Дело предстоит отвратительное, но при этом привычное и предсказуемое. Я привожу моих лошадей, растираю их в конюшне и кормлю, а затем избавляюсь от тел разбойников. Благодаря таланту я раскапываю глинистую, пронизанную корнями землю довольно быстро, но хоронить трупы – занятие все равно безрадостное, а в темноте да под дождем и подавно.

Закончив, я с удивлением вижу, что Фаэна вытерла лужу крови в доме. Судя по бледному лицу, ей очень не хотелось этого делать, но она решила, что не сделать ничего будет еще хуже. Оставить этот бардак на скорбящую хозяйку она не могла. Такой поступок говорит о многом. Я начинаю понимать, почему Мамочка К доверяет Фаэне: свою работу она выполняет сполна.

Хозяйка трактира наконец разрешает мне внести в дом тело ее отца. Отца, не мужа. Больше мне не хочется ничего знать ни о ней, ни о нем. Я не желаю, чтобы какие-нибудь подробности налипли на мою совесть, как репей на тяжелый шерстяной покров моих неудач. Хозяйку зовут Летиция – к несчастью, это я все-таки узнал, пока она кляла меня и винила в гибели отца.

Почему я не появился раньше? Парнишка наверняка из-за меня нажал на спуск. Ведь это я заставил его вздрогнуть, да?

Ее обвинения несправедливы, и я стараюсь не принимать их близко к сердцу. Иногда человеку нужно накричать на ближнего. В худший день своей жизни люди говорят страшные вещи. Я видал многих в таком состоянии и нередко оказывался причиной, почему день становился для них худшим. Обычно им не хватало смелости бросить мне в лицо заслуженные оскорбления, поэтому сегодня я молча терплю незаслуженные. Видя, что я не оправдываюсь, хозяйка дома принимает мое молчание за признание вины и кричит еще больше.

Надеюсь, ей станет от этого легче.

Отцу Летиции я выкапываю могилу получше, но она еще не готова предать его земле, поэтому больше я ничего не делаю. С трупами некоторые люди разбираются так же, как и со многими жизненными проблемами – сначала отказываются от помощи, тянут, пока те не начинают гнить, и лишь затем хоронят. Но уже в одиночку.

К тому времени, как я все закончил и переседлал лошадей, ночь уже почти закончилась. Тем не менее в глазах Фаэны я вижу отчаянное желание поскорее убраться отсюда.

Уезжая, я делаю вид, будто это мое решение. Пока не рассвело, мы ведем лошадей под уздцы, чтобы они в темноте не сломали себе ноги. Получается, что мы, отправившись в путь так рано, ничего не выиграли, но сейчас нам важно просто двигаться вперед, поэтому мы идем.

За последние дни, что я провел в пути, у меня выдалось время подумать. Думал я о том, почему подвел Логана, почему не смог защитить близнецов, и мне кажется, что ответ на этот вопрос связан с другим: что значит быть ночным ангелом?

«Вообще-то кое-кто мог бы просто рассказать мне, что это значит».

Ка'кари молчит. Впрочем, иного я и не жду. Он, наверное, ответил бы, что ему нельзя мне ничего рассказывать или что я пойму все лучше, если разберусь сам. Ну или что-то в этом духе.

Я выжидаю, но ка'кари все равно не отвечает.

Итак, вот, что я знаю: ночной ангел – это воплощение Возмездия. У него три лица: справедливость, милосердие и месть. Насколько я успел разобраться, ночной ангел защищает невинных, чего бы это ни стоило… особенно ему самому.

У Дарзо я узнал, что значит отточить свое мастерство до совершенства. Я узнал, какую цену приходится заплатить тому, кто хочет стать лучшим. Цена эта не так уж очевидна, как кажется. Люди говорят, что для достижения мастерства нужны время, усердие и жертвы, и рассуждают так, будто это просто понять, но сложно сделать.

Сделать это и правда сложно, но и понять не так уж и просто.

Посмотрите, как тренируются атлеты. Нельзя просто довести мышцы до боли, а потом, превозмогая ее, упражняться дольше и больше всех остальных. Вот это было бы просто понять, но сложно сделать. На самом деле, если перестараться и слишком долго не обращать внимания на боль, можно покалечиться, и тогда ваш тренировочный прогресс замедлится. А понять разницу между сильными неприятными ощущениями и легкой травмой очень непросто. Только с опытом можно разобраться, когда ваше тело лжет вам, а когда ваш скользкий, изворотливый, ленивый разум в самом деле говорит правду. Ведь он может и то и другое.

Я не смог спасти детей Логана – не справился с долгом ночного ангела, – потому что мне хотелось посидеть и потрепать языком с привлекательной женщиной, вместо того чтобы обходить дозором замок.

Тогда никто не наорал на меня за то, что я опоздал на две минуты, как орала этим утром Летиция. Но наорать стоило.

Я говорил себе, что я там вообще не нужен, что несколько минут ничего не изменят.

А они изменили все.

