На следующее утро Алексей проспал. Он полночи возился с дверью тайного хода, придумывая, как сделать, чтобы открыть её можно было только изнутри квартиры. Однако то ли знаний механики ему не хватило, то ли интереса к проблеме, но большую часть времени он провёл на полу в прихожей, предаваясь размышлениям вовсе не о двери, а о расследовании.

Новые сведения, принесённые Квашниным, придавали делу своеобразный, но по-прежнему неприятный окрас. Всё выглядело так, что несчастная Глафира Степановна стала случайной жертвой политической игры. Несомненно, политической, не иначе. Воровство пороха с казенного завода во время войны автоматически становится политической акцией. Афоня тогда сказал, что «кружок революционный разогнали», а на поверку выходит, революционеры из чайной, читающие запрещённые книжки, – банальные воры, пусть и ворующие из идейных соображений. Дурацкий вопрос Зашупина «у себя воруют иль не у себя» оказался довольно точным.

Итак, выстраивается цепочка: ограбление поезда в Муроме; псевдореволюционеры из чайной, грузящие порох в подвал церкви; отец Диомид, пугающийся или радующийся в зависимости от ситуации. Кроме этого, есть неизвестный заказчик ограбления, хулиганы и связанная с ними Варвара Дмитриевна. Да! И большая сумма денег, которую Варя так и не получила от Дмитрия Аполлоновича Малиновского.

Хотя нет, «цепочка» – это было бы слишком легко. Чутьё подсказывало Алексею, что связи между действующими лицами не настолько прямы и однозначны, как хотелось бы. Ведь есть ещё госпожа Вельская!

Размышляя о Вельской, Алексей внезапно решил, что она прекрасно подходит на роль «высокого заказчика», до которого газетчику никак не дотянуться. Денег и связей у неё предостаточно. Церковь тоже на деньги её семьи построена. А то, что отец Диомид её недолюбливал, так это делу не помеха, за хорошую мзду и пропащую певичку можно полюбить. И Варя (хоть её роль и не ясна) выросла в доме Вельской и вполне может поддерживать с ней связь.

Недовольный и растревоженный мыслями, Алексей не заметил, как задремал, где сидел, на полу у двери тайного хода.

Пробуждение было неприятным. Его будто толкнуло изнутри чувство опасности, сердце забилось, и организм потребовал проснуться, чтобы спастись.

Он открыл глаза. Перед ним на корточках сидел Квашнин. Глаза его были странно прищурены, а лицо перекошено. «Вы ничего не знаете об этом человеке», – всплыли в памяти слова Вари. В тот же момент Алексей упал на бок, привычно закрывая голову руками. Рыжий сморщился сильнее и… чихнул.

Через минуту прочихавшийся газетчик потрепал его по плечу и мирно сообщил:

– Хватит валяться, Эйлер, вставайте! Есть новости! Утро пришло, и труп приплыл. «Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца…» Прав был господин Пушкин, ох как прав!

После этих странных слов рыжий вскочил и пошёл в комнату.

Алексей попытался встать. За ночь он ощутимо замёрз, тело затекло. Дверь тайного хода была приоткрыта, видимо, газетчик воспользовался им снова. Из щели тянуло холодом. Алексей поднялся, держась за стену, с трудом разгибая затёкшие конечности. Помотал головой, пытаясь придать себе бодрый вид. Но, быстро разуверившись в успехе мероприятия, побрёл в комнату какой есть, помятый и прихрамывающий.

Плюхнувшись на стул, он поднял глаза на отвратительно бодрого Квашнина, поглощающего завтрак, который появился, очевидно, так же усилиями газетчика.

– Кто приплыл? – Голос хрипел.

– Пока вы безуспешно сторожили дверь, я сбегал в редакцию, разузнал утренние новости. Вернее, новости уже вчерашние, но оттого не легче.

Квашнин намазал паштетом кусок булки, откусил и принялся жевать. Ждать, пока он закончит, сил у Алексея не было.

– Так что за труп, Антон Михайлович? Я же знаю, вы специально тянете. Когда надо, вы и с набитым ртом рассказываете.

