Что невероятным образом изменилось в жизни Алексея в последние дни, так это отношения со временем. Когда они распрощались с Зинаидой Порфирьевной, день ещё не достиг полудня, но казалось, будто всё, что должно случиться, уже произошло.

Алексей неспешно брёл в свою квартиру освежиться после бессонной ночи да обдумать произошедшее. Идти далеко, и это хорошо, размеренная ходьба упорядочивает мысли как ничто другое.

Утро, проведённое с Зинаидой Порфирьевной, несомненно, расширило кругозор Алексея (особенно в сфере женских взглядов на жизнь), но особых подвижек в расследовании не принесло. Хотя пулевое отверстие в теле Глафиры Степановны непрозрачно намекает, почему господин Макрушин был так уверен, что это именно убийство, а не случайная гибель при взрыве. И теперь понятно, что искала полиция в доме Алексея: пистолет. Или, может, револьвер. Алексей вдруг почувствовал, что ему даже немного обидно не знать, из какого именно оружия он убил госпожу Малиновскую.

То, что Малиновская пожелала уязвить давнюю соперницу, было понятно. То, что выбрала для этого похороны мужа, было странно. Хотя где ещё соперницы могли встретиться лицом к лицу? Странно, что Алексей никаких выстрелов не слышал, хотя был неподалёку. И скорее всего, после взрыва убийца был рядом с ним. Но кто это?

То, что госпожу Вельскую разгневала провокация Глафиры Степановны, ещё не означает, что она причастна к убийству. Что бы ни предположили они с рыжим, после похорон на кладбище Вельскую никто не видел, а вот Варвара Дмитриевна оказалась к этой истории слишком близко, и это огорчало. Варя знакома с Диомидом, она была и на кладбище, и в чайной, появилась аккурат перед взрывом и исчезла после. Она выманивала у Малиновского деньги, а с появлением в раскладе политического кружка об их назначении догадаться нетрудно. Но есть ли у Варвары Дмитриевны интерес в гибели Глафиры Малиновской, остаётся непонятным.

Дому, в котором снимал квартиру Алексей, консьерж не полагался, поэтому записку попросту просунули под дверь. Рукой матери в ней было написано: «Алёша, срочно прибудь!» Ни о чём хорошем такое послание говорить не могло, только о беде. Алексей развернулся на пороге и помчался к родителям.

Городового возле особняка Алексей увидел издали. Во дворе оказалась ещё парочка городовых и вся родительская прислуга. Полицейские просто бродили, глядя под ноги, в поисках неведомого, а прислуга собирала и складывала в тачки битое стекло и ломаные ветви растений. Отцовские оранжереи были разорены.

Сзади неслышно подошла мать. Лицо её было бледным, но глаза абсолютно сухими. Алексей внезапно вспомнил, как в детстве ему казалось, что мать не умеет ни гневаться, ни плакать. Так спокойна и ровна она была. В отличие от шумного отца, мгновенно вспыхивающего то в крик, то в громкий до неприличия хохот.

Елена Сергеевна выглядела растерянной и усталой.

– Алёша, как хорошо, что ты пришёл. Пожалуйста, забери его. Он не слышит меня, я зову, а он не откликается и смотрит мимо. Как понял, что все образцы погибли, так и сел. Третий час сидит, не откликается.

Её нижняя губа дрогнула, но слёз так и не появилось.

Отец сидел на земле в разбитой оранжерее и бесцельно перекладывал какие-то веточки. Всё лицо его было в грязи и кровавых разводах. Невооружённым глазом было видно, что профессор ботаники не в себе.

Алексей присел перед отцом на корточки. Тот не обратил на него никакого внимания.

– Фёдор Фёдорович!

Нет реакции.

– Фёдор Фёдорович, посмотрите на меня! Отец!

Но тот продолжал перекладывать обломки веток. Руки его были изрезаны осколками стёкол.

Немецкого, родного языка отца, Алексей не знал, но для того, чтобы произнести правильно имя, он и не нужен.

– Theodor Hennes Euler! – голосом рассерженного гимназического учителя провозгласил Алексей, надеясь, что «ученический рефлекс» сработает. Фёдор Фёдорович встрепенулся, зашарил глазами, отыскивая источник опасного звука. Его взгляд зацепился за лицо Алексея, потеплел, и через несколько секунд в него вернулись ясность и узнавание. Алексей бесшумно выдохнул.