Вот что значит «жертва». Ночной ангел защищает невинных, чего бы это ни стоило – особенно ему самому. Чего бы ни стоило. И порой это бывает легко понять, но трудно сделать – например, когда нужно добросовестно проделать работу, которая кажется несущественной.

Я не задаю Фаэне вопросов, хотя у меня их немало. Она не виновата в том, что произошло, и потому заслуживает как милосердия ночного ангела, так и сочувствия Кайлара. Я даже не хвалю ее за выдержку, хотя мог бы. Для этого еще не время.

К рассвету дождь прекращается – выходит, мы не только зря выехали раньше, но и зря промокли. Однако я не жалуюсь.

Я держу рот на замке, даже когда нам приходится многократно останавливаться, чтобы Фаэна могла сходить в туалет. Что там говорил Мудрец? «Если хочешь идти быстро, иди один. Если хочешь уйти далеко, то иди с попутчиком».

Бывает, даже мудрецы ошибаются.

Когда мы подъезжаем к Тоуверу, утро переходит в прекрасный день. Крестьянские хозяйства и окрестные деревни c водяными мельницами и печами местных горшечников уступают место городу из красно-рыжего кирпича с выбеленными стенами и красными акцентами. Как и следовало ожидать, голубая река, которую выше по течению не взбаламутил даже ночной дождь, здесь становится городской – то есть серой, забитой мусором и сточными водами.

Люди. Какие же мы все-таки жуткие создания.

По пути мы останавливаемся у нескольких трактиров, но внутрь не заходим. Фаэна всякий раз приближается к входной двери, внимательно осматривает косяк, а затем мы удаляемся.

Я ее об этом не расспрашиваю. Сегодня я сам не свой. Какой-то угрюмый, что ли?

Причем с самого утра. У меня вообще редко получается правильно называть то, что я сейчас чувствую. Иногда я могу несколько дней проходить как есть, и только потом, почувствовав себя лучше, понять, что все то время был подавлен. Даже не знаю – так неловко надиктовывать события на ходу. Мне приходится обдумывать все детали, которые обычно просто волочатся за мной аморфным облаком, словно прикованные цепью.

От слов они становятся реальнее.

Не знаю, нравится мне это или нет.

Наверное, дело в том старике. Я понимаю, что на самом деле не виноват в его смерти. Но я не понимаю, почему это вообще произошло. Кажется, юный разбойник говорил про какой-то уговор? Или нет?

~– Да. Говорил.~

«О-па, здравствуйте. Вот и ты. Я вообще-то не к тебе обращался, но спасибо. А теперь брысь».

~– Я живу, чтобы служить.~

Вы, наверное, уже можете догадаться, каким тоном ка'кари это сказал, да?

Раз разбойник говорил об уговоре, вероятно, трактирщик прежде с ними сотрудничал. Но, возможно, он передумал выдавать им Фаэну?

Или он, как и говорил, собирался этим утром отправить разбойникам весточку, чтобы те продали ее в рабство. Возможно, он все-таки заслуживал смерти.

Этого я никогда не узнаю. Дарзо давным-давно объяснил мне, что такова цена, которую платят мокрушники. Нам не дано увидеть всю историю человека. Мы приходим лишь для того, чтобы ее завершить. Это не дает нам права узнать ее целиком.

Но бывают и исключения. Порой мне кажется, что Дарзо колебался: то пытался сделать из меня очередного прославленного мокрушника, такого же, как он сам, то готовил к тому, чтобы стать ночным ангелом. Так что иногда он врал.

Или же он не хотел врать. Может быть, учитель сначала объяснял мне правила, собираясь потом показать исключения к ним – но до исключений мы так и не успели добраться. Я жалею, что мы так дурно расстались, но теперь уже поздно что-либо менять.

Мы проезжаем мимо огороженного поля, где за решеткой резвится дюжина юнцов в выцветших голубых туниках, а примерно две дюжины местных развлекаются, глядя на них. Когда мы оказываемся ближе, я слышу, как мальчишки обмениваются насмешками. Я сразу же обвожу мою лошадь вокруг Фаэны так, чтобы оказаться между ней и полем. Мне хорошо знакомы их интонации: эти подростки набивают себе авторитет, хамя враждебной банде. Поток оскорблений – первое четверостишье сонета, который закончится кровопролитием. Я начинаю искать взглядом, как бы объехать поле.

Фаэна, не сбавляя скорости, едет прямо; она ненадолго отвлеклась на мои маневры, но ее внимание все еще поглощено мальчишками. Мне приходится торопиться, чтобы поспеть за ней. Наконец я вижу за решеткой и сами банды, но подростки разделены не поровну. Против семерых парней в синих туниках стоят пятеро в голубых с желтой полосой на левом плече. Силы неравны – значит, все еще хуже. Мальчишки, оказавшиеся в меньшинстве, могут пропустить этап позерства и сразу перейти к драке, надеясь сравнять шансы неожиданным нападением. Только у одного паренька есть оружие – тренировочный лук, настолько слабенький, что проку от него никакого; но это неважно. Несмотря на юный возраст, эти мальчики кое-чему обучены; они сами – ходячее оружие.

