МЭЙВЕН

Когда мы приезжаем, в поместье Блэкторн темно, тихо и мрачно, а его громоздкий силуэт едва различим на фоне окружающего леса. Внутри в воздухе витает дымный аромат полыни и наперстянки.

Эсме и Давина удалились в свои покои, оставив гореть только свечи из пчелиного воска в нишах на стенах большой комнаты. Они отбрасывают тени, которые, кажется, движутся независимо от источников света.

Кью относит Беа наверх, в ее спальню, а я иду следом. Как только он укладывает ее на кровать и оставляет нас наедине, я смачиваю полотенце и вытираю с ее лица зеленую краску. Я снимаю с нее обувь и накрываю ее маленькое тело одеялом, укутывая ее, пока она переворачивается на бок, что-то бормоча во сне.

Луна вторая или третья запрыгивает на кровать и сворачивается пушистым белым клубочком у ног Беа, не сводя пристального взгляда с двери спальни.

Измученная, я возвращаюсь в свою комнату, раздеваюсь и принимаю душ, подставляя себя под струи горячей воды и желая, чтобы они смыли все мысли о Ронане.

Мне не настолько повезло. К тому времени, как я вытираюсь, переодеваюсь в пижаму и забираюсь в постель, у меня такое чувство, будто мое сердце грызет стая голодных крыс.

Вот почему я больше не хотела сближаться с мужчинами. Эта мучительная боль прямо в груди. Однако, когда я увидела Ронана с той брюнеткой, мне стало не просто больно.

Это, без сомнения, доказало, что, сколько бы я ни убеждала себя, что он для меня ничего не значит, он навсегда вписал свое имя в мое сердце, как никто другой.

Нравится мне это или нет, но я принадлежу ему.

Я подтягиваю колени к груди, натягиваю одеяло на голову и уже начинаю засыпать, когда голос Беа возвращает меня к реальности.

— Мам?

Я откидываю одеяло и смотрю на нее. Бледная и напуганная, она стоит у моей кровати в лунном свете, проникающем через окна.

— Да, милая? Ты в порядке?

— Можно я сегодня посплю с тобой?

— Что случилось?

— Это из-за мальчиков.

Встревоженная, я сажусь и включаю прикроватную лампу.

— Каких мальчиков?

— Маленьких черноглазых мальчиков в лесу, — отвечает дочь нервным шепотом. — Они просто стоят и смотрят на меня.

Я вздыхаю с облегчением, поняв, что в кустах нет толпы школьников, подвешивающих оскверненных пластиковых кукол. Затем провожу руками по лицу и вздыхаю.

— О, милая. В лесу нет никаких мальчиков. Это просто лунный свет играет с тобой злую шутку. Давай вернемся в постель.

Я встаю, беру ее за руку и веду обратно по коридору в мою старую спальню. Беа забирается в постель и натягивает одеяло до подбородка. Я целую ее в лоб, задергиваю шторы и поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Может, сначала заглянешь под кровать?

Это на нее не похоже. Обычно она ничего не боится. Я видела, как дочь смотрела документальные фильмы о серийных убийцах с кровавыми фотографиями с мест преступлений, а потом спала как младенец.

Может быть, это из-за того, что произошло раньше. Заблудиться в зеркальном зале, это может напугать для кого угодно.

— Конечно.

Я опускаюсь на колени и заглядываю в темноту под кроватью. Там только клубок кошачьей шерсти.

Когда я поднимаюсь и улыбаюсь ей, она замирает с широко раскрытыми глазами.

— Что такое?

Глядя куда-то мимо меня, Беа шепчет: — Они уже позади тебя.

Мое сердце уходит в пятки, я оборачиваюсь. Комната пуста.

Когда я снова поворачиваюсь к дочери, она накрывает лицо одеялом. Все ее тело дрожит.

— Ты сегодня спишь со мной, милая. Пойдем.

Не знаю, кто из нас двигается быстрее, но не успеваю я досчитать до десяти, как мы уже возвращаемся в спальню и устраиваемся под одеялом в моей кровати.

Даже при включенной лампе и несмотря на усталость, я не могу заснуть, пока черное небо за окном не светлеет и рассвет не прогоняет все тени, скрывающиеся в самых дальних уголках комнаты.

