Павлу Третьякову было тридцать три года. Так называемый возраст Христа, возраст мужчины, когда происходят важные события в его жизни. Он был рад, что именно сейчас начались все события, в которых он играл важную роль, будучи священником и подвижником Русской православной церкви. Епископ свято верил в то, что делает, и был непоколебим в вере своей. Сама идея, что вода есть не просто элемент и живая клетка планеты Земля, которая дает жизнь и поддерживает ее, но и является объектом изучения прогрессирования цивилизации человека, была не нова. Ей дал начало генный инженер Гиляровский в 1932 году, когда увлекся теософией и особо заинтересовался теорией сотворения мира более развитыми существами.

Идеи о цепи эволюций и периодических сменах эр развития на планете захватили ученого, долго и упорно искал он доказательства того, что Спаситель действительно мог ходить по воде как по земле, провел множество исследований в собственной лаборатории.

Перед смертью Гиляровский оказался в сумасшедшем доме, оставив после себя целые тома умозаключений, гипотез, формул, — все материалы перешли вместе с домом по наследству внуку, Герману Гиляровскому, который продолжил исследования деда. Герман был настоятелем мужского монастыря в Праге, но его корни шли из России.

Мать в послевоенные годы переехала в Чехию и вышла замуж, там же у нее родился сын Герман, который в тринадцать лет решительно избрал благочестивый путь служения Господу. Учась в семинарии, юноша увлекся атомной энергетикой и с головой ушел в религию и науку. В процессе постижения научных знаний Герман испытал глубокие сомнения в истинной праведности его религиозного пути и сменил путь служителя церкви на теософию.

Когда Герману исполнилось сорок, он вернулся в Россию. Он обнаружил, что дом отца растащили по доскам, но сохранились кое-какие вещи и библиотека, ставшие собственностью местного музея. Книги были старые и тем самым имели ценность для историков. А личные вещи сохранил сосед деда, — несколько коробок с толстыми журналами, исписанными неразборчивым почерком, пылились долгие годы на чердаке.

Много лет ушло у Германа на кропотливый разбор материалов, он все более проникался идеями деда и стал одержим ими, а впоследствии священник поделился своими соображениями с Третьяковым. Павел к тому времени стал архиереем, и Германа заинтересовал молодой задумчивый парень с грустными глазами, занимавший высокое, несмотря на столь юный возраст, положение, что многое значило для их общего дела.

Они доработали Манифест о свободе волеизъявления, который начал составлять еще дед Гиляровского, и долго готовились к решительным действиям, но именно в этот момент документ волей злого случая оказался в руках Натальи.

Наталья… Любил ли Павел свою сестру? Ранее он, не задумываясь, ответил бы на вопрос, но теперь не знал.

Епископ сидел на стуле и пил минеральную воду из пластиковой бутылки. Он был в этой квартире и раньше, только тогда напротив сидела пожилая женщина, а не светловолосая красивая девушка, и если с Марией Валентиновной они мило беседовали за чаем с овсяным печеньем, то эту девушку пришлось крепко связать.

К бабушке Сони пришлось применить укол для воздействия на ее сенсорную память, чтобы заставить мозг «стереть» информацию о встрече. Долгое время они с Германом манипулировали над водой, меняя структуру в вакууме под действием электромагнитных волн и известных музыкальных произведений, женщина получила на некоторое время информацию от воды, которую он ввел в мозг. Сенсорная память достаточно ограниченна, она сохраняет информацию в течение короткого периода времени и, помимо этого, очень чувствительна к различным помехам. Павел привез в подарок коробку овсяного печенья с огромной дозой снотворного, и снотворное на несколько часов отключило работу мозга. Женщина непредусмотрительно поделилась с ним открытиями, которые они совместно с профессором получили в ходе опытных тестирований проб воды после происшествия в день Крещения. Им удалось много понять — сказался огромный практический опыт исследований химии воды. Допустить утечки информации было никак нельзя, Наташа очень далеко зашла в расследовании и доставляла много хлопот, пришлось принимать меры к ни в чем не повинным людям.