– Хочешь посмотреть? – спрашивает Фаэна. Она улыбается.

И не она одна. Местные тоже в предвкушении, и к полю стекается все больше людей. Но есть в их возбуждении что-то немелодичное – вовсе не так ждала зрелищ публика на Игрищах Смерти. Они не жаждут крови. И никто не пытается найти укрытие. Разве эти люди не знают, насколько здесь опасно?

Мальчики хорохорятся ничуть не меньше цеховых крысят с улиц Сенарии, но я не вижу, чтобы хоть у кого-то под бравадой скрывался страх. Никого не мутит от мысли, что, возможно, им придется убивать, и никто не обмер от страха собственной смерти. Эти юнцы не разжигают конфликт, не переходят к следующему шагу. Они просто… перестали усугублять ситуацию. Некоторые даже отворачиваются, подставляют соперникам спины.

В Сенарии подобного не бывало никогда. Стычка всегда подразумевала унижение, утрату территорий. Она означала голод, отчаяние, кровь. Я совсем неправильно считал ситуацию. Это не прелюдия к кровопролитию. Это игра. Дружеское состязание.

– Готов! – кричит мальчик с тренировочным луком. К его правой ноге привязан колчан, и стоит этот паренек неправильно. Его правую руку окутывает голубое сияние. – Бросай!

Трое его товарищей бросают мячи, целясь на другой конец поля. Лучник быстро натягивает тетиву. Сияние переходит с его руки на стрелу. Техника стрельбы у него отвратительная – лук выставлен не вбок, а прямо перед ним, локоть опущен, сам лук слишком слаб, чтобы выстрелить так дале…

В воздухе появляется облако красной пудры – это разорвалась первая мишень. Затем вторая. Заметить стрелу в полете у меня не получается, но голубой след ее траектории настолько ярок, что оставляет на моих глазах послеобраз. Едва мальчик выпускает стрелу, она тут же оказывается в мишени. По третьей он сначала мажет. Снова растягивается, тщательно целится в мяч, который уже несется к земле в сорока шагах от него, затем стреляет.

Мимо. Лучник вместе с толпой издает разочарованный стон, а последняя мишень тем временем падает на землю и разбивается.

Я тем не менее ошеломлен.

Мальчик не пытался проследить за траекторией мишени. Да и сама траектория… она шла не по дуге. А по прямой. Видя, как небрежно мальчишки относятся к своей экипировке, я сомневаюсь, что у стрел было идеальное оперение. И длины для такой точности им явно не хватало.

Вперед выходит еще один парнишка из группы с желтой полосой. Он вытягивает перед собой руку, в которой лежат камушки или свинцовые шарики, какими обычно стреляют из пращи. Их окружает такое же голубое сияние, они начинают летать вокруг мальчика, и по ним пробегают маленькие трескучие желтые молнии.

– Готов! – говорит он. Я слышу, как около него нарастает гул энергий, и воздух на орбите снарядов превращается в потрескивающую голубую оболочку. – Бросай!

Его друзья бросают мишени, и четыре шарика быстро, один за другим устремляются вслед за ними, как будто и правда выпущенные из пращи. И снова поражены две мишени из трех.

– Ага, здорово, если вы собираетесь припереть на поле боя половину казны, – говорит парнишка из темно-синей команды. По его пальцам пробегает разряд магии, и он раскалывает один из круглых снарядов стрелка, показывая золотую сердцевину. – Транжиры. Я слыхал, что вы, девочки, бросаете золото на ветер, но не думал, что в буквальном смысле. Сколько таких стрел ты теряешь, когда промахиваешься?

С соседнего поля, в той стороне, куда стрелял лучник, доносится радостный вопль. Местный мальчишка, окруженный по меньшей мере двадцатью такими же, вскидывает в небо кулак, в котором зажата одна из стрел. Радости столько, будто он нашел настоящее сокровище. Когда все оглядываются на него, он разворачивается и убегает вместе с находкой. Все его друзья бегут за ним.

– А нам нужны только наши тела, – продолжает подросток, насмехающийся над стрелками, после чего нахально, с чувством собственного превосходства стучит себя в грудь, – и наше мастерство, равного которому нет.

Золото. Неужели в каждую стрелу и в каждый снаряд правда вложено золото? Я знал, что свойства этого металла часто бывают полезны магам, но это что-то новенькое.

Мальчишки продолжают высмеивать друг друга. Очевидно, достаток у учеников двух дисциплин разный. Одни бедны, или же принимают обет бедности, – хотя среди этих детей явно нет выходцев из настоящей, крайней нищеты. Они думают, что больше трудятся, считают себя мужественными, больше похожими на солдат, нежели на придворных чародеев. А вторые считают их дураками, которые бедны, потому что глупы.

Однако Шо'сенди превратили их соперничество в бескровные состязания. И, возможно, – судя по тому, что они кричат друг другу, – в редкие кулачные потасовки, которые мальчишки устраивают тайком от учителей. Но без убийств.