Квашнин укоризненно глянул на него, принципиально дожевал, запил водой и только потом продолжил:

– Сплавщики леса утопленника нашли. На отмели возле Строгинского моста. Туда, собственно, брёвна выбросило, которые по Москве-реке сплавляют. Сплавщики пошли их собирать, а там он лежит, родименький. Ничего примечательного, впрочем, в том утопленнике нет, кроме того, что ему в это время в тюрьме полагается сидеть, а не в Москве-реке купаться.

– И кто же это?

– Да наш с вами знакомец, отец Диомид!

– Быть не может!

– Вот то-то же. Пока мы тут с вами умозаключения строим, притопил кто-то нашего батюшку.

Алексея от такой новости замутило, перед его глазами встала Анна Юрьевна Вельская, собственными руками топящая Диомида в грязных водах Москвы-реки. Рыжий, лишённый этой воображаемой картины, как ни в чём не бывало положил в рот очередной кусок булки с паштетом. Алексей встал.

– Единственное, что я могу сказать по этому поводу… Мне надо умыться!

Холодная вода немного отрезвила Алексея. Выходит, Диомид рано обрадовался. Для кого-то он был настолько важным свидетелем, что его предпочли уничтожить. Для Алексея с рыжим это означает одно: они по-прежнему блуждают во тьме и шансы на прояснение стремительно уменьшаются. И главное, от чего Алексея окатило ужасом не хуже, чем при пробуждении: возможно, Варваре Дмитриевне тоже грозит опасность. Всё-таки она присутствовала и при взрыве церкви, и в чайной.

Ведомый этой мыслью, Алексей вернулся в гостиную и, торопясь и сбиваясь, поведал рыжему всё, что узнал в эти дни о Варе и её странной связи с хулиганами и Диомидом. Умолчал он только о случае в больнице. Всё-таки это личное, к расследованию не относится.

Рыжий нахмурился, как-то сразу сгорбился. Было видно, что ему не по себе.

– Некудышные из нас сыскари, Алексей Фёдорович. Мы оба трусим Варвару Дмитриевну расспросить. Я в эти дни и не был у неё, всё надеялся, что вдруг откроется новый факт, и участие Варвары Дмитриевны в этом деле объяснится самым невинным образом. Но выходит, что нет.

– Выходит, что нет… Вот что, Квашнин, попробуйте разузнать у полицейских подробности о смерти Диомида, расспросите своих многочисленных знакомых. Дело необычное, всё-таки из тюрьмы человек пропал, вдруг отыщете важные детали. А мне пора в госпиталь. Думаю, пока Варвара Дмитриевна на службе, ей ничего не угрожает.

Сказал и не поверил своим словам. Если уж Диомида «вынули» из тюрьмы, то прачечная и вовсе не препятствие. Однако рыжий, нагруженный поручением, приободрился и бросился вынюхивать, о чём сегодня в городе делают вид, что не знают.

В прачечной госпиталя Варвары Дмитриевны не было. Обеспокоенный Алексей заглядывал туда чуть ли не каждый час, чем заработал косой взгляд от Дубова, а сёстрам милосердия вновь дал пищу для обсуждения.

Толку от рассеянного врача немного. Алексей промаялся до вечера, пока Владимир Семёнович сам не предложил Алексею уйти домой пораньше, выспаться и отдохнуть. Сказано это было в вежливой форме самым участливым тоном, и Алексей не преминул воспользоваться предложенным освобождением. На прощание, затягиваясь папироской, Дубов проворчал будто про себя: «Иногда ведь не разберёшь, то ли губит она тебя, то ли спасает, а всё одно ходишь как привязанный… И как они это делают, ума не приложу». Так Алексей понял, что у старого хирурга теперь есть история и про него, этакая любовная трагедия, не меньше.

На улице только начинало темнеть, когда он вернулся в квартиру. Ему почти удалось не вздрогнуть, когда он увидел в гостиной пожилого мужика в грязной куртке и картузе, с обветренными узловатыми руками и тем особенным цветом лица, который бывает у людей, всегда работающих на улице. Мужик зажёг свет и простуженным голосом произнёс:

– Не пугайтесь, Эйлер! Ваши зубы так отчётливо стукнули, что убедили меня, что маскарад удался. Личина получилась вполне достоверная, буду использовать.

Алексей перевел дух:

– И кто вы сегодня, позвольте спросить?

