На кладбище бессовестно, по-весеннему пели птицы, заглушая бормотание священника, отца Диомида.

Алексей стоял чуть в стороне от людей, собравшихся хоронить Дмитрия Малиновского, и, опустив голову, делал вид, что искренне скорбит, а не греет затылок на утреннем солнышке.

Собравшиеся, впрочем, тоже не особо печалились. Пользуясь собранием, светская Москва обсуждала сплетни. Дамы вздыхали, что из-за войны европейские модные журналы перестали приходить в Россию и что носить в следующем сезоне, абсолютно непонятно. Насмешливый мужской бас сообщил им, что незачем тратиться на журналы, когда образцами являются платья несравненной Анны Юрьевны. Баса застыдили за прямоту, дам – за излишнее внимание к нарядам в то время, когда страна переживает тяжёлые времена…

…впрочем, вы слышали, что у Вельской с покойным была связь неприличного содержания?..

После дружно сетовали, что взлетели цены и трудно теперь без привычного шампанского, хотя…

Удивительно, но среди светских сплетен не было разговоров о том, действительно ли Глафира Малиновская убила мужа. Такая мелочь никого не интересовала.

Сама Глафира Степановна стояла у края могильной ямы. По правилам похорон вдове положено мять в руках платочек и промокать им слёзы. Однако Глафира Степановна не плакала. Она глядела в точку перед собой и сосредоточенно ломала цветы. Будто просчитывала в голове задачу и готовилась держать ответ. Букет, предназначенный покойному, в её руках постепенно лишался лепестков. Старый лакей Иван несколько раз порывался прекратить это безобразие, но Глафира Степановна отмахивалась от него. Ивану ничего не оставалось, как вздыхать и отряхивать листочки с траурного платья госпожи.

Алексею показалось, что Глафира Степановна ждёт… ждёт развязки. Уж слишком она напряжена.

Публика тоже это чувствовала и тоже ждала, отвлекая себя досужими разговорами. Атмосфера на кладбище очень напоминала происходящее в фойе театра перед спектаклем.

Алексей оглядел собравшихся. Чуть поодаль он заметил нотариуса. Господин Мендель поднял глаза, но, завидев Алексея, поджал губы и раздражённо отвернулся, не ответив на приветствие. Отчего бы это? Обдумать причину перемены настроения Менделя Алексей не успел, отвлёк знакомый голос.

– Все ждут Вельскую, – бравируя пониманием ситуации, произнёс Квашнин, – ни одно событие без неё не обходится. Она у этой публики вроде генерал-аншефа[13]. Без неё они и не знают, кому приседать, кому улыбаться, да и что думать.

Алексей скрипнул зубами и обернулся.

– Доброго вам утречка, Алексей Фёдорович, – радостно улыбнулся рыжий, но осторожный шаг назад всё же сделал.

– Отойдите ещё подальше, Антон Михайлович, будьте так любезны. Брюки, одолженные вам, можете не возвращать.

Алексей опустил глаза ниже и с изумлением заметил, что бывшие его брюки теперь аккуратно подшиты по росту подлого газетчика. Возвращение их хозяину и не подразумевалось.

Рыжий дерзко вскинул голову, раздул ноздри, как боевой конь, и принципиально встал рядом, плечо к плечу с Алексеем. Вывесил на лицо самую наглую из своих улыбок.

– Что вы дуетесь, Алексей Фёдорович? Чем я вам не угодил? Мы с вами так замечательно проводили время.

– Дуюсь? Я ду-юсь? – Алексей так опешил, что повысил голос, на секунду позабыв, где он находится. Потом спохватился и зашипел: – Квашнин, вы не перепутали меня с нервической барышней? Вы написали лживую статейку, в которой очернили меня и Глафиру Малиновскую! Вы переврали все факты, втянули меня в авантюру с полицейским участком! Кстати, почему он сгорел? Тоже ваших рук дело?

