Преображение Зинаиды Порфирьевны затягивалось. Прошёл практически час, а Алексей по-прежнему смотрел сверху на деревья в коридорное окно.

Вспыхнувший гнев давно утих, а главное, Варвара Дмитриевна отдалилась от него (Алексей прикинул расстояние) аж на тридцать метров, и он вновь обрёл способность логически мыслить. Хирургу положено быть хладнокровным, и до сих пор Алексею казалось, что он соответствует этому требованию. Но рядом с Варей он словно теряет половину разума. И дело не в какой-то банальной увлечённости, Алексею случалось влюбляться и ранее, он помнил это чувство душевного трепета, восторга и даже азарта рядом с девушкой. Варя же вызывала боль. Её хотелось защитить, даже от того, что делает она сама. И хотя в ней не было ни слабости, ни мягкости, лишь упрямство и решительность, всё равно хотелось защитить.

От длительного стояния больная нога его начала поднывать, а вопрос, почему Варя, которая так торопилась на службу, до сих пор не выходит, измучил донельзя.

Когда Зинаида Порфирьевна изволили появиться, Алексей обрадовался, что наконец покинет этот ужасный коридор. Тучерез окончательно потерял всякую привлекательность в его глазах.

Женщиной Зинаида Порфирьевна выглядела одновременно деловой и эксцентричной. Излишне накрашенные губы говорили о том, что этой даме палец в рот не клади. Широкий торс превратился во внушительную грудь. Внушала она, правда, больше опасение, чем другие чувства. На правой руке свахи Алексей с изумлением заметил обручальное кольцо. Им, вероятно, Зинаида Порфирьевна обороняется от прытких клиентов, не желающих тратить время на поиск невесты, а жаждущих любви самой свахи.

Интересно, люди совсем не замечают, что перед ними мужчина? Алексей вгляделся: широкая фигура, крупные руки и черты лица. Зинаида Порфирьевна, конечно, отнюдь не трепетная лань, но и мужчину в ней заподозрить сложно. Удивительно, в женском платье он будто ходит по-другому! Алексей невольно восхитился. Отлично сделанная работа, какой бы она ни была, вызывала в нём восторг и уважение.

Зинаиду Порфирьевну, впрочем, мнение Алексея не интересовало ничуть. На спутника она обращала внимания не больше, чем на собачонку. Лишь когда они сели в экипаж, потребовала:

– Расскажите в подробностях, что приключилось. И больше красок, не жалейте! Мне нужно знать, о чём рыдать!

Алексей рассказал. Услыхав про переодевание и новый говор рыжего, Зинаида Порфирьевна вздохнула, перекрестилась и, закатив глаза, произнесла:

– Боже, храни раба твоего идиота… Как зовут?

– Кого?

– Вологодского крестьянина!

– Галактион Козьмин.

– …раба твоего Галактиона Козьмина, мозгами обделённого!

Несколько минут после сваха молчала, только жевала мундштук, что-то обдумывая. И вскоре безапелляционно заявила:

– Вот что, милый мой, вы будете наживкой! Или приманкой. Словом, счастливым соперником!

– Вы о чём?

Но сваха не собиралась пояснять, генеральским тоном она зачитывала инструкцию:

– Ваша задача молчать и ждать меня и блаженно улыбаться. Вам предстоит жениться на девице с изрядным приданым, так что сидите тихо, предвкушайте и не забывайте идиотски улыбаться!

– Она хоть красива?

– Кто?

– Моя невеста?

– Не морочьте мне голову, она вовсе не ваша! Молчите и улыбайтесь! Мы прибыли.

Алексей огляделся. Спину окатило то ли жаром, то ли холодом. Обычная табличка с надписью «Департамент полиции», а такой эффект. Хорошо хоть Зинаида Порфирьевна привезла его не в участок господина Макрушина. Алексей крепче сжал трость. Оружие с ним, но поможет ли оно улыбаться, вот вопрос.

В том, что для Зинаиды Порфирьевны не существует преград, он убедился в ближайшие пару минут. Сваха решительно шагала по коридорам, никто ей препон не чинил, наоборот, случайно оказавшиеся на пути офицеры кланялись и отступали, пропуская даму вперёд. Остановилась Зинаида Порфирьевна в приёмной, сурово кивнув секретарю:

– Полицмейстеру доложи, что я пришла. Хочу его видеть.

Секретарь скользнул в кабинет, и через минуту оттуда донеслось радушное:

– Душа моя, входите же скорее!