– Алёша, друг мой! – своим обычным голосом произнёс отец. – Ты видишь, что у нас тут приключилось. – Фёдор Фёдорович развёл руками. – Весь мой труд погиб. И главное, непонятно, чем им не угодила момордика?

Но момордика мало волновала Алексея, а вот изрезанные руки отца – очень.

– Отец, пойдём в дом, обработаем твои раны.

Фёдор Фёдорович глянул с недоумением. Алексею пришлось указать на его руки, с которых капала кровь. Некоторое время профессор разглядывал их, потом произнёс:

– Это мелочь, Алёша, честное слово. Не стоит беспокойств. Гораздо жаль… жалее…

– Жальче!

– Благодарю, мой друг. Жальче образцы. Я всё проверил. Всё! Ни одного не пощадили. Зачем уничтожать безвинные растения? Да разве так можно?!

Фёдор Фёдорович, продолжая причитать, всё же послушно встал, поддерживаемый сыном. И только сейчас Алексей заметил мать, стоявшую у него за спиной. На её лице одновременно отображались облегчение и эмоция, которую раньше Алексей не замечал. Если бы у него было время размышлять, он, наверное, обозначил бы её как «упрямую решимость». Но его больше беспокоило состояние отца, чем то, что задумала мать.

Они поднялись в кабинет. Алексей усадил профессора в кресло, обмыл ему руки в тазу, принесённом сообразительной горничной, и обработал йодной настойкой. Фёдор Фёдорович растерянно следил за действиями сына и молчал, мелко вздрагивая, когда йод начинал жечь. После того как Алексей наложил бинты, стало похоже, будто руки профессора в огромных марлевых варежках. Выглядело это забавно, и отец, с присущим ему детским любопытством, принялся исследовать нововведение, пытаясь крутить кистью и сгибать зафиксированные пальцы. Алексей с улыбкой наблюдал за ним, думая, что эта черта в отце неистребима – ему всё и всегда интересно. И одновременно удивлялся себе, отмечая, что сегодня нелепый вид профессора не вызывает в нём привычного раздражения. Возможно, потому, что сегодня Фёдор Фёдорович для него больше пациент, чем отец.

Через пару минут в кабинет с подносом вошла Елена Сергеевна. Она принесла любимый мужем суп-пюре и, присев на низкую скамеечку перед креслом, принялась кормить его с ложечки. Фёдор Фёдорович пытался неловко возмутиться, но противиться воле Елены Сергеевны было невозможно.

Алексей отступил на шаг, с удивлением наблюдая за родителями. Они будто поменялись ролями. Всегда деятельный и шумный отец сделался растерянным и обездвиженным, а холодноватая утончённая мать стала заботиться о нём ласково и снисходительно. Алексей подумал, что никогда раньше не обращал внимания на их столь редкую для браков сплочённость и внимательность друг к другу. А оказывается, его родители весьма дружны.

Запах, доносящийся из тарелки профессора, предательски расшевелил почти смирившийся с голодом желудок Алексея. Как ни стыдно признать, в животе громогласно забурчало.

Елена Сергеевна, не поворачивая головы, произнесла:

– Алёша, я приказала в столовой накрывать к обеду. Будь добр, начинай без меня. Я пока побуду с Фёдором Фёдоровичем.

Алексей кивнул, хотя на него никто не смотрел. Стараясь двигаться размеренно, чтобы не выдавать смущение и радость, он вышел из кабинета.

Алексей уже успел пообедать, когда Елена Сергеевна вышла в столовую.

– Фёдор Фёдорович заснул.

Алексей отложил ложку.

– Мама, что произошло?

Елена Сергеевна устало опустилась за стол напротив него и принялась рассказывать:

– Это случилось под утро, часов в пять. Мы проснулись от криков и звона. Я решила было, что стреляют. Но это какие-то люди перелезли через забор, били в оранжереях окна камнями и палками, ломали растения. У одного, кажется, действительно было оружие. Но такой шум стоял, что и не разберёшь. Прислуга собиралась вмешаться, но отец не позволил. Запретил выходить из дома. Сам стоял у окна, смотрел… и плакал. Людей оставил дома, поберёг, а дело своё… утратил.