Утром Беа ничего не помнит о мальчиках, которых она видела в лесу. Она просыпается в постели рядом со мной и не понимает, как она тут оказалась. Когда я говорю ей, что она испугалась, дочь непонимающе смотрит на меня.

— Чего?

— Неважно. Это был всего лишь сон.

Беа смотрит на меня так, словно я все это выдумала, и уходит в свою спальню, а кошка следует за ней по пятам.

За завтраком тетушки улыбаются.

— Доброе утро, милая, — весело говорит Эсме, ставя передо мной кружку ароматного чая, когда я сажусь за стол. — Тост? Или блинчики?

— Я лучше приму аспирин.

— Ты плохо себя чувствуешь?

— Я допоздна засиделась с Беа. Ей приснился кошмар.

— Бедняжка. Не могу вспомнить, когда со мной такое в последний раз случалось. Я сплю как убитая. Должно быть, она вчера съела слишком много конфет.

Я хмуро смотрю на тетю, пока она идет к шкафу за тарелкой.

— Тебе на прошлой неделе приснился плохой сон.

Эсме поворачивается и смотрит на меня с явным недоумением.

— Змеи, помнишь? Тебе снился кошмар, в котором по всему дому ползали большие черные змеи. Ты дважды говорила, что тебе это снилось.

Тетушки удивленно переглядывается между собой, а затем Эсме мягко говорит: — Нет, милая. Мне не снились змеи. Я бы точно это запомнила.

— Тетушка Ди, — настаиваю я, — ты же помнишь. Мы все были здесь, на кухне, когда она нам это сказала.

Та молча качает головой из стороны в сторону.

Встревоженная, я смотрю на мутную жидкость в своей чашке и беспокоюсь, что со мной происходит что-то серьезное. Сначала кровотечения из носа. Потом головные боли. А теперь я придумываю целые разговоры?

А что насчет дурного сна, который приснился Беа прошлой ночью и который она не помнит?

Или это тоже было игрой моего воображения?

Я осторожно прикасаюсь ко лбу, гадая, не разъедает ли мой мозг опухоль, и говорю себе, что это всего лишь стресс, но не могу до конца убедить себя в этом.

Остаток дня я не в себе, поэтому решаю выйти из дома и подышать свежим воздухом. Я оставляю Беа делать уроки с Кью, беру шерстяное пальто с вешалки у двери и выхожу в туманный пасмурный день. Я иду, засунув руки глубоко в карманы, пытаясь привести мысли в порядок, чтобы во всем разобраться. И так сильно погружена в свои размышления, что, когда наконец поднимаю голову, понимаю, что забрела глубоко в лес.

Примерно в четверти мили от меня из-за деревьев выглядывает высокий каменный шпиль церкви. Думаю, это старая церковь Крофтов. Должно быть, я нахожусь на их территории.

Я останавливаюсь и долго смотрю на шпиль, собираясь с мыслями и позволяя своему учащенному пульсу замедлиться. Должно быть, я все это время направлялась сюда, к месту, где все началось, когда умерла моя мать, сама того не осознавая.

Я словно сделана из железа, а церковь — это магнит, который непреодолимо притягивает меня.

Я делаю паузу, чтобы собраться с духом, а затем продолжаю путь.

В этой части леса пугающе тихо и спокойно. Единственный звук, который можно услышать, — это хруст сухих сосновых иголок под ногами. Не слышно ни щебетания птиц в кронах деревьев, ни уханья сов, ни шелеста ветвей, ни радостного журчания ручья неподалеку.

Кажется, что лес затаил дыхание.

Старая заброшенная церковь стоит посреди поляны, на которой нет деревьев, но все заросло сорняками и дикими травами. Ее известняковые стены местами потрескались и осыпаются, а где-то покрыты толстым слоем зеленого мха. Витражные окна потускнели и разбились, а шпиль выглядит так, будто в любой момент может обрушиться на покатую крышу.

На готическом кладбище рядом с церковью установлены изысканные надгробия, обозначающие места захоронения членов семьи Крофт. В белом мраморном склепе, увенчанном фигурой плачущего ангела, покоится мать Ронана.

Я знаю это только потому, что в газете была фотография. Никто не удивился, когда Блэкторнов не пригласили на похороны.

Деревянные двери в передней части церкви давно сняли и заменили тяжелыми ржавыми воротами, привинченными к каменным стенам. Через железные прутья пропущена толстая серебряная цепь, концы которой сцеплены висячим замком. И хотя все остальное в церкви пришло в упадок, эти детали новые и блестящие.