Рыжий объяснил, тем же «простуженным» голосом:

– Лесосплавщик я. Мои робяты по Москве-реке лес гонют, штобы вам теплее жилось. Вижжать не будете, что я без приглашенья-то явился? Я нарошно в темноте сидел, вздремнул чуток после долгой-то дороги.

– Визжать не буду. Но мне кажется, что «робяты» – не московское произношение, скорее, южное. Антон Михайлович, вам удалось что-либо разузнать по делу или вы развлекались весь день, представляясь мужиком?

Квашнин вздохнул и поник. Позёрство первых минут моментально испарилось. Ничего нового газетчику узнать не удалось. Отец Диомид, священник несуществующей церкви, канул в Москву-реку и мгновенно исчез из памяти горожан. Для самолюбивого газетчика такой расклад был просто оскорбительным.

– Вы не понимаете, Эйлер! Такого не бывает! Всё записано! Мы, журналисты, создаём историю на страницах своих изданий. Мы фиксируем, что происходит в городе, и потом, через сто лет, потомки смогут прочитать, как мы жили. Они, то есть полицейские, ведут записи в своих протоколах. И все мы там! Записанные! Не бывает такого, чтобы человек исчез, как растворился! А труп Диомида и до морга не добрался! Исчез прямо на полпути между Сретенским мостом и прозекторской! Да кому он сдался, этот полусумасшедший священник! Что он мёртвый-то расскажет?

– Расскажет, как его убили, Антон Михайлович. И, возможно, намекнёт, кто это сделал. Это основное, о чём любят поговорить мертвецы.

– Тьфу! Алексей Фёдорович! С Диомидом с живым-то не очень приятно было говорить, а уже с мёртвым и подавно не захочется.

– И не придётся. Он же пропал. А вы, Антон Михайлович, ради восстановления исторической справедливости так и напишите, мол, был человек, умер и труп его пропал. Вроде как и в историю вписали, и против истины не погрешили.

– Издеваетесь?

– Шучу. Но давайте к делу, Квашнин. Нам с вами давно пора посетить тучерез и подробнейшим образом расспросить Варвару Дмитриевну. Теперь уже ради её блага.

Рыжий вздохнул и поинтересовался самым невинным тоном:

– Скажите, Алексей Фёдорович, не найдётся ли у вас свежей рубашки?

Алексей возмущённо воскликнул:

– Зачем вам рубашка?! Вы же не на свидание собираетесь!

– И всё же?

Алексей собрался сказать что-то ещё, но… на него жалобно смотрел самый обездоленный из лесосплавщиков Руси. Алексей вздохнул и поплёлся в спальню за рубашкой. А лесосплавщик, судя по звукам, бросился к умывальнику отмывать «загар».

Через несколько минут принаряженный газетчик и обедневший на рубашку Алексей вышли из дома. До тучереза было с полчаса быстрым шагом. Рыжий нёсся, как довольная гончая, Алексей, как и прежде, старался не отставать и не обращать внимания на вновь появляющуюся хромоту. Стараясь отвлечься от боли в ноге, он задал вопрос:

– Скажите, Антон Михайлович, а где вы научились так личины менять? Неужто у господина Шерлока Холмса переняли?

– Не-ет, – засмеялся рыжий. – Ваш Холмс дилетант по сравнению с моими учителями. Он личины для маскировки использовал. А мы совсем по-другому работаем! Это же азы репортёрского дела! Ещё Николай Иванович учил, мол, хочешь, чтобы люди с тобой говорили, – будь для них своим. Только люди-то все разные! И чтобы для них своим быть, приходится быть разным. Сначала тебя по внешнему виду примут, потом язык послушают. Ну а потом уж решат, стоит ли с тобой говорить. Все эти личины исключительно для создания доверительного отношения с людьми!

При этих словах Алексей ощутил внезапный прилив удовлетворения. Как, оказывается, приятно, что его профессия предполагает не напускную простоту и изменчивость, а, наоборот, ум и возможность быть собой. Меняя личины, врачебный авторитет не заработаешь. Наоборот, нужно иметь… весомость.

– Так, выходит, вы постоянно подстраиваетесь под человека, с которым говорите? А настоящего Антона Квашнина знает кто?