Хваставшийся мальчишка идет на другой конец поля. Думаю, он хочет, чтобы остальные бросили мишени – глиняные шары размером с кулак – в него. Но его товарищ, паренек постарше, косится на меня, и я хочу поскорее уехать. Среди магов-мужчин редко находятся провидцы, но и случайно нарваться на такого я бы не хотел.

– Готов! – кричит подросток, встав в хорошую защитную стойку. Голубое сияние окутывает его кулаки и, наверное, стопы, но из-за толпы мне их не разглядеть. – Бросай!

Мы слишком далеко, и мне не видно, что именно он делает, но все мишени взрываются в воздухе рядом с ним – даже та, которая должна была пролететь в нескольких футах от него. Чтобы достать ее, парнишке, наверное, пришлось удлинить удар при помощи магии.

– Поехали, – негромко говорю я Фаэне.

Она ничего не спрашивает. Мы сразу же уезжаем. Я вижу, что один подросток – тот самый, постарше, в синей тунике, – все еще смотрит на меня. Мне становится от этого не по себе.

Эти мальчишки учатся и когда-нибудь станут синими магами, а большинство магов обычно осваивают только одну дисциплину. Солоны появляются в нашем мире редко, а Дорианы и вовсе подобны вспышке молнии, возникающей раз в столетие, однако у некоторых чародеев иногда все же проявляются дополнительные таланты, которые никак не укладываются в их основную дисциплину. Конечно, они редко отправляются туда, где этот талант можно развить в полной мере, но мне неизвестно, что видит этот юный чародей, когда смотрит на меня. Заметил ли он мой талант, или нечто большее? Лучше не испытывать судьбу.

Мы движемся вглубь Тоувера и подъезжаем все ближе к его сверхъестественному парящему шпилю, прикованному цепями к земле. Земляные улицы уступают место мощеным, поля становятся все меньше, а затем и вовсе исчезают, коричневая река расширяется и замедляет свое течение, толпы становятся гуще. Тоувер – портовый город на берегу Серого моря, и здесь, как и в Сенарии, можно увидеть выходцев почти со всех концов света. Однако среди обилия розовых, загорелых и оливковых цветов кожи я не вижу ни одной черной лэ'нотской рубахи, хотя пример любого другого платья могу найти без труда. Скорее всего, лэ'нотских шпионов здесь пруд пруди, но в городе, который так сильно зависит от синих магов, представителей секты магоненавистников вряд ли привечают.

Наконец Фаэна находит трактир, на дверном косяке которого вырезано что-то, что ее устраивает.

Я отвожу лошадей в стойло, закидываю седельные сумки на плечо и, заходя внутрь, мимоходом смотрю на символ. Он не спрятан, но вы не заметите его, если не станете нарочно всматриваться – стилизованное солнце над прямой линией, как будто над океанским горизонтом, и еще одно солнце под линией, словно отражение первого. По моей коже пробегает мороз.

Верхнее солнце символизирует жизнь, линия – смерть, а отраженное солнце – жизнь после смерти. Это знак Общества Второго Рассвета – тайной организации, которая с радостью бы выудила из меня все, что я знаю о бессмертии. Они делают вид, будто тема интересует их исключительно с научной точки зрения, но Дарзо всегда считал, что члены Общества сами стремятся стать бессмертными. Мамочка К состоит в этой организации – ну или просто использует их.

Когда я вхожу, Фаэна заканчивает говорить с девушкой у барной стойки и идет к лестнице, навстречу мне. В руках она держит кожаную папку.

Трактирщик с закрытыми глазами хватает тонкую палку и подходит к нам. Он водит палкой перед собой, легко, как опытный фехтовальщик, касается моей щиколотки, затем проходит мимо. Он так уверенно поднимается по ступеням и ведет нас к гостевой комнате, что я не сразу догадываюсь – он слеп. Палка нужна лишь для того, чтобы прощупывать подозрительные места, но наверх он нас провожает без заминки.

Как и во многих трактирах, в этой комнате всего лишь одна кровать, но настолько огромная, что в ней может поместиться несколько человек.

– Эта комната твоя, моя или наша? – спрашиваю я.

– Наша, – отвечает Фаэна. Трактирщик тем временем вытаскивает из шкафа складную ширму.

Не произнеся ни слова, он откашливается, чтобы привлечь наше внимание. Затем показывает нам, что где лежит, рассказывает, где набрать воду для умывания, и обещает принести все необходимое для стирки. После этого он запирает комнату на перекладину, и, когда та опускается на место, я слышу, как со стороны окна доносится щелчок. Трактирщик отодвигает занавески от крошечного окошка и сильно тянет за один из крючков. Срабатывает механизм, и трактирщик показывает откидной люк, ведущий на крышу.

– Если вам потребуется алиби, – говорит он, – внизу круглосуточно сидят люди, которые на духу поклянутся, что вы не могли покинуть комнату незамеченными.

– Люди? А что же вы?

Он открывает белесые глаза и невозмутимо поворачивается ко мне.

– Боюсь, никто не захочет слушать такого очевидца, как я. – Он невесело улыбается. – Сделайте одолжение, обойдемся без шуток.