– Мне казалось, свою момордику он без раздумий бросится спасать.

– Он бросился бы. Да я не пустила. Им же всё равно, что Euler – не немецкое имя! Я подумала, что летом нас Бог уберёг, погромы миновали наш дом, а сейчас добрались… Так что он стоял у окна, а я стояла у двери. На замок закрыла, а ключ в камин бросила. Дворник после вскрывал замок. Но как ещё я могла его остановить?

Алексей подумал, что сейчас Елена Сергеевна всё же заплачет. Но нет. Она лишь налила себе любимого чаю и о чём-то задумалась. Но не расслабленно, а так, будто решала задачу. Внутри неё будто вновь появилась решимость, хотя внешне Елена Сергеевна просто пила чай с соблюдением тонкостей этикета. Чуть позже она сказала:

– Ты знаешь, что удивительно? Они были все абсолютно одинаковые, эти люди. Такие квадратные, в одинаковых фуражках и штанах. Это, наверное, самое страшное, что может случиться с людьми.

– Что именно?

Она подняла на сына глаза:

– Стать одинаковыми.

Некоторое время она разглядывала лицо сына, будто выискивая в нём отличия от других людей, и после сказала почти обычным голосом:

– Ты плохо выглядишь, Алёша, всё ли у тебя благополучно?

Алексей моментально стушевался, отвёл глаза и невоспитанно пожал плечами. Елена Сергеевна молча поднялась и вышла из столовой. Через несколько минут она вернулась с деньгами, положила на стол перед сыном.

– Пожалуйста, возьми. Отец не прав, он давно должен был обеспечить тебя. С началом войны жизнь постоянно дорожает.

Елена Сергеевна села на своё место, взяла чашку с чаем и некоторое время наблюдала, как кружатся взбудораженные чаинки.

– Это так странно, война где-то там, а беда здесь, рядом с нами.

Алексей поднялся, стараясь не смотреть на мать, произнёс:

– Спасибо. Но денег не надо. Я справлюсь… Я постараюсь зайти к вам сегодня попозже или завтра, как получится.

И Алексей стремительно вышел. Лицо его горело от злости и стыда. «В конце концов, это может быть просто совпадение», – пытался убедить себя Алексей, но все остальные органы чувств кричали ему, что нет. Проклятая память подбрасывала картину – тонкая девичья фигурка кружится среди шести абсолютно одинаковых людей. И её крик: «Алексей Фёдорович! Господин Эйлер, где же вы?»

А потом странное приказание, которое, по всей видимости, было связано с ним, и houlihans его исполнили.

Но, чёрт возьми, Варвара Дмитриевна, при чём здесь его родители и несчастная эта момордика?

Алексею казалось, что он не успевает. События закручиваются всё быстрее, и он перестал понимать их логику. Только чувство нарастающей опасности заставляло его двигаться вперёд. У человека не такой большой набор эмоций, и каждая из них – сила. Главное, задать этой силе правильное направление. Например, злость, которая в эту минуту переполняла его, – чудесное, питательное чувство. Достаточно хорошенько разозлиться, и сердце начинает ритмично стучать, в голове проясняется, дальнейший план действий встаёт перед глазами во всех подробностях.

Вернувшись домой, Алексей в спешном порядке принялся собираться в госпиталь. В тот, в котором отныне собирался работать. В тот, в котором служила Варвара Дмитриевна Кожевникова. Ничего удивительного, в конце концов, он тоже связан с Московским военным лазаретом имени императрицы Марии Фёдоровны, несколько месяцев провёл в нём, выздоравливая. Почему бы и не поработать сейчас? Ему до крайности нужны деньги – это первое. Какими бы ни были планы на его судьбу у следователя Макрушина, дожидаться каторги, голодая, он не собирался.

И второе – ему нужно максимально приблизиться к Варваре Дмитриевне, да так, чтобы у неё не было возможности вновь захлопнуть дверь у него перед носом. Эта барышня ещё не ответила на все его вопросы!

Сборы Алексея больше напоминали подготовку к бою: он начистил доспехи (вернее, лучший костюм), тщательно выбрил лицо и захватил трость. Буквально через полчаса он был готов.