Рыжий глянул искоса:

– Может, и не знает. Это и хорошо.

– Почему же?

– Так безопаснее! Никто не знает кто. Никто не знает где. Попробуй сыщи такого!

– Ловко, – кивнул Алексей. – А не боитесь, что однажды сами себя не сыщете?

– Не боюсь! – разухабисто уверил рыжий. – Я-то знаю, где есть настоящий Антон Квашнин!

– И где же?

– Вам не скажу, а то испортите всё! Он вам не нужен. У нас партнёрство, Эйлер, вы забыли?! Я – газетный писака, ищу сенсации. Вы – пытаетесь обыграть следователя Макрушина. Всё честно!

У входа в тучерез партнёры задержались. Единственный парадный вход в дом вёл и к квартирам, и в кабаре, расположенное в подвале. Около дверей висела афиша вечера романсов госпожи Вельской.

– Пойдём? – спросил рыжий.

Алексей покачал головой:

– Посещение концерта в качестве зрителей нам ничего не даст. Хотя… заглянем позже, если успеем!

Тучерез, как обычно, был неприветлив. Длинные коридоры и бесконечные двери вызывали неуютное ощущение. Предполагалось, что в доме множество людей, но никого не видно, и начинаешь сомневаться, существуют ли эти люди или за дверями пустота?

Но на этаже Варвары Дмитриевны гудели голоса. Дверь в ее квартиру была распахнута. В коридоре, покачиваясь на пятках, дежурил городовой. Алексей физически ощутил, как сзади напрягся Квашнин. Городовой скользнул равнодушным и слегка раздражённым взглядом по Алексею, но промолчал и препятствий чинить не стал. Видно было, что порученное дело – стоять столбом – изрядно ему прискучило и гораздо больше он хотел бы покурить. Рыжего городовой будто и вовсе не заметил. Газетчик не преминул этим воспользоваться и тихо растворился в квартире Зинаиды Порфирьевны. Учитывая свеженькое тюремное прошлое, с его стороны это было разумно.

Алексей подошёл ближе, заглянул в проём двери. И увидел человека, которого там не должно было быть ни при каких обстоятельствах.

– Мама?

Гул смолк. Елена Сергеевна обернулась в его сторону.

– Алёша? Что ты здесь делаешь?

Алексей вошёл – в комнате было не меньше десятка разных людей.

Варя стояла в углу, бледная, в вечернем платье, довольно вульгарно накрашенная. Но не её внешний вид обеспокоил Алексея, а именно бледность. Настолько она была несвойственна девушке, стремительно краснеющей при любом волнении.

Перед Варей, зажатый плечистыми городовыми, сидел один из houlihans. Тот самый, что приходил в госпиталь. Бо, запертый в дорожной клетке, остервенело грыз прутья и хрипло рычал.

Глядя на эту картину, Алексей постарался придать себе самый светский вид и ответил на вопрос матери:

– Варвара Дмитриевна служит сестрой милосердия в нашем госпитале. Сегодня её не было на службе, я пришёл проведать, не заболела ли.

– Как видите, вполне здорова и даже собиралась развлекаться, – неприязненно произнёс один из присутствующих. Человек был в штатском, но по поведению и властному взгляду угадывался полицейский чин. – Судебный следователь Московской сыскной полиции Селиверстов Сергей Петрович, – он представился, скользнув по Алексею профессиональным взглядом.

– Эйлер, Алексей Фёдорович, хирург Московского военного лазарета имени императрицы Марии Фёдоровны.

Елена Сергеевна обратилась к следователю:

– Алексей мой сын. Позвольте ему присутствовать. Он наблюдал… последствия нападения.

Селиверстов скривился, якобы раздумывая, но в действительности смакуя момент, пока все ожидают его решения. Рассеянно взял книгу, лежащую тут же, на столе (это оказалось французское издание романтического сочинения графа Толстого «Анна Каренина»). Повертел в руках, бросил. И, будто нехотя, кивнул Елене Сергеевне:

– Только из уважения к вам! Продолжайте! –  Это уже относилось к сотрудникам полиции.