– Я и не собирался…

– Вот и хорошо, – обрывает он меня. – Правила: мы не преступники. Мы окажем вам одну-единственную услугу, после чего разбежимся. Если вы навредите кому-нибудь на этой стороне моста, сделка отменяется. Мы не позволяем забежавшим в гости собакам гадить в нашем дворе, какими бы титулами и какой бы властью они ни обладали. Все поняли? Хорошо.

Он уходит, даже не дав нам ответить.

– Забежавшим в гости собакам? – повторяю я.

– Меня что, обозвали сукой? – с улыбкой спрашивает Фаэна.

Мы устраиваемся. Я раскладываю снаряжение, проверяю оружие и инструменты, смотрю, нужно ли что-то отремонтировать, затем окидываю взглядом одежду. Та совсем замызгалась. Фаэна тем временем уходит за ширму.

Я начинаю стирать запасную одежду. Замачивать приходится вручную, потому что кто-то из гостей уже занял единственную мешалку. Я говорю:

– Итак. Насчет задания. Если мне придется идти куда-то ночью, то что будет хуже – если я пойду в немного влажной одежде или в очень грязной?

Я слышу сдавленный стон. Ей больно?

– У тебя все хорошо? – спрашиваю я.

– Что? А, задание. Точно, – отвечает Фаэна. Закидывает платье на ширму. – Мне сказано, что ты должен украсть браслет. Один из трех. Точнее, уже двух, потому что третий было легче достать два дня назад, когда мы и должны были приехать сюда. Ты можешь… или мог… выкрасть его в городе у любого из трех магов. Каждый из них по-своему могущественен и страшен, и тебе нужно провернуть дело прежде, чем они уедут из города. Если уже не уехали.

– И все затеялось только ради этого? Ради браслета? – И почему один из трех? Не может же быть трех компасов.

– Конечно нет. Браслет поможет тебе попасть на один… праздник. Без него задание срывается. Сначала предполагалось, что ты украдешь браслет у курьера еще на подъезде к Тоуверу. Легко и просто. Но теперь уже поздно. Тебе придется выбрать мага, затем убить его, или задержать, или сделать так, чтобы он исчез и никто об этом не узнал. Если кто-нибудь доложит… организаторам праздника, что твоя цель на него не явится, браслет либо деактивируют, либо снарядят чем-то смертельным для того, кто его наденет.

– Ага. Значит, идти лучше грязным, а не мокрым. Твое платье постирать?

Пауза. Затем ответ:

– Если можно?

Я стягиваю платье с ширмы и принимаюсь за дело. Мне не стыдно признаться, что я упрощаю себе работу талантом. Дарзо старался вбить мне в голову, чтобы я применял магию только в экстренных случаях или когда выхожу на дело. Но вы когда-нибудь пытались вручную отстирать дорожную одежду? Хорошо еще в комнате есть выжималка, которая уберет лишнюю влагу перед тем, как я развешу все сушиться у огня.

– Еще что-то нужно? – спрашиваю я.

Фаэна высовывает голову из-за ширмы и недоуменно глядит на мою протянутую руку.

– Ты ведь не про задание спрашиваешь, да? А про одежду?

Раздраженный, я отвечаю:

– Я не дурак и не вчера родился. Мне понятно, почему ты так долго там возишься. У тебя эти дни. Отдавать мне окровавленное исподнее я не прошу. Но кроме него у тебя же еще что-то есть? Чулки, сорочки, второе платье? Я все равно стираю. Так тебе помочь или нет?

Вид у нее расстроенный.

– Ой, конечно, конечно. Я просто… – Она прячется и через несколько секунд перекидывает через ширму еще одежду. – Дело не в этом. То есть не только в этом. Перед тем как ты появился, тот… человек… грубо толкнул меня в стену, и у меня теперь синяк на всю грудь. И царапины.

Мне становится понятно, почему по дороге сюда Фаэна несколько раз морщилась, прикладывала руку к груди, а когда я замечал, смущалась.

– Почему ты не продумываешь, что будешь делать дальше? – спрашивает она.

– Каким-нибудь вещам нужна холодная стирка?

– Что? Какая? – недоумевает она.

– В холодной воде. И я уже все продумываю. Так это и выглядит. Я думаю, пока руки заняты. А теперь расскажи мне о тех магах, – отвечаю я.

Фаэна рассказывает о каждом из троицы, затем велит мне взять досье из папки, которую она забрала у девушки внизу. В досье прорва подробностей: имена, места, приближенные слуги, любимые увеселительные места, любимая еда, предпочтения в постели, любовницы. Все свежее, есть даже сведения о том, где они ужинали прошлым вечером.

Я прочел только половину, но уже вижу, что шпионы поработали хорошо и собрали самые нужные для задания сведения. Мамочка К ничего не делает спустя рукава.

Но сведений все-таки слишком много, и бóльшая часть из них впоследствии окажется мне не нужна, поэтому я вернулся к этому месту и все вычеркнул, чтобы не утомлять вас скучными подробностями.