Я обхожу здание снаружи и нахожу еще один вход сбоку. Ржавые ворота, которые его охраняют, приоткрыты, и я проскальзываю внутрь.

Тут холодно и темно. Церковь пуста, если не считать нескольких пыльных перевернутых деревянных скамеек у алтаря и куч опавших листьев на полу. Мраморные колонны поддерживают огромные каменные арки сводчатого потолка.

В воздухе витает тяжелый запах, как на скотном дворе. Пахнет мускусом, мокрой соломой и гниющим деревом. Оглядываясь по сторонам, я задаюсь вопросом, какой из Крофтов решил, что с него хватит, и оставил это место на произвол судьбы. Очевидно, что оно было заброшено на протяжении нескольких поколений.

Проходя дальше вглубь здания, я замечаю искусно вырезанных горгулий, ангелов, рыцарей и животных на каменных стенах над окнами и дверными проемами. Они прекрасны и сложны по исполнению, а их дизайн свидетельствует о мастерстве резчика. В нескольких метрах от алтаря я перестаю смотреть на стены и перевожу взгляд на пол.

На камне выложена большая мозаика из черно-белых плиток, на которой изображен волк с ягненком в пасти. Над волком и его добычей парит полная черная зловещая луна.

Это фамильный герб Крофтов. Я видела его много раз, но в этой жуткой обстановке он кажется гораздо более зловещим.

— Мэйвен.

Задыхаясь, я вскакиваю и оборачиваюсь.

Ронан стоит на верхней ступени подземной лестницы, которую я не заметила. Ступени высечены прямо в каменном полу вдоль стены у алтаря и уходят в темноту на несколько метров.

Я прижимаю руку к бешено колотящемуся сердцу.

— Ты меня напугал.

— Тебя ничто не пугает. Даже когда должно бы.

Его голос низкий и грубый. На подбородке небольшая щетина. Он одет в выцветшие джинсы, поношенные рабочие ботинки и старую клетчатую фланелевую рубашку. Это рабочая одежда, вполне обычная для других людей, но на Ронане она смотрится странно. Как будто кто-то нарисовал комбинезон на Давиде.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он.

Его тон настолько резок, что я теряюсь. Как будто он никогда меня раньше не видел, как будто я дьявол, проникший на святую землю с намерением осквернить здание.

Взглянув на темную лестницу, я осторожно произношу: — Думаю, я провожу расследование.

— Расследование чего?

— Здесь умерла моя мать.

— Я знаю.

— Ты знаешь, что произошло?

Мы смотрим друг на друга через разделяющее нас пространство, не отводя взгляд, и ни один из нас не хочет моргнуть первым. В его глазах мелькает буря невысказанных мыслей. Я никогда не видела Ронана таким напряженным или таким странным. Белки его глаз покраснели, и время от времени его левая рука дергается.

Вместо того чтобы ответить на мой вопрос, он уходит от темы.

— Тебе не следует здесь находиться. Тебе нужно идти домой. Иди домой и не возвращайся.

— Почему мне нельзя здесь находиться?

Ронан молча качает головой.

— Я так понимаю, ты не дашь мне прямого ответа, — говорю я.

Еще одно покачивание головой.

Я бы хотела, чтобы это не причиняло мне боли, но это так.

— Тогда, раз уж ты спросил меня, зачем я здесь, я спрошу тебя, зачем ты здесь.

— Я на территории своей семьи.

— В середине рабочей недели. В рабочее время.

— И что?

— Так почему же ты не в Бостоне, не управляешь своей империей зла?

Он с вожделением оглядывает меня с головы до ног и выдыхает, прежде чем ответить.

— Я взял выходной.

— Чтобы посетить полуразрушенную старую церковь в лесу? Зачем тебе для этого брать выходной?

— Я взял выходные и на всю оставшуюся неделю. У меня дела за городом. Перед отъездом мне нужно было навестить отца, но потом я увидел тебя в окне дома и вышел посмотреть, чем ты занимаешься.

Дом его отца находится в пяти минутах ходьбы от церкви по грунтовой дороге, с обеих сторон окруженной лесом. Ронан не мог видеть меня оттуда, тем более что я почти уверена, он был в подвале этой церкви, когда я вошла.