Зинаида Порфирьевна сорвалась с места, чуть не растоптав секретаря. Лишь бросила через плечо:

– Мальчик здесь подождёт.

«Мальчик» покорно сел на стул. И попытался блаженно улыбнуться, проклиная тот миг, когда ему вздумалось поиграть в сыскаря. Маменькин адвокат был гораздо более разумной идеей!

Закрывать за собой дверь Зинаида Порфирьевна не стала. Секретарь приблизился было, но был снесён дамским рыком «Кофею принеси!» и вылетел вон исполнять приказание.

Возможность слышать разговор – большая удача. Алексей приблизился к двери, но доносилось лишь бормотанье. Он осторожно заглянул.

Зинаида Порфирьевна стояла у окна, романтично глядя вдаль и раздражённо постукивая веером. Полицмейстер (тот самый, что распекал Макрушина!) лобызал ей пальчики и умоляюще заглядывал под шляпку. Не иначе водевиль, третий акт, решил Алексей. Страсть полыхает, но бессильна перед лицом неизбежной разлуки. Я клянусь быть вам верен до гроба, как жаль, что вы замужем! Тьфу!

Алексей отступил к своему стулу, и вовремя. Полицмейстер оторвался от руки Зинаиды Порфирьевны, широкими шагами вышел в коридор и оценивающе уставился на Алексея как на соперника. Пришлось быстро принять вид довольный и глупый, как положено по роли. И молиться, чтобы полицмейстер не вспомнил, где раньше видел его.

В этот момент вернулся секретарь с подносом, и всё раздражение начальства досталось ему.

– Где тебя носит, чучело? Зинаида Порфирьевна заждалась! – и полицмейстер лично понёс даме кофе.

Секретарь осторожно прикрыл дверь в кабинет, отрезая Алексея от представления.

Несколько минут спустя Зинаида Порфирьевна вышла, за ней полицмейстер, и на пороге разыгралась трогательная сцена прощания. При этом «соперник» выглядел довольным и поглядывал высокомерно. «Сторговались!» – понял Алексей.

Обратно Зинаида Порфирьевна шла с ещё большей скоростью, раздражённо отряхиваясь, как мокрая кошка.

– Омерзительно! Обмусолил всю! Вы, мужчины, совершенно лишены хоть капли фантазии! Столько лет, и один и тот же текст: «Я старый солдат и не знаю слов любви…[39]» Мог бы подготовиться, сочинить что-то новое! Про «нежную фиалку», например. Хотя это тоже уже надоело…

Алексей старательно напрягал крылья носа, чтобы не рассмеяться вслух. Только поинтересовался в паузе:

– А что же Антон Михайлович? Его отпустят?

– Ну разумеется, милочка! К вечеру выпустят. Кому он нужен, un idiota patentato! Слишком быстро, конечно, надеюсь, он успел узнать, что хотел. Да не переживайте вы так, уж кто-кто, а Антон Михайлович даже из тюрьмы вернётся посвежевшим и впечатлённый, будто в Баден-Бадене[40] побывал! И гостинцев вам привезёт, вот увидите!

Алексей промолчал. О том, что в Германии сейчас война, он напоминать не стал. Вернуться оттуда впечатлённым можно, а вот посвежевшим, увы, никак.

– Кого же вы продали полицмейстеру за Квашнина? – спросил он у свахи. Догадаться, в чём заключается сюжет пьесы, в которой ему отвели роль «счастливого соперника», было нетрудно.

Зинаида Порфирьевна смерила Алексея гневным взглядом:

– Не стоит грубить, когда не смыслите в деле! Девице тридцать лет, глупа, пуста, скучнее некуда. Мужчин боится, они при ней тоскуют. Ни дела, ни души. Пригожей тоже не назвать. Женою будет ревнивой, а матерью… боюсь, совсем равнодушной. Отец уж трижды поднимал за ней приданое, лишь бы сбыть. И это её единственный козырь. Поверьте, я прекрасно его разыграла!

Алексей в недоумении спросил:

– Да разве ж так бывает? Чтобы в человеке ничего не было?

– Вы не представляете, Эйлер, как много вокруг пустых людей. Так что радуйтесь, что она – больше не ваша невеста! Счастливый жених у нас теперь полицмейстер. Выиграл куш за небольшую услугу выпустить из тюрьмы дальнего родственника моей вологодской тётки.

– Вы гений! – искренне произнёс Алексей.

– Я знаю, – кокетливо ответила Зинаида Порфирьевна. – Ну что, станете теперь моим клиентом?

– Ни в коем случае!