Кстати, давайте-ка быстро установим одно правило. Если я когда-нибудь совершу что-нибудь, что покажется вам опрометчивым или даже глупым, вы просто имейте в виду, что у меня, скорее всего, были очень веские причины поступить так, как я поступил… или поступаю? Или собираюсь поступить? Как же сложно с этими временами глаголов.

Короче – если я делаю что-то похожее на глупость, считайте, что я забыл упомянуть некие очень важные подробности, которые бы объяснили, почему мне нужно так поступить.

~– Перед этим ты хотел сказать «так, как я поступил», потому что для будущих слушателей твои нынешние действия будут уже свершившимся фактом, независимо от того…~

«Хорошо. Огромное спасибо. Вернись и поправь за меня все сам, раз такой умный».

Вот почему я знаю, что в ка'кари заключена огромная волшебная сила – несмотря на то что у него нет легких и он молчит, я все же отчетливо слышу его вздох.

– Можно кое-что спросить? – произносит Фаэна, когда я развешиваю последние постиранные вещи.

Я молча перевожу взгляд на нее.

– Ты так и не попросил меня доказать, что я работаю на… ту, на кого работаю, – говорит она.

– Ага, – отвечаю я. Наверное, я кажусь таким же немногословным, как Дарзо, но на самом деле я просто не знаю, что еще сказать.

– А собирался? – спрашивает она.

– Ну вот, ты все испортила. Я-то хотел дождаться, когда ты ляжешь спать, а потом запрыгнуть на кровать, приставить тебе к глазу стрелу поострее и с ором допросить. Чтобы правильно начать наше сотрудничество, сама понимаешь.

Я вижу, как ее на миг охватывает безотчетный страх.

Идиот, Фаэна только что пережила страшное потрясение. Еще дня не прошло с тех пор, как она думала, что погибнет. Она не знает, что я просто дико кривляюсь. Не знает, каких поступков я никогда не совершу.

~– Ты сам-то знаешь, каких поступков никогда не совершишь?~

Впрочем, Фаэна быстро приходит в себя и выдавливает смешок.

Смешок дружеский, который как бы говорит, что шутка получилась совсем несмешная, но она постарается поверить в то, что это все-таки шутка.

Какой же я осел.

– Герцо… – Фаэна оглядывается, видимо, вспомнив, что нас могут подслушивать. – Наша общая знакомая сказала, что ты… что тебя придется долго убеждать, но пока тебя убеждать вообще не пришлось.

– Она сказала, что я буду вредничать и упрямиться? – спрашиваю я.

– Кажется, эти слова звучали, да, – осторожно говорит Фаэна.

– А она говорила, что я могу тебя удивить?

– Ну да.

– Так мне лучше упрямиться или удивлять?

Фаэна смотрит на меня, как на головоломку.

– Удивлять, наверное…

– Значит, я удивлю тебя тем, что не стану вредничать и упрямиться.

– Правда?

– Ты удивлена?

– Да.

– Значит, она была права насчет меня.

– Наполовину права, – говорит Фаэна.

– И тебя это беспокоит. Не переживай. Вредный и упрямый Кайлар еще даст о себе знать, обещаю.

– Но ты же меня предупредил, значит, удивлена я уже не буду, – слегка улыбаясь, отвечает Фаэна.

– О, думаю, у меня получится… – Я спохватываюсь.

Я вот-вот начну заигрывать с ней. Неужели жизнь ничему меня не учит?

Наверное, пора описать Фаэну. Я редко обращаю внимание на одежду, разве только когда оказываюсь на каком-нибудь званом вечере. Но другим людям это важно, так что рассказываю: с тех пор как мы устроились в нашей комнате, я заметил под одеянием Фаэны аж три места, где можно спрятать нож или другое оружие, но, присмотревшись к ее субтильному телосложению и жестам, два варианта я отбросил.

Да, когда я смотрю на одежду, то обращаю внимание именно на это.

Наверное, большинству людей такое описание ни о чем не скажет? Если вы из тех, кто в речи использует слова шартрез и пюсовый, то интересных вам подробностей вы сейчас не услышали. Когда я помешал разбойникам, то внимательно рассмотрел Фаэну. Поглядел, нет ли у нее под ногтями или на шее грязи, не сальные ли у нее волосы – то есть искал признаки того, что она жила в лесу столько же, сколько и разбойники. Еще я обратил внимание на мускулатуру ее плеч, не выступают ли на ее худых руках вены, – то есть не училась ли она обращаться с копьем и мечом. Но теперь мне ясно, что она не враг, и я, уставший от верховой езды и недосыпа, роняю щит профессионализма, который стал для меня слишком тяжел.

Если бы я попытался описать, какой видел ее несколько секунд назад, перед тем как чуть не начал заигрывать, то, боюсь, напомнил бы вам очень, э-э-э… одинокого молодого человека, который почти год не был в постели с женщиной и рассказывает не о ней, а о частях тела. О каких именно, вы сами можете догадаться.

Впредь я постараюсь не смущать нас обоих такими подробностями. Но в свою защиту скажу вот что: Фаэна работает на Мамочку К, а Мамочка К всегда старается нанимать привлекательных людей. И порой у нее это отлично получается.