Конечно, последствия должны были стать летальными, но это мало волновало епископа, просто убить Марию Валентиновну он не мог, он же не убийца в обычном понимании этого термина. Вот с Иваном Федоровичем пришлось отступить от моральных принципов, но и там он не лично «замарал руки». В больницу пришлось приехать, чтобы удостовериться в том, что на это раз Дарья все сделала как следует.

К большому разочарованию Павла, бумаг в квартире Марии Валентиновны не оказалось. По логике, Наташа должна была отдать их на изучение своим друзьям-ученым, очень странно, что он ошибся. Сестра везде носила их с собой, на самом деле думая, что это его личная переписка.

Манифест был очень важен, в нем координаты порталов, точные формулы образцов и время активации, о которых, кроме его сподвижников, не должен был знать никто. Как нелепо он упустил бумаги!

Мобильный Сони наконец зазвонил, Павел аккуратно отлепил скотч от рта девушки и тихо произнес:

— Ответишь подруге, чтобы приехала сюда с моими бумагами, времени три четверти часа, поняла?

Она испуганно кивнула и ответила Наталье слово в слово то, что сказал Павел.

Третьяков убрал трубку от уха Величкиной. Значит, теперь ждать осталось недолго. Ему стало известно об ужасной трагедии в аэропорту. Снова погибли люди. Какая злая ирония судьбы! Придется пойти на большой риск, чтобы повторно провезти образец. Конечно, на этот случай есть запасной вариант, Герман продумал абсолютно все.

Наталья заехала в больницу за Марией Валентиновной и отвезла ее в квартиру Котова. Мария Валентиновна не задавала лишних вопросов, ей уже было понятно, что они оказались близко к разгадке какой-то чудовищной тайны. Она надеялась застать там Ивана Федоровича. Как же она соскучилась по своему профессору, так многим надо с ним поделиться, и Сонечке пора бы познакомиться…

У дома Котова дежурило несколько полицейских машин, люди в форме были повсюду — на лестничных клетках и у входной двери. Сам Котов с жалким видом сидел на диване в гостиной и пил зеленый чай. Он радостно обнял Третьякову, и девушка расплакалась у него на груди.

— Ну что ты, дочка, успокойся. — Котов представлял, что творится у нее в голове. Про Павла Третьякова ему стало известно несколько недель назад, тогда он и решил собирать информацию, только берег Наташу от страшных новостей. Да и как можно аккуратно такое рассказать? Уж лучше бы сказал сразу, благими намерениями, как известно…

Котов вздохнул. Ничего. Самое главное, что все живы.

Он предложил женщинам чаю.

— Нет, нет, дорогой мой, я не откажусь от пива, если позволите. Оно мочегонное, что очень хорошо для моего организма в сложившейся ситуации. — Мария Валентиновна выглядела уставшей, но конечности уже пришли в норму. — А где Иван Федорович и Сонечка?

— Они… — Наталья не нашлась что ответить. Сама злилась на весь белый свет, что ее берегли от мучительной правды, а теперь занимается этим же. Третьякова аккуратно взяла Марию Валентиновну за руку и обняла. — Иван Федорович умер… В лаборатории случился пожар и…

Громкие рыдания прервали ее объяснения. Мария Валентиновна искренне старалась не думать о таком финале, но интуиция подсказывала ей все это время, что с любимым мужчиной случилось что-то непоправимое. Она попросила оставить ее одну. Как теперь жить?

Котов провел Третьякову на кухню, сел на маленький резной табурет и сложил руки на столе.

— Как я мог так опрометчиво отправить дочь… Кретин! Ведь я был уверен, уверен, что у меня все под контролем!

Третьякова завязала волосы в хвост и наморщила лоб.

— Ты не знал, что Марина окажется посредником.

— Но я мог догадаться…

Наталья провела рукой по его спине.

— Ты не виноват, ты не знал. Главное, что она в безопасности.

— Да, я звонил своему приятелю, Марина в отеле и под охраной, сама того не подозревая. Я все думаю про треугольник…

Наталья удивленно посмотрела на него, открыла холодильник и вытащила бутылку холодного пива. С удовольствием сделала длинный глоток.