– Ну ничего, я подожду. Ещё передумаете. Другой лучшей свахи в Москве всё равно больше нет.

Они спускались по широкой лестнице департамента, когда Алексей вдруг, глянув вниз, спрыгнул на ступеньку перед свахой, перегородив ей дорогу.

– Дорогая, вы сегодня сногсшибательны! Я сражён! – провозгласил он и склонился к ручке Зинаиды Порфирьевны.

– Ну что вы, милый, это всего лишь новая шляпка! – нимало не удивившись, с достаточной степенью жеманности ответила Зинаида Порфирьевна, похлопывая Алексея по затылку предусмотрительно развёрнутым веером. В этот момент Алексей окончательно понял, что Зинаида Порфирьевна – правильный человек, и отбросил предрассудки по поводу выбора им профессии.

Веер соскользнул с головы Алексея лишь в тот момент, когда форменные сапоги следователя Макрушина протопали мимо них и скрылись в изгибе коридора.

Алексей распрямился. По-прежнему глядя на Зинаиду Порфирьевну снизу вверх, пробормотал:

– Узнать бы, что там происходит…

Вышло просительно. Зинаида Порфирьевна театрально вздохнула и, шурша юбками, развернулась вокруг своей оси.

– Где ты, олух царя небесного? Я знаю, ты подслушиваешь! – провозгласила она на весь коридор.

На призыв выскочил секретарь, который явно всё это время следовал за ними. Он почтительно склонился перед свахой, подставляя ухо её вопросу. Ответил вполголоса, так же на ушко:

– Макрушин отчёт предоставил. В теле, что под завалом церкви обнаружено, пулевое ранение аккурат в сердце. Так что будут спрашивать, как за умышленное убийство, а у Макрушина пока пустота… В мирное время он уже без места бы остался, а сейчас пока сходит с рук. Но полицмейстер рвёт и мечет!

Зинаида Порфирьевна потрепала секретаря по щеке:

– Молодец! Подыскала я тебе одну вдовицу. Подожди ещё немного, обставлю так, чтобы по уму всё вышло.

И стукнула его веером, отпуская. Секретарь радостно кивнул и исчез.

– Ну? Удовлетворены? – поинтересовалась Зинаида Порфирьевна у Алексея.

Алексей тоже кивнул, хотя из сказанного ему было ясно только одно: положение следователя Макрушина серьёзное, а это значит, что и Алексея он не пощадит.

Они вышли из департамента. На улице Зинаида Порфирьевна подняла руку, подзывая извозчика. Несмотря на то что дорога была запружена экипажами, свободного не нашлось. Улица больше стояла, чем ехала. Постоянные заторы давно стали предметом упражнений фельетонистов. Весь светлый день Москва стояла. Лишь к вечеру, когда люди оканчивали дела и расходились по домам, дороги освобождались, и лихие извозчики принимались состязаться в скорости. Московские власти каждую весну принимались обсуждать вопрос расширения улиц, но дела это не меняло[41].

Зинаида Порфирьевна подхватила юбку, демонстрируя ботинки неженского размера, и, поливая заторы итальянскими ругательствами, пошла пешком. Алексей, озарённый внезапной мыслью, поспешил следом.

– Зинаида Порфирьевна, вы же разбираетесь в женской моде…

– Не без того.

– Скажите, как могло получиться, что две дамы пришли на похороны в одинаковых платьях?

– Madonna mia, какой конфуз! Расскажите скорее, эта сплетня прошла мимо меня! Вот прямо как эти, прости господи. – Она повысила голос и крикнула в сторону дороги, чтобы было слышно извозчикам: – Stupido e disgustoso!

Алексей рассказал. Зинаида Порфирьевна покачала головой, то ли в восхищении, то ли в недоумении.

– Не имела чести знать вдову статского советника, но, скажу вам, весьма смелый шаг – попытаться уязвить саму Вельскую.

– Почему вы решили, что это Малиновская скопировала платье, а не наоборот?

Зинаида Порфирьевна всем своим видом выразила, какую неимоверную глупость сморозил Алексей, но изволила объяснить:

– Чтобы Вельская кому-то подражала? Это невозможно! В этом городе подражают только ей.

– Вы знакомы с ней?

– Нет, ну что вы! В её круги мне входа нет.

– Почему же?