Вот почему я чуть не начал с ней заигрывать. Даже несмотря на то, что по этой причине здесь и оказался. Потому что отвлекся на болтовню с Ви вместо того, чтобы выполнять свою работу. Забыл, что значит быть ночным ангелом и чем ради этого нужно жертвовать. Только расплачиваюсь за мой промах не я один. А все королевство. Логан и Дженин. Ви, возможно, уже мертва или на всю жизнь покалечена. Но я снова иду на поводу у той же самой человеческой слабости.

Нет, с Фаэной у меня ничего не будет. И потом, она старше меня – от улыбки на ее лице возникают намеки на первые морщинки, да и жизненного опыта у нее, похоже, больше, чем у меня, – обычного жизненного опыта, здорового, человеческого. Она красивая, да, но для меня – табу.

Что-то я долго распинаюсь, но так Фаэну и не описал, да? Давайте попробую: рост средний, худенькая, глаза темные, волосы – волнистые, длинные и черные, сейчас убраны в хвост; кожа загорелая, почти оливковая. Не как у сетцев, но…

Почему загорелую кожу называют оливковой? Такое название подошло бы ей, будь она зеленой. Интересно, сколько раз в сказаниях у героев была зеленая кожа, а я думал, что бард подразумевает загорелую?

В общем, кожа у нее светло-оливковая. Не зеленая. И юбка цвета шартрез.

~– Это не шартрез. И, Кайлар. Она ждет ответа.~

– А, что? – говорю я. Кажется, пока я мысленно разглагольствовал и старался не описывать грудь Фаэны, она что-то спросила насчет моей вредности и упрямства. – Мамочка К хочет, чтобы я знал о задании как можно меньше. Меня это раздражает. Я ей так и сказал. Но она все равно настояла, верно?

– Да, – говорит Фаэна, и я благодарен ей за прямолинейный ответ.

– По пути сюда у меня было время об этом подумать. Она не упирается по пустякам. Мамочка К знала, что разозлит меня, но все равно решила, что важно поступить именно так. Навредить мне она сейчас точно не хочет – ей попросту незачем. И пусть друзьями нас с ней не назвать… – Мы же семья, как она пошутила. Да уж. – Хотим мы с ней одного и того же.

Нет, вовсе нет.

В ту же секунду я наконец догадываюсь, почему Мамочка К еще до похищения близнецов пыталась найти компас Немезиды. Он помогает искать людей. И кого же ей так понадобилось разыскать, что она попросила добыть этот артефакт меня – человека, который, скорее всего, откажется и будет вести себя как последний осел?

Дарзо. Мамочка К не знает, где он.

И конечно же она не могла признаться, зачем ей понадобился компас. Особенно мне. Особенно после того, как я начал хамить и отпираться. Хм.

– Вернуть… близнецов, да, – говорит Фаэна.

– Правильно, – отвечаю я. – Так что я буду играть по ее правилам. Она считает, что мне не нужно до поры до времени знать подробностей? Хорошо. Меня это бесит, но я постараюсь не вымещать злость на тебе. Тем более что она хорошо о тебе отзывалась.

– Правда? И что же она говорила?

– То, чего тебе знать нельзя, – отвечаю я. А затем ухмыляюсь.

– Ты мне мстишь, да? – спрашивает Фаэна. – За то, что я тебе всего не рассказываю.

– Ага. – Моя ухмылка становится шире.

Я плохо умею заигрывать, но даже мне становится ясно, что я снова вот-вот переступлю черту, и поэтому пытаюсь отступить.

– Она говорила, что твои умения и способности диаметрально противоположны моим и что она тебе доверяет. Думаю, она надеется, что тебя ждет большое будущее в ее организации. Но в какой из частей – старой или новой – я не понял. – Полагаю, Фаэна догадывается, что я подразумеваю законные и незаконные дела Мамочки К. В каких замешана моя напарница мне неизвестно.

Фаэна сияет.

– Я рада это слышать. Но мне, наверное, недостает амбиций, чтобы занять место… то, которое она хочет, чтобы я заняла.

– Да ну? – Я вижу, что ей не хочется делиться подробностями, поэтому тон подбираю вежливо-любопытный.

Фаэна мнется.

– Я, э-э-э, работаю на нее не постоянно, понимаешь? Меня нанимают как, э-э-э, специалиста, когда нужно.

На Мамочку К работают все – конюхи и служанки, вышибалы и карманники, и даже графы. Фаэна ничуть не сузила список возможных вариантов. Учитывая, насколько ей неловко говорить о работе, могу предположить, что она не куртизанка. Куртизанок смутить непросто.

– О, так ты шпионка?

– Нет, я… работаю в одном из ее публичных домов.

– Ага, – говорю я. Фаэна наверняка знает, где я вырос и чем занимался, так что мне не понять, с чего она решила, будто я стану осуждать куртизанку. Может быть, ей самой не все нравится в ее работе. Мне вот не все нравится в моей.

