Уже утром следующего дня после госпитализации Настя закатила скандал, что ее не ведут на море. Ревела так, что снова поднялась температура и открылась рвота.

– Солнышко, хочешь на море – давай не реветь, а лечиться, – предложила Аделия всхлипывающей дочери. Та обиженно отвернулась к стене.

Аделия положила прохладную руку на лоб, поцокала языком.

Дверь скрипнула, приоткрываясь – в образовавшуюся щель показалась курчавая голова Бочкина.

– Все, успокоилась? – спросил он, кивнув на спящую Настю. – Я вот все удивляюсь, откуда в таких маленьких тельцах, столько крика? Это ж взрослый не всегда так сможет, без особой подготовки-то…

Он осторожно просочился в палату.

– А вы откуда знаете, что она плакала…

Бочкин покосился на нее:

– То, что я слышал с первого этажа, деликатно «плачем» никак не назвать, – пробормотал он. Но спохватился, напоровшись на взгляд Аделии. – Да, я неважный отец, супруга мне об этом не раз говорила… Но я принес вам детское питание, которое вы просили, памперсы и перекус.

Он потряс пакетом-майкой, пристроил его на угол кровати.

Аделия поблагодарила, поднялась и направилась в коридор, поманив за собой Бочкина. Притворила аккуратно дверь, оставив узкую щель в палату.

– Что от Макса слышно?

– Работает, – с готовностью отозвался Бочкин и усердно закивал.

– Это я сама знаю. Когда освободится?

Бочкин посмотрел на нее с опаской и жалобно.

– Он старается, правда… Но там такая чехарда, в этом Челябинске: девушку вот только все видели, а потом вдруг резко перестали… Мистика какая-то.

– Никакой мистики нет, – отрезала Аделия.

Да, она гадала и держала салон магии, а еще она называла себя провидицей в пятом поколении Аделией Мило, в рекламных целях, естественно. И все это скорее подтверждало, что никаких сверхъестественных сил не существует. Есть сверхъестественная жадность, сверхъестественная доверчивость, а еще – сверхъестественная глупость. Но никакого отношения ни одна из них не имели к Божественному провидению. Это не отменяло