Рыжий хмыкнул:

– Вы слишком многого от меня хотите. Я не могу организовывать все события в этом городе. Я был занят, писал гениальную статью. Это дежурный городовой поджёг, как понял, что вы сорвали все «охранки». Заметал следы своего ротозейства. А потом сам же победоносно всё потушил, так сказать, спас доверенный ему полицейский участок. Только один шкаф с бумагами, в котором вы рылись, и сгорел. Да вы не переживайте, он ещё благодарность от начальства получит! За бдительность.

– Откуда вы всё это знаете?

Рыжий не ответил, только снисходительно посмотрел. Ну, насколько это возможно, когда смотришь снизу вверх. Потом внаглую привалился плечом и, имитируя дружеское перешёптывание, произнёс:

– Кстати, о нервических барышнях. Рекомендую обратить внимание вон на ту особу, – газетчик кивнул в сторону.

Против воли Алексей обернулся, не преминув отодвинуться от наглеца.

Довольно далеко от собравшихся, в боковой аллее у старой могилы, стояла девушка в тёмном. Пальчики её сжимали решётку ограды. Казалось, она погружена в мысли, никак не связанные с похоронами Дмитрия Малиновского.

– Не вижу ничего особенного. Может, у неё там близкий похоронен или ребёнок. Могилка какая-то маленькая.

– Логично. Но не верно. В той могилке похоронена госпожа Дормидонтова. Может, та, конечно, ростом не вышла, этого нам никак не узнать, потому как похоронена она лет пятьдесят назад. И сия девица никак не могла быть с ней знакома. Однако она стоит там битый час и не уходит. Как вы думаете, чего она ждёт?

Алексей отвернулся от девушки и назло рыжему пробурчал:

– Не страдаю любопытством.

Рыжий тем временем отошёл в сторонку и подозвал к себе одного из беспризорных мальчишек, трущихся неподалёку в желании подзаработать. Подошёл мелкий пацан с жёсткими волосами, торчащими вертикально вверх.

– Ёршик, – представился он.

Алексей хмыкнул от точности прозвища и сделал шаг ближе. Рыжий инструктировал пацана, указывая на барышню:

– Разузнаешь, чьих будет. Тишком, не отсвечивай особо. Хорошо сработаешь – получишь гривенник[14] с того господина, – и газетчик ткнул пальцем в Алексея.

Ну, каков! Распоряжается его кошельком как собственным. Пацан тем временем кивнул и удалился. Алексей открыл рот, чтобы высказать своё возмущение, но в этот момент толпа заволновалась. Алексей обернулся. По дорожке в сторону открытой ещё могилы Дмитрия Малиновского шла дама под вуалью. В траурном платье, как и все здесь. По тому, как вытянулись шеи дам, как выпятили грудь мужчины, нетрудно было догадаться, что это и есть несравненная Анна Юрьевна Вельская.

Вельская знала, что все смотрят, что все ждут, но ни капли торопливости не было в её походке, только обещание. Обещание осчастливить публику, конечно.

В руках она несла пышный букет из красных роз. Такой скорее приличествует в подарок приме, чем покойнику. На кладбище эти цветы смотрелись вызывающе.

За Вельской на почтительном расстоянии следовал мужчина. Невысокий, кругленький и от полноты как будто жизнерадостный. Кто он, Алексей не знал. Спрашивать рыжего не хотелось.

Люди зашептались, разглядывая прибывших. Рыжий рядом сдавленно хмыкнул. Какая-то девица пискнула, не сдержавшись:

– Какой конфуз!

Алексей смотрел внимательно, но ничего не понимал.

Временная его слепота развеялась в момент, когда Вельская подошла к могильной яме и встала против Глафиры Степановны. Вдова и её соперница оказались в одинаковых платьях. Только на королеве романса чёрное платье казалось нарядным, подчёркивая высокую грудь и изящные руки. А на Глафире Малиновской платье висело мешком, придавая лицу нездоровый оттенок и делая старше. Листочки с безнадёжно потрёпанного букета её наряд не украшали, а придавали вид неряшливый… и какой-то обречённый.