— При чем здесь треугольник?

— Их цель — Бермудский треугольник, как я думаю, та зона аномалии должна усилить эффект жидкости, которую подкинули дочери, и что было бы дальше, одному Богу известно! Они прослушивали мой телефон, потому и узнали, что Марина летит именно туда, куда им нужно! План просто идеальный, и я сам, старый кретин, сделал своими руками все, чтобы в итоге погибло столько народу…

Наталья не могла найти слова, чтобы как-то утешить полковника. Он заметно сник и выглядел очень уставшим. По всем признакам получалось, что он сыграл ключевую роль, — как было не винить себя?!

Она вытащила Манифест и бросила перед Котовым.

— Вся возня из-за этих бумаг, полковник.

— Что это? — Котов развернул листы и принялся внимательно изучать. — Откуда у тебя это, Наташа?

— Я случайно забрала их из тайника Пав… епископа, — сморщилась она от отвращения. Даже мысленно теперь не могла называть его по имени или братом. — Герман мне рассказал, что здесь все их исследования, все их планы.

Котов непонимающе смотрел на девушку.

— А почему ты не передала это…

— Могильному? Я хочу лично взять этого паскудного сукина сына… — Наталья приложила к губам бутылку, почувствовала, что к горлу снова подкатывает слезный ком.

Котов кивнул. По сути, какая разница, он сам обладает необходимой информацией, Могильному все передаст в ближайшее время. Он стал раскладывать листы на столе, их было несколько десятков. Надо было выстроить в голове общую картинку.

— Я все думаю, почему все сходится на этой цифре восемь, а, Кот? Герман сказал, что всего точек активации восемь. Представляешь, восемь!

— Переверни и получишь знак бесконечности или две капли воды, которые смотрят друг на друга…

— Подожди. — Наталья перебила Котова. — Соня появилась в сети, слава богу, все утро не могу ей дозвониться! Слава богу!

Третьякова с облегчением взяла трубку, но радоваться было рано.

— Да… я поняла, Сонь… — Девушка стекла по стене и села на корточки, ударившись о стену головой.

Котов вскочил, решив, что у нее приступ.

— Что?! — испуганно закричал он.

— Соня у бра… этого сукина сына в заложниках, в квартире Марии Валентиновны, он дал всего три четверти часа… Требует свои бумаги в обмен на ее жизнь… Когда это закончится, Котов?! Мы можем взять этого сукина сына?

Котов побледнел.

— Черт, девочка… Почему три четверти часа? Если посылать группу захвата, не факт, что он не выкинет какой-нибудь фокус, подобный случаю в аэропорту… Ты сама видела, что они творят с водой…

Третьякова устало кивнула.

— Я сама поеду и поговорю с ним. Скажи, пусть снимут копии.

— Ты все еще наивно думаешь, что сможешь уговорить его остановиться?

— Не думаю, — вздохнула она. — Тогда в кафе ты как раз собирался рассказать мне про Павла?

— Да. Только обещай, что при необходимости…

— Я пристрелю его, обещаю.

Наталья сама не верила в то, что говорит. Она умылась холодной водой, чтобы как-то избавиться от желтых кругов перед глазами. Знали бы родители, что творит их сын… Третьякова взяла в руки маленький мобильный и набрала номер, единственный в адресной электронной книге.

Могильный ответил:

— Какие новости, Третьякова?

— Епископ объявился, он взял Соню в заложники, это внучка Марии Валентиновны, и требует за это свои бумаги.

Могильный замолчал всего на секунду.

— Герман рассказал… И почему вы не передали их нам? Сколько у вас времени?

— Три четверти часа. Уже меньше…

— Ничего не делайте сами, подъезжайте к квартире Величкиной и ждите дальнейших инструкций, я отправлю опергруппу. Манифест отсканируете и вернете Павлу оригинал.

— Они едут. — Девушка покрутила мобильным перед Котовым.