– Потому что она почти богиня, милый мой. И совсем не хочет замуж. Это её принципиальная позиция! Вы слышали историю её замужества? Ну где вам, вы были ребёнком. В семнадцать лет мать выдала её за купца. Да ладно бы за финансиста какого, не так стыдно было бы идти. Но нет, купец был средней руки, так, десяток лавок по городу. Да ещё и значительно старше. Старик полковник Белозерский к тому времени разорился, Анна Юрьевна бесприданницей была. Так что выбирать не пришлось. Но всё ж древний дворянский род, а выдали за лавочника. Словом, опозорили девку… но и она в долгу не осталась. Романсы петь Анна Юрьевна уж после смерти мужа начала, тогда и миллионершей стала. Завидная невеста сейчас, несмотря на возраст.

– А сколько ей?

– Тридцать семь, вскорости тридцать восемь.

– Неужели?

– А выглядит юной красавицей, скажите? – Зинаида Порфирьевна с такой гордостью взглянула на Алексея, будто красота Вельской – её собственное достижение.

Наконец-то рядом остановился свободный экипаж, но Зинаида Порфирьевна вместо того, чтобы обрадоваться и успокоиться, принялась отчитывать извозчика, который «где-то шлялся, пока дама портила себе ножки». Лишь после того, как дама высказалась, они сели и разговор продолжился.

– Я не знаю, как всё связано, но странность в том, что Глафира Степановна погибла в тот самый день, вскоре после… этого конфуза.

– Думаете, погибла из-за платья? Не может быть! В женском мире полно глупостей, но из-за нарядов не убивают. Хотя…

И замолчала, глядя в сторону. Алексей подождал пару минут, но продолжения не было. Поэтому он спросил о другом:

– Как вы думаете, откуда Глафира Степановна могла знать, в каком платье Вельская будет на похоронах?

– Есть у меня одна мысль… Извозчик, поворачивай на Тверской бульвар! Мы едем к Надежде Петровне!

– Неужто к Ламановой[42]? – Конечно, Алексей знал имя владелицы самого крупного и дорогого ателье в Москве, ведь его мать одевалась именно там.

– Ну разумеется, к ней. Никто другой для Вельской шить не может.

– Думаете, она примет нас?

– Нет, что вы, мы мелкие сошки. Но я найду кого расспросить. Только по дороге заедем в кондитерскую.

Пока Зинаида Порфирьевна что-то покупала в кондитерской лавке «Товарищества Эйнемъ», Алексей думал о том, как странно устроена жизнь. Когда по Москве прокатились «немецкие погромы» и якобы патриотично настроенная толпа пошла громить магазины, лавка Эйнема пострадала одной из первых. Как тут не заподозрить, что толпой двигала больше любовь к конфетам, чем желание изгнать немцев из России? Но прошло четыре месяца, всё забылось, лавка работает, как и прежде. И вывески, похожие на геральдические щиты, на месте, и фигурки греческих богинь.

Зинаида Порфирьевна вернулась достаточно быстро, прижимая к себе коробку конфет, перевязанную бантом. Алексей присмотрелся и… предусмотрительно промолчал. Интересно, что за человек ждёт их в ателье, если в подарок ему сваха выбрала «Мишку косолапого», самые дорогие конфеты Эйнема[43]?

«Модная мастерская дамских нарядов» госпожи Ламановой занимала четырёхэтажный особняк на Тверском бульваре. Стоило экипажу остановиться, как из дверей выбежало с десяток девочек. Они быстро построились парами и под строгим взором воспитательницы пошли по бульвару.

– У Надежды Петровны при ателье девочек обучают портновскому мастерству. Деревенских в основном. Своего рода бесплатное училище получается. И много их там, человек восемьдесят! Кто потолковее, потом остаётся работать. Оленька как раз из таких.

Оленька оказалась юной барышней лет шестнадцати. Улыбчивой, словоохотливой, с лёгким рязанским говорком. При этом с вполне приличными манерами. Её можно было бы принять за барышню из хорошего дома, если бы не чрезмерная простота да кончики пальцев, исколотые булавками. Неудивительно, что именно её поставили встречать гостей ателье.

Завидев сваху, Оленька испуганно воскликнула:

– Ой, Зинаида Порфирьевна, я вам так рада, да только платье ваше ещё не готово! Мы вас на будущей неделе ждём!

Зинаида Порфирьевна отечески (или всё-таки по-матерински?) погладила Оленьку по щеке и проворковала:

– Не беспокойся, милая, я сегодня не за платьем. Вот, конфет тебе привезла. Любишь их, я знаю.

Оленька быстро оглянулась на дверь, ведущую в глубь мастерской, и смущённо пробормотала:

– Вы меня балуете, Зинаида Порфирьевна.