Глафира Степановна подняла глаза на подошедшую, и Алексею показалось, что в них мелькнул страх. Но Малиновская выпрямилась и махнула рабочим, разрешая опускать гроб. В толпе кто-то громко неискренне всхлипнул.

Краем глаза Алексей заметил, что девушка на боковой аллее двинулась к выходу. Ёршик побежал следом, как уговаривались.

Когда гроб коснулся дна, Вельская подняла руки и бросила вниз свой букет. Низкий бархатный голос произнёс:

– Прощай, мой Дмитрий.

Сразу после она развернулась и пошла прочь. Её спутник засеменил следом.

Публика на секунду замерла, потом, повинуясь жесту священника, начала бросать в могилу комья земли, стараясь не попадать на бутоны цветов. Алексея кольнула театральность происходящего.

Он посмотрел на Глафиру Малиновскую. Она стояла, по-прежнему глядя перед собой. На лице не осталось никаких эмоций. Руки её безвольно висели вдоль тела. «Так и выглядит съеденная пешка», – подумалось Алексею.

Он был почти уверен, что наблюдал безмолвную битву двух дам, но в чём заключалась суть противостояния, понять не успел. Только, похоже, Малиновская вновь проиграла.

Публика начала расходиться, кланяясь вдове и бормоча слова соболезнования. Иван несколько раз предлагал своей госпоже локоть, но та дождалась, пока могилу закопают, и только потом разрешила себя увести.

Алексей с удивлением осознал, что злится. Непонимание выводит его из себя. Зачем это актёрство на похоронах? Продемонстрировать жене превосходство любовницы? Какая глупость. Малиновская тоже хороша. Снесла молча все завуалированные оскорбления, с опусканием гроба тянула, как будто её ждала…

У Алексея сильнее забилось сердце. Ждала её, но зачем? Неужели в этой игре Глафира Малиновская не была безвольной пешкой? Платья, опять же. Случайность или срежиссированный спектакль? Ну вот, опять театральные ассоциации! А всё от эпатажного поведения госпожи Вельской. Все смотрели на неё разинув рот, разве что не захлопали, когда она бросила букет. И не важно, что на христианских похоронах так не поступают. Здесь не похороны были, скорее, представление. Одно ясно точно: московским сплетницам теперь есть что обсудить.

Рядом сладко причмокнули. Алексей так удивился этому звуку, что потерял нить размышлений и очнулся. Антон Квашнин загорал, вольготно расположившись в двух шагах от Алексея.

– Квашнин, какого чёрта вы тут делаете?

Рыжий приоткрыл один глаз:

– Ёршика жду.

«Ах да, ещё же странная барышня». Алексей вздохнул и присел рядом. Рыжий выглядел довольным, будто объелся пирожных.

– Заметили, как она разозлилась? Жаль, что она была под вуалью. Говорят, красоты она необычайной.

– Вы о ком?

– О Вельской, конечно.

Алексей с досадой подумал, что не заметил злости. Разве что букет кинула резковато. Но этот жест сам по себе… сомнительный.

– Отчего же вы решили, что разозлилась?

– Она когда уходить собралась, ей провожатый руку подал, а она не взяла, ещё и оттолкнула так, с досадой. С чего бы так? Ведь спектакль с розами удался.

Вот и у газетчика «спектакль». А руку пропустил, это жаль. Нужно быть внимательнее. Картина складывается из деталей. Алексей усмехнулся. Почему-то рядом с рыжим он автоматически превращается в сыщика, всё похоже на расследование. Даже похороны.

Рыжий приподнялся на локте, огляделся.

– Что-то нет нашего посланца.