В комнату вошел молоденький офицер и передал Котову Манифест, его только что откопировали.

— Я копии снял, Василий Петрович, сканировать было бы дольше.

— Да и хрен с ним.

Полковник протянул Наталье документы и крепко обнял на прощание. Господи, главное, чтобы это объятие не стало последним.

Ее мобильник высветился сообщением от Сони: «15 минут». Черт, совсем времени нет!

— Ладно, не волнуйся так, Котов, и не такие дела делали!

Наталья храбрилась, как могла. Но ей было очень страшно.

Герман сидел на стуле в серой комнате без окон, его руки и ноги были крепко связаны. В комнате было темно, но он подозревал, что за ним наблюдают. Что ж, пока ничего такого, из-за чего стоит сильно волноваться, не происходит. Напротив. Во время первого допроса он рассказал им про Манифест и его важность для епископа, дальше будет интереснее.

Одинокая лампочка, ввинченная в плафон на потолке, рассеяла темноту, и Герман увидел высокого темноволосого мужчину, с которым они уже встречались ночью. Могильный пил воду из пластикового стаканчика. Он устало прислонился к спинке стула и внимательно разглядывал Германа. Наконец он медленно произнес:

— Герман Вольфович Гиляровский.

Герман оживился и улыбнулся своей приятной улыбкой.

— Приятно познакомиться, это я и есть.

— Вам весело?

— Нет, мне не весело, но я уже не в силах что-либо изменить.

— А я полагаю, что в силах, если скажете нам, сколько еще образцов вам удалось вывезти.

— Случай в аэропорту стал результатом чудовищной оплошности! Я уже сказал вам об этом ночью… А точное количество образцов неизвестно даже мне…

— Какова их роль?

— Я уже говорил, они активируют порталы.

— Мы не допустим активации, Манифест у нас, и скоро мы сами во всем разберемся.

— У вас? — Герман дернулся, и это не ускользнуло от внимания Могильного.

— Да, ваш любезный друг взял в заложники молодую девушку, но на этот раз он не получит желаемого. Так что мы рано или поздно во всем разберемся, и ваш чудовищный план никогда не будет реализован.

— Вы имеете дело с фанатиками, аргументы над которыми не властны. Единственный выход — это удалить их, стереть с лица земли, не мне вам рассказывать, как это делать, но вы боитесь, потому что не знаете, сколько их. И вы не уверены, что разберетесь в Манифесте так быстро, поэтому вам нужен я. Вы же не знаете всего плана…

Мужчина облокотился о спинку железного стула.

— Хотите закурить?

— Пожалуй, был бы благодарен. Никотин управляет моим рассудком, я зависим от него…

— Это меня не интересует.

Могильный вложил в губы Германа зажженную сигарету, тот с удовольствием покурил и выплюнул окурок.

— А что вы будете делать, если я не соглашусь сотрудничать?

— У вас есть выбор?

— Выбор есть всегда.

Кулак обрушился на затылок, и Гиляровский потерял сознание, очнулся в той же комнате, напротив него сидел тот же мужчина и вновь невозмутимо маленькими глотками пил воду.

— Сила — ваше главное оружие, да?

— Нет, но самое эффективное, как показывает практика. Вы можете содействовать предупреждению страшной катастрофы, и, может быть, вас не предадут суду. Как остальных. Вы понимаете, что из тюрьмы никто из них не выйдет? Вам решать, в любом случае.

Мужчина поднялся и направился к выходу.

— Постойте, я все расскажу.

Германа мучила совесть, как ни странно это звучало. Деятельность по Манифесту на самом деле зашла очень далеко, а он был еще в силах помешать осуществлению чудовищного плана.

— Даже если назову все точки и точное время, это ничего не даст, последователи появятся снова… Необходимо уничтожить Манифест.

— Мы и без вас собираемся это сделать.

— Да, но… Павел взял заложницу, вы сказали, как вы собираетесь это решить?

Могильный усмехнулся. Очень странный вопрос.

— Павлу осталось недолго. Снайперы уже на месте.

Герман вздрогнул:

— Снайперы?