– Хочу и балую! – отрезала сваха и уселась на диван. – Разве кто ещё побалует тебя? Кроме работы и не видишь ничего! Давай, побеседуй с нами. Посидим, чаю выпьем с конфетами.

Оленька встрепенулась, бросилась за чаем. Алексей уселся в кресло, оглядывая приёмную. Всё в ней говорило о хорошем вкусе и высоких доходах хозяйки: и мраморные колонны, и дубовый паркет. Но только занимала мысли Алексея вовсе не обстановка, а нелепый вопрос: если Зинаида Порфирьевна шьёт здесь наряды, то как с неё снимают мерки? И знают ли они… о нём? Жаль, что спросить у дамы подобное невозможно совершенно. Даже если она не совсем дама.

Оленька обернулась быстро, и спустя несколько минут все чинно пили чай. С подаренными конфетами, которые мужчины деликатно старались не есть. Ключевой вопрос, на правах старой клиентки, задала Зинаида Порфирьевна. Оленька вздрогнула, на всякий случай снова оглянулась на дверь, ведущую вглубь, и полушёпотом зачастила:

– Ой, вы уже слышали, да? Такой скандал был, прямо ужас! Анна Юрьевна так кричала, так ругалась! Я прежде не видала её такой. Приехала, потребовала управляющего к себе и распекала его так, словно… Наденьку, которая заказ у Малиновской принимала, вызвали и сразу же, при Анне Юрьевне, уволили. Правда, на следующий день управляющий её обратно позвал, да только теперь она в мастерской сидит, к клиентам её не выпускают. И…

Алексей не удержался и перебил Оленькин поток:

– А что же, у вас это обычное дело, чтобы дамы похожие платья заказывали? Или Наденька своеволие проявила?

Оленька замолчала. По её виду было понятно, что ответ на вопрос очевидный, и всё смущение девушки связано с тем, как бы ответить деликатнее, на глупость гостю не намекая. Она недоумённо взглянула на Зинаиду Порфирьевну, та ободряюще кивнула, мол, что поделаешь, мужчины. И Оленька осторожно начала:

– Так Наденька вовсе и не виновата. Дамы… они ведь после каждой премьеры приезжают и заказывают, мол, хочу платье, как у Ермоловой[44] в последнем акте. Или вот как у Анны Юрьевны. А дальше уж от возможностей клиентки зависит. Если денег немного, то крой будет похожим, а кружево подешевле возьмут и декора поменьше. И вроде как по-другому выходит. Сейчас, конечно, меньше повторов заказывают, пытаются казаться скромнее, балов совсем нет, все ж война. Но раньше-то постоянно было![45]

Оленька замолчала, не зная, как ещё объяснить глуповатому гостю столь обыкновенную вещь. На помощь пришла Зинаида Порфирьевна:

– Вы, Алексей Фёдорович, очевидно, полагаете, что дам заботит их собственная самобытность? Вовсе нет! Гораздо важнее быть похожей на тех, чьё положение чуть выше. Так и мужского внимания больше, и в целом… выгоднее получается.

Оленька согласно закивала:

– И с платьев Анны Юрьевны мы тоже много раз повторы делали. Она только посмеивалась, мол, не дотянутся до меня. А тут вдруг разгневалась. Так неожиданно…

– И когда же случился этот скандал, когда Анна Юрьевна Наденьку распекала?

– Так два дня тому назад. Мы уж работу сворачивали, вечер был.

– В тот день, когда церковь взорвалась?

– Да, да! Божечки, как я испугалась тогда! Взрыва-то мы не слышали, а Машенька прибежала, вся в волнении, и говорит…

Рассказывая об этом, Оленька развернула очередную конфету, положила в рот и неудержимо закашлялась. Алексей вскочил, обхватил девушку за талию, пытаясь оказать помощь… и увидел лицо Зинаиды Порфирьевны. И сразу стало ясно, почему, забросив дела, Зинаида Порфирьевна поехала с Алексеем в ателье; почему купила столь дорогие конфеты; почему предпочитает жить в тучерезе (который буквально в трёх шагах), а не уезжает дальше в приличное жильё.

В глазах газетной свахи была ревность, злая и обречённая.

Алексею стало неловко, будто он заглянул в чужую интимную жизнь. Он аккуратно отпустил девушку, и она тут же стыдливо сбежала куда-то за штору.

Гости же, подождав пару минут, сочли приём законченным и вышли из мастерской. На пороге распрощались, вежливо и сухо со стороны Зинаиды Порфирьевны, слегка виновато – со стороны Алексея. Совместных дел у них больше не было, и каждый пошёл своею дорогой.