того, как мои ноги рассекли воздух по дуге.

Приземление можно было бы заглушить магией, но у меня очень плохо получается воздействовать ею на звук. К счастью, никто и так ничего не услышал.

Я трачу несколько секунд на то, чтобы восстановить равновесие, и тем временем ныряю под руку человека, несущего к столу котел с похлебкой, затем отшатываюсь от его ноги, которую он перекинул через привинченную к полу скамью, чтобы сесть рядом с друзьями.

Острый край моего восторга снова ранит меня, когда я прокрадываюсь мимо этой компании товарищей: солдат и матросов, которые дружелюбно подшучивают друг над другом, весело улыбаются, ухмыляются, закатывают глаза, хохочут. Я победил их, и я одинок.

Затем мне на глаза попадаются два смутно знакомых человека; они идут мне навстречу, руки заняты едой. Через секунду я вспоминаю, где видел их, – это два брата из коридора, которые чуть на меня не наступили. Мэт и как-там-звали-второго. В тот же миг они оба замечают красивую девушку-техника, которая только что нерешительно присела одна в сторонке. Они притормаживают, оба клонят головы набок – одновременно и одинаково, будто они близнецы, а не просто братья, – после чего переглядываются. В их взгляде разворачивается целая летопись братского соперничества, веселая история длиною в жизнь, которая теперь требует зачина новой главы. И едва они садятся по обе стороны от девушки-техника, которая поднимает глаза и смущенно, благодарно улыбается им, мой восторг совершенно внезапно омрачается, словно в чистые, свежие воды ванной, которую я принимал, вылили ведро крови.

Это ярость.

Я теряю сосредоточенность, натыкаюсь на стену. Приваливаюсь к ней, дрожа всем телом.

Что происходит? Что со мной?

Я делаю три глубоких вдоха и нахожу ответ, от которого мне хочется провалиться сквозь землю. Братство. Сплоченность. Все то, чего у меня никогда не будет. Какая-то черная, уродливая часть меня завидует братьям, у которых все это есть.

А еще более черная и уродливая часть презирает их. Ухмыляется, говоря, что у братьев все есть только потому, что я не убил их в коридоре – хотя мог.

Одна гнусная часть хочет, чтобы они сказали мне спасибо за то, что я их не убил.

А последняя, самая худшая из всех, жалеет, что я этого не сделал.

Может быть, эта последняя и есть настоящий я. Может быть, в глубине души, я и правда такой. А все остальное – притворство, самообман и попытка обдурить окружающих.

Я делаю вдох и отгоняю мысли прочь. Мне нельзя терять самообладание. Я же профессионал. Поплачешь, когда будешь один, в своей кроватке, Кайлар. Будешь скулить, как маленькая собачка, когда тебе – и остальным – не будет грозить из-за этого гибель.

«Ты заменил то, что было, на „собачку“?»

~– Думаешь, чересчур?~

Осталось еще три группы моряков, но мне нужно пробраться только через одну. Я уже вижу впереди длинный коридор. Своим убранством он кричит о том, что здесь начинаются каюты дворян – все обшито полированным красным деревом и ровный свет исходит от магических, а не от обычных фонарей.

Я думаю, какой путь мне выбрать. По периметру зала слишком много людей, которые стоят, прислонившись к стенам. В группе посередине всего четыре человека, но один из них непрестанно дергается и яростно жестикулирует. Мужчина в стороне, похоже, пьян, но спокоен, а между вон тем парнем и той девушкой есть место, но они так смотрят друг на друга, что, похоже, вот-вот возьмутся за руки и преградят мне путь…

Вдруг я чувствую: что-то не так.

Тут же считываю угрозы: сначала быстро смещаюсь в сторону на случай, если интуиция засекла направленный в меня выстрел, затем окидываю взглядом людей на ближней, средней и дальней дистанциях, по бокам и сзади, затем спереди, затем проверяю потолок и даже пол.

Впереди, в коридоре, уже успел погаснуть третий магический фонарь, а я лишь к этому моменту начинаю осознавать, что же меня насторожило.

Гаснет четвертый фонарь, ближе ко мне, но все еще примерно в сотне шагов впереди. Пятый, шестой, седьмой – в мою сторону по коридору катится волна черноты.

Я чувствую, что фонари не просто теряют связь с источником магии; нет, эта тьма означает кое-что посерьезнее. Она кажется огромной, и она надвигается на меня, набирая скорость.