Один из городовых слегка толкнул в спину сидящего хулигана, и тот заговорил:

– Ну вот, она… передавала, значит, где и когда надо было шум наводить. Говорила место и время, а дальше мы уж сами, где поскандалить, где окна побить. Так, чтобы не пострадал никто, а полиция сбежалась.

– Записками передавала? – задал вопрос Селиверстов.

Мужик мотнул головой:

– Не, на словах. Она и про Эйлера сказала. Ну, мы и пошумели в особняке. Да только денег про то не поступало…

Алексей мысленно застонал. Милая Варвара Дмитриевна надеялась припугнуть его, а эти идиоты со свиными хвостиками всё перепутали и потащились в особняк к его родителям.

Меж тем следователь продолжал допрос:

– Кто заказчик нападения?

Мужик пожал плечами:

– Всё равно кто, мы и не узнавали никогда. Деньги платили, мы работу выполняли. И с оплатой всегда чисто было. Деньги-то мы вперёд акциями брали. Сначала деньги в условленное место кладут, а потом она уж приходит, говорит, что делать. А тут денег не было, эта… прибежала взъерошенная, говорит, срочно пошумите… Деньги, говорит, позже будут. Потом часть отдала, сама принесла, а остального так и нет. Должна она нам!

Последние слова он произнёс, недвусмысленно посылая угрозу в адрес Вари. Та не отреагировала, продолжая безжизненно смотреть в точку перед собой.

Алексей шёпотом обратился к матери:

– Мама, откуда ты здесь?

– Я обратилась к Сергею Петровичу за помощью. Он мой старый знакомый, ещё по Петербургу. С началом войны его перевели работать в Москву. Я попросила его взяться расследовать дело о нападении на нас. Как видишь, следствие достигло определённых успехов, уже нашли исполнителей. Одного из погромщиков и эту… профурсетку.

– Отец знает?

– Ну что ты! Отец занят наукой, ему не до земных дел. И, пожалуйста, не говори ему. Он и так расстроен.

– Но зачем ты…

Елена Сергеевна поджала губы:

– Я не позволю вредить своей семье.

Алексей глянул на мать и с удивлением увидел человека, которого не знал. Юную фрейлину Леночку, девушку с железным характером, слегка прикрытым кружевами и локонами. Ту Елену Сергеевну, которая сумела сделать головокружительную карьеру при дворе, но по каким-то неведомым причинам вышла замуж за скромного профессора ботаники. И именно его она сейчас пытается защитить. Так же, как Алексей надеется защитить Варю. Хотя меньше всего он предполагал, что опасность Варваре Дмитриевне грозит со стороны его матери.

Алексей произнёс в полный голос, привлекая общее внимание:

– Господа, правильно я понимаю, что вы пугаете девушку, подвергая её голословным обвинениям этого человека? И никаких подтверждений причастности Варвары Дмитриевны у вас нет?!

– Алексей, не вмешивайся! – Елена Сергеевна не удержалась от замечания.

Но меньше всего сейчас Алексей собирался слушать маму.

– Где гарантии, что этот человек не лжёт?

– Богом клянусь! Вот те крест! – Хулиган перекрестился так истово, что вызвал усмешку у всех присутствующих, кроме Селиверстова. Тот окатил Алексея взглядом ещё более неприязненным, чем вначале.

– Вы правы, доказательств пока нет.

– Мы закончили! – отдал он приказ подчинённым. И, будто сразу потеряв интерес к делу, достал из портсигара папиросу. После подошёл вплотную к Варе и равнодушно произнёс дежурные слова:

– А вас я попрошу пределы города не покидать. Пока не завершится следствие.

Кивнув на прощание Елене Сергеевне, Селиверстов вышел из комнаты. Следом потянулись остальные, включая двух городовых с зажатым между ними хулиганом.

Елена Сергеевна, гневно взглянув на сына, тоже ушла.

Варя стояла, сцепив пальцы. Лишь когда комната опустела, она произнесла:

– Уходите тоже.

– И не подумаю! – заявил Алексей. – Я не могу оставить вас в таком состоянии. Есть у вас валериана?

Варя покачала головой:

– Мне не нужно успокоительное. Я не нервничаю.

Она подняла глаза, и Алексей увидел в них то, что меньше всего ожидал – ненависть. Варвара Дмитриевна была в ярости, холодной и бледной, как её щёки.