На кладбищенской церкви забили колокола, спугнув с крыш голубей. Рыжий прищурился:

– Говорят, эту церковь на деньги матери Вельской построили. Она вроде как всё церкви завещала, а дочери ни копейки не оставила. Так Вельская, как мать померла, приказала сорок дней на её могиле граммофон заводить с цыганскими песнями, которые та терпеть не могла.

– Вы просто кладезь городских легенд, – прозвучало неприятно, с досадой и омерзением. Алексей и сам не ожидал. Рыжий покосился и пробурчал:

– Мне сторож кладбищенский рассказал. Он граммофон каждое утро и заводил. Все песни наизусть выучил. Всё спеть мне их предлагал, да только голос у него… как у осла. Вот как вы думаете, Алексей Фёдорович, что же надо натворить, чтобы тебя собственная мать возненавидела?

Квашнин встал, не утруждая себя отряхиванием штанов. «Моих штанов», – опять кольнуло Алексея. На вопрос он отвечать не стал. Он злился на рыжего за его беспардонность, за наблюдательность, за глупую статью и за знакомство со сторожем. Надо бы уйти и оставить это всё. Но Алексей оставался на месте и злился за это уже на себя. Ну… интересно же, что расскажет Ёршик.

Пацан прибежал и, не отдышавшись толком, начал докладывать:

– В доходном доме она живёт. В том, плохом, на Сретенском бульваре. Собачка у неё ещё есть. Такая, похожая на порося.

– На порося? Розовая, что ли?

Парнишка смутился:

– Сам не видал. Так Жучок сказал. Сын тамошнего дворника. Меня в дом-то не пустили. Так я к Жучку метнулся и всё расспросил. Он барышню хорошо знает, она с лета там живёт.

– Ещё есть что?

– Конечно. – Ёршик приосанился: – Ещё пятак накиньте, так секрет расскажу.

– Что-о-о? – Рыжий потянулся отвесить пацану затрещину, но Алексей остановил:

– Пусть говорит.

Ёршик отошёл на пару шагов, косясь на рыжего, и проговорил со значением:

– Господин этот, – он ткнул пальцем в сторону могилы Дмитрия Малиновского, – к вашей барышне ходил. Часто. Кажный день, считай. Он и квартиру ей снимал. Только барышню вашу попрут скоро, за прошлый месяц у них не плачено, а этот помер. У барышни теперь окромя собаки и нет ничего, – пацан сплюнул под ноги, полный презрения и к покойному, и его бестолковой барышне. – А за пятак не обессудьте, мне пришлось с Жучком делиться, он за бесплатно и не скажет ничего.

Алексей достал из кармана мелочь, расплатился с парнем. Тот, схватив деньги, моментально исчез.

Однако, Дмитрий Аполлонович, вы и после смерти удивляете. Вторая любовница? И на этот раз совсем юная? И Вельская стерпела?

Тут рыжий сплюнул, совсем как Ёршик, и произнёс:

– Что-то здесь не так. Девица эта хорошенькая, конечно, но для содержанки… ничего выдающегося.

И рыжий показал руками необходимые выдающиеся места. Алексей поморщился.

– Идёмте проверим.

– Куда «идёмте»?

Рыжий взглянул искоса.

– Так к ней же. Где живёт, теперь известно. Неужто не пойдёте?

– Пойду! – Алексей решительно зашагал в сторону выхода. – Не хватало ещё, чтобы вы невинной девушке жизнь испортили.

Рыжий похабно захохотал:

– Не уверен я насчёт «невинной девушки». Но вашей компании буду рад.

Алексей покосился:

– Собираетесь опять уговорить меня сделать грязную работу, а потом выставить идиотом?

Рыжий приложил руку к груди и произнёс:

– Клянусь всё сделать сам и потом остаться идиотом!

Алексей подавился смешком, но сквозь зубы процедил:

– Ближе к делу, Квашнин, показывайте дорогу!