— Я тебе не верю.

Он запускает руки в волосы, разворачивается и отходит на несколько шагов. Затем оборачивается и смотрит на меня, стиснув зубы и глядя в пустоту.

— Тебе нужно идти домой.

— Почему? У тебя что, свидание? Чудо-женщина вот-вот прилетит на своем невидимом самолете?

Его глаза вспыхивают от гнева, но Ронан старается говорить спокойно.

— Послушай, что я скажу. Уходи. Домой.

— Или что? Ты вызовешь полицию и меня арестуют за незаконное проникновение?

Он закрывает глаза, сжимает челюсти и медленно выдыхает.

— Черт возьми, Мэйвен. Сейчас не время для твоих острот. Просто уходи.

Сглотнув комок в горле, я расправляю плечи и вздергиваю подбородок.

— Давай просто отбросим все эти сопли и перейдем к делу. Моя мать упала с крыши этой церкви. — Я делаю акцент на последних словах и добавляю: — Или ее столкнули.

Разозлившись, Ронан резко отвечает: — Мой отец не убивал ее. Он бы никогда не причинил ей вреда.

Ронан так настаивает на этом, что у меня возникают подозрения.

— Откуда ты знаешь?

Повисает долгая неловкая пауза, прежде чем он отводит взгляд.

— Я просто знаю. Вот и все. Тебе нужно уйти прямо сейчас.

Когда я продолжаю молча смотреть на него прищурившись, он настаивает: — Сейчас.

— Почему так важно, чтобы я ушла? — Я бросаю взгляд на темную лестницу. — Здесь есть что-то, что ты не хочешь, чтобы я видела?

Ронан замечает, что я смотрю на лестницу, и его лицо мрачнеет. Я заставляю себя стоять на месте, пока он медленно приближается. Когда он оказывается всего в нескольких метрах от меня, то останавливается и неторопливо, тщательно осматривает мое тело. Его взгляд задерживается на моей промежности, а потом поднимается к груди, где снова замирает. Затем Ронан смотрит на мои губы и закрывает глаза, словно не хочет меня видеть.

Его голос звучит хрипло, когда он произносит: — Уходи, Мэйвен. Хоть раз в жизни, пожалуйста, просто, черт возьми, послушай меня.

— А почему я должна это делать? Скажи мне, Ронан. Почему я должна тебя слушать? Я вся внимание.

Он бормочет себе под нос ругательство.

— Тебе когда-нибудь приходило в голову, что, возможно, люди желают тебе добра, когда говорят то, чего ты не хочешь слышать?

— Только не ты.

Ронан делает паузу, чтобы перевести дыхание и попытаться успокоиться. Я вижу, как он взволнован, как сильно хочет, чтобы я подчинилась его приказу и ушла, но я также вижу, что он изо всех сил старается не подходить ближе.

Он ведет внутреннюю борьбу с самим собой. Я не уверена, какая сторона проигрывает и за что они борются.

— Пожалуйста. Мне нужно, чтобы ты мне доверяла.

— Это самое забавное, что мне говорили за последние годы. Кажется, я слышу, как тебя зовет твоя пышногрудая подружка.

Ронан сжимает челюсти. Он сдерживает себя, чтобы не сказать что-то, что, кажется, очень хочет сказать, но не говорит.

Вероятно, это какое-то оскорбление по поводу моего наряда. Или моей прически. Или всего остального, чего, по его мнению, мне не хватает.

Я смотрю на него, чувствуя, как колотится мое сердце и сдавливает грудь. Я снова ощущаю себя семнадцатилетней девушкой, разрывающейся на части под тяжестью этой ужасной, невыносимой любви.

Чтобы он не увидел страдания, написанного на моем лице, я поворачиваюсь и ухожу.

У меня щемит в груди, и я возвращаюсь через лес той же дорогой, убеждая себя, что слезы в моих глазах — это от ветра.

Вот только ветра нет.

Внезапно где-то позади меня раздается мучительный крик. Я оборачиваюсь, и никого не вижу. Но звук эхом разносится по округе — первобытный вопль боли, который проникает сквозь сосновые ветви и пронзает мою душу, словно меч.

Я замираю на месте и прислушиваюсь, пока ужасный, неземной крик наконец не стихает и в лесу не воцаряется жуткая тишина.