Фаэна говорит:

– Эта работа занимает всего несколько дней в месяц, и зарабатывать получается достаточно, чтобы прокормить родных и не часто с ними разлучаться. Но для нее нужно уметь держать язык за зубами, так что герцогиня уже поняла, что может мне доверять. А поскольку я появляюсь в ее заведениях нечасто и тайком, она решила, что никто не узнает меня ни здесь, ни в следующем месте, а если и узнает, то не свяжет мое появление с ней.

– Понимаю, – говорю я. Хотя на самом деле не понимаю. Мамочка К боялась, что мы можем столкнуться со знакомыми… но мы же приехали в Тоувер? Разве здесь так много сенарийцев? – Так ты тайная чародейка, что ли? – внезапно спрашиваю я, хотя стоило промолчать. Мне известно, что некоторые проститутки Мамочки К пользуются магией по работе или для самозащиты; сама она об этом никогда не рассказывала, но я не сомневаюсь, что Мамочка К старается подыскивать им достойных учителей, дабы не отправлять в Часовню – туда, откуда они к ней гарантированно не вернутся.

Фаэна мотает головой и, кажется, не обижается на вопрос.

– Нет, если только не считать магией музыку, – говорит она.

– И хорошо у тебя получается играть?

– Довольно хорошо.

Ага!

Выходит, она – музыкантша-куртизанка, которая за пару ночей зарабатывает столько, сколько остальные за месяц. Если вдобавок к этому вспомнить, как она красива, получается, что Фаэна услаждает лордов или леди, которым нравится спать с талантливыми людьми. Теперь понятно, почему за нее платят больше. Но не настолько же больше? Несколько ночей в месяц, и она может содержать целую семью? Наверное, живут они не на широкую ногу.

Я не верю, что спрос на такую красавицу, как Фаэна, невелик. Получается, она не выходит на работу чаще, потому что не хочет. Я уже встречал женщин, которые терпеть не могут свое ремесло, но другой заработок найти не могут.

Мне вдруг становится неловко. Казалось бы, теперь, когда я узнал, что она занимается музыкой, тем для разговоров у нас хоть отбавляй. Но я почти ничего не смыслю в музыке. Да и никакого инструмента среди ее вещей я не видел.

– У тебя получается много времени проводить с родными, да? – говорю я, чтобы заполнить тишину. – Расскажи мне о них.

Кажется, я все понял. Мы пойдем на тайный званый вечер, где соберутся лорды и леди. Раз Мамочка К решила отправить на него Фаэну, в которой эти лорды и леди вряд ли узнают одну из ее девочек, значит, никаких вульгарных оргий там не предвидится. Скорее всего, это будет торжественный прием, где красивая особа сможет соблазнить или хотя бы отвлечь цель, пока я краду Сумеречный компас.

Когда Фаэна вспоминает про семью, на ее лице появляется полная тоски улыбка.

– У меня есть брат и две сестры, а живем мы с папой. Рензо пятнадцать, он очень вспыльчивый, но, кажется, немного научился владеть собой с тех пор, как пошел в подмастерья. Он корабельщик, обожает шлифовать дерево. Трис и Трее одиннадцать, они очень милые… обычно. Чаще всего. Почти всегда. Ну ладно, только обычно. Они, ясное дело, двойняшки. Мама умерла уже давно – лет восемь, кажется, прошло? На нее напали грабители. Опрокинули на землю, она ударилась головой и… больше не очнулась. Папа замечательный, когда в своем уме, но он впал в маразм раньше срока. Так что работать не может. Герцогиня нанимала чародея, чтобы он его посмотрел – и даже не взяла с нас никаких денег, ведь мы бы ни за что не смогли позволить себе услуги мага, – но… магией такое не исцелить.

– Я не хотел… – Я замолкаю. Внезапно не знаю, что сказать, и пытаюсь понять, что сделал не так.

– Увидеть во мне обычного человека? – спрашивает Фаэна, слабо улыбаясь. – Ничего страшного. Бывает.

Мне не понять, шутит она или имеет в виду, что другие редко относятся к продажным девочкам как к людям.

– Э-э-э, нет. Я хотел сказать… Хотел извиниться, если разбередил раны.

Она пожимает плечами.

– Так ты содержишь всю семью? Одна?

Я замолкаю.

Снова заговорил про ее работу.

Молодец, Кайлар.

Фаэна печально улыбается.

– Никто другой не стал бы платить мне столько, сколько платит ее милость. Но из-за этого мне трудно отказать, когда она о чем-либо просит. Даже если нужно сделать что-то такое.

Мне сразу же хочется в шутку ответить: «Что-то ужасное, например, поработать со мной?» – и притвориться, будто я оскорблен.

Другими словами, позаигрывать с ней.

– Ха, – говорю я вместо этого. – Мне она вообще ничего не платит, и я все равно не могу ей отказать. – Хороший ответ. Мы вдруг стали обычными людьми, которые жалуются друг другу на свою нанимательницу. – Кстати о нанимателях, – продолжаю я, – подай-ка мне досье на второго мага. Я кое-что придумал.