— Снайперы. Вам надо разжевать, что конкретно это значит?

Герман задергался на стуле, не в силах унять нервную дрожь.

— Павел не так прост, как кажется. Если он сообщил о том, что у него заложник, он знает о ваших снайперах, я бы очень не советовал по нему стрелять.

Могильный удивленно приподнял брови. Этот разговор его утомил, по сути, и Герман-то им уже не нужен. Но вопрос задал:

— Почему?

— Да потому что он помешался на наших идеях, узнайте, он что-нибудь пьет?

Могильный дал знак рукой, и стоящий у входа сотрудник подошел и что-то шепнул на ухо.

— Да, он пьет минеральную воду, это странно?

— Нет, нет! Ожидаемо, вспомните страшную трагедию в аэропорту, один маленький флакон вызвал такую жуткую картину! Вы можете дать гарантии, что у него в руках настоящая газировка?

Могильный вернулся и сел на стул.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что Павел в данный момент деактивированная бомба, детонатор которой его сердце, и стоит сердцу остановиться, вы сами понимаете, что может произойти! Все эти моменты мы тщательно продумывали, когда работали над Манифестом. Знаете, что он пьет? Воду с тритием! Самый опасный радиоактивный изотоп водорода, если тритий проникнет в тело епископа, то равномерно распределится в воде организма. Тритий постепенно удаляется с периодом биологического полураспада в десять дней, но, если произойдет взаимодействие с выделяемым после смерти водородом, возможна ядерная реакция, в ходе которой необратим распад на более легкие ядра! Реакция водорода и трития вполне осуществима, она имеет существенный недостаток, который и будет ключевым моментом, если ваш снайпер нажмет на спусковой крючок, — возможно, произойдет нейтронное излучение! Мы не уверены в этом, потому как еще не опробовали на человеке, но нет и фактов, что этого не случится.

— Вы сами понимаете, о чем говорите, все так просто?

— Все очень просто, в этом и сложность. Человек не привык вникать, он привык думать и разводить философию там, где этого не требуется, не зря же фраза «все гениальное просто» передается поколениями, только ее никто отчего-то не берет на вооружение. Глупцы…

— Насколько я понимаю, нейтронная бомба…

— Нейтронная бомба имеет мощность в двадцать раз меньше мощности бомбы, сброшенной на Хиросиму, и примерно в тысячу раз меньше любой водородной бомбы! Нейтроны убивают все живое в радиусе двух с половиной километров.

— Это уже экстремизм какой-то, Третьяков добровольно сидит и попивает себе тритиевую воду? Где он ее взял, кстати?

— Вы правда хотите знать где? Я, конечно, могу рассказать, но это лишь отнимет время. Сейчас не это должно вас волновать. Он заинтересован в благополучном исходе, поскольку нейтронное излучение создает короткоживущие радиоизотопы, к эпицентру взрыва нейтронной бомбы можно «безопасно» приблизиться уже через полсуток. Вполне логичный вопрос остается открытым, каким по радиусу действия будет взрыв, и нужны ли вам новые жертвы, и сколько таких Павлов по всему миру повторят его эксперимент после взрыва.

— Как мы можем его остановить?

— Дать ему уйти, дайте то, что он просит.

— Он может знать о копиях Манифеста, он же не дурак.

— Не дурак, но мало кто быстро разберется в нем. А то, что его автор у вас, Павел пока не знает, как я понимаю, поэтому все в ваших руках. Дайте мне закурить, — попросил Герман.

Мужчина задумался, прикуривая сигарету.

— Но если он принимает тритий, долго ли сам протянет? Ведь факт, что у людей, носящих часы, в которых стрелки и цифры покрыты тритиевым люминофором, содержание трития в теле в пять раз выше среднего, а тут вода…

— Нет. Не обязательно. — Герман тяжело вздохнул, он очень устал. — Тритий ведет себя в химических связях так же, как водород, и поэтому способен соединяться с кислородом и другими элементами, легко проникая в протоплазму любой клетки, замещать его в ДНК, здесь вы правы абсолютно! Но если заменить эту тяжелую воду тритием в организме Павла на другую, свободную от него, то ничего страшного произойти не успеет.