Я приседаю, собираюсь отпрыгнуть, хотя не знаю куда… но волна черноты накрывает меня с головой.

Я споткнулся, когда сила таланта покинула мои конечности. Тьма ворвалась в распахнутую дверь, как морской прилив, невесомый и незаметный для невооруженного глаза; он растекся вокруг столов, ненадолго образовал водовороты, а потом заполнил комнату целиком и потек дальше.

Неталантливые люди, сидевшие в кают-компании, не могли увидеть эту волну, но они все равно моментально поняли, что случилось нечто масштабное. Поначалу они растерялись, как и я. Я видел, как они переглядываются, озираются по сторонам, будто им только что почудился едва слышный, но страшный сигнал тревоги. Затем по их вытянувшимся лицам и внезапному молчанию я понял, что произошло нечто ужасное.

Но никого из них, в отличие от меня, не обожгла невыносимая боль. Я почувствовал, словно меня подвесили и освежевали, обнажив целый лес нервных окончаний – и произошло это от того, что какая-то неведомая сила одним грубым рывком содрала ка'кари с моей кожи.

По деревянным половицам зазвенела тарелка. Я обернулся и увидел, как на меня таращится один из моряков. Все еще тяжело дыша от боли, я встретился с ним взглядом и только тогда понял очевидное: он встретился взглядом со мной.

Я стал видимым. Ка'кари, моя вторая кожа, висел на мне мешком и не слышал меня, не отвечал ни на магию, ни на что-либо еще.

Я коснулся его рукой.

~– Я здесь!~

Он сразу же липнет ко мне, как поношенная латная перчатка, в которую сунули окровавленную руку. Но стоит ка'кари вновь облечь мою кожу, как я застываю на месте, ощутив в воздухе внезапную перемену. Низкий, постоянный гул мощных двигателей, толкавших штормоход вперед, вдруг становится тише, а затем и вовсе смолкает.

Дальше с кораблем происходит то же, что и с телегой, которая неожиданно затормозила. Без тяги двигателей, благодаря которым корабль мчался вперед и рассекал воды, само море становится для него тормозом.

У меня остается всего доля секунды на то, чтобы проклясть ведьм из Часовни – ведь это наверняка они что-то натворили, – после чего гигантский штормоход утыкается носом в океанские волны, вздрагивает и замирает, а я, моряки в кают-компании и, наверное, все пассажиры судна улетаем вперед.

Штормоход теряет инерцию мгновенно. Мы – нет.

Я едва успеваю перевернуться на спину, чтобы не удариться ногами об угол одного из привинченных столов.

Отчасти летя, отчасти скользя вперед, я перекатываюсь через столешницу. В последний момент у меня получается оттолкнуться, увернуться от рук и ног матросов, и я валюсь вместе со всеми в кучу между привинченным столом и привинченными скамьями и стульями.

Я падаю на нескольких несчастных, которые рухнули на пол до меня, и встаю прежде, чем они успевают опомниться. К этому моменту меня уже снова окутывает невидимость, и до коридора остается всего несколько шагов.

Среди криков, стонов и непонятных сотрясений с толчками – кажется, где-то над нами ломается одна из маленьких мачт, – я выхожу в коридор. Раздается колокольный звон – тревога, затем еще одна, и еще, и все они сливаются в нарастающий беспокойный хор.

Мой план летит к чертям. Меня заметили. Тревога, поднятая из-за остановки корабля, не даст морякам мгновенно доложить обо мне стражникам, но она не остановит неизбежное, а лишь отсрочит его.

Гипотетическая камергерша, которую я намеревался ограбить, теперь точно не окажется в своей каюте, и мои шансы заполучить ее карту только что снизились вдвое. Если карта при ней, то мне ее не достать. Камергерша пойдет в самую толкучку, где будет больше всего солдат, магов и слуг.

После пугающей магической атаки, какой мы только что подверглись, все чародеи на корабле будут постоянно переключаться на магическое зрение, отчего мои шансы остаться невидимым стали почти ничтожными.

Я не знаю, что мне делать, но зато знаю, что совсем скоро оставшиеся позади матросы прибавят к общей какофонии колоколов еще один – тот, что будет звонить по мне. Так что мне нужно двигаться, причем быстро.

Поэтому я срываюсь с места.