— И как он собирается это сделать, интересно? Похоже на бред сумасшедшего!

— А причины, по которым я здесь, не похожи на бред сумасшедшего? Я думаю, недалеко должна стоять машина, скорее всего, с большим холодильником, и я вас уверяю, что последствия будут непредсказуемыми, если вы не послушаете, что я говорю…

Могильный погасил свет и вышел из комнаты. Герман остался в темноте, глаза слипались, ему страшно хотелось спать.

Епископ смотрел на Соню. Она очень красивая, всегда нравилась ему безумно, веселая и добрая девушка. Он сделал глоток выдохшегося нарзана и поставил пустую бутылку на стол. Павел чувствовал затылком дуло винтовки, если Герман все сделает как надо, им удастся завершить начатое, осталось несколько суток, только бы не было больше роковых случайностей!

Наталья повернула ключ в замке входной двери. Софья радостно вскрикнула, а Павел встал со стула и прошел в узкий коридор. Он был одет в то же серое поло, в котором она видела его в день взрыва.

— Здравствуй, сестра.

Третьякова не могла смотреть на брата, ей до сих пор не верилось, что все так, как есть, а не дурной сон, который закончится, как только она откроет глаза.

Девушка вытащила из куртки листы и протянула епископу. Павел вернулся на кухню за бутылкой.

— И все? — Голос девушки предательски срывался. — Ты, засранец гребаный, просто уйдешь, мать твою? Отдай мне эту долбаную бутылку!

Павел протянул Наталье пластиковую емкость, поджал губы и провел рукой по холодной щеке сестры, глядя ей в глаза с большим сожалением. Затем развернулся и вышел. Наталья бросилась к Софье.

— Он тебе что-нибудь говорил?

Соня плакала.

— Соня! Соберись, он тебе что-нибудь говорил?

Девушка трясла головой и впала в истерику, пришлось отхлестать ее по щекам.

Германа разбудил сильный удар по спине. Он проснулся, едва не закричав от ужаса, испугала не столько боль, которую в полной мере почувствовал позже, сколько внезапность момента. На него смотрел разъяренный Могильный.

— Мы провели анализ по содержанию трития в бутылке, из которой пил Павел.

— И что?

— Исследования показали, что он пил обычную карбонатно-натриевую воду!

Герман поджал губы.

— Поэтому вы решили сломать мне позвоночник?

— Но это ваша бредовая мысль о тритиевой воде, мы могли взять его, но упустили, потому что махинации уже заставляют верить черт знает во что, ведь то, что вы тут рассказывали, — это бред!

— Вы правы, дружочек, это было бредом и не бредом одновременно. У вас был выбор соглашаться, я лишь сказал, что этого может не произойти или произойти, мы сами не знаем наверняка. Вы отпустили его с Манифестом?

Могильный закурил, вложив в губы Германа одну «раковую палочку», как он их называл.

— Да, мы упустили его, сейчас он на концерте Сиглесиаса. Издевается или правда любит его пение?

— Павел загадка для меня, не общался с ним близко. Я надеюсь, вы скопировали Манифест?

— Да. С него сняли копии, скоро привезут сюда, и вы поможете его расшифровать.

— Отсканировали?

— Вы не слышите меня? Копии.

Герман облизал сухие губы. Отлично. Что ж, начинается самое интересное.

* * *

Тем временем Павел прогулочным шагом шел по заснеженному тротуару, следом за ним ехали две машины. Он знал о слежке и не случайно выбрал этот маршрут, хотелось подольше побыть на морозном воздухе и как следует надышаться. Герман был абсолютно прав: какая нелепица стала сдерживающим фактором!

Большое преимущество у того, кто ставит под угрозу жизни людей, пусть даже и невообразимыми идеями, — это не раз повторял ему Гиляровский, самый умный и обаятельный человек из всех, кого он когда-либо знал, без него ничего не вышло бы. Он предусмотрел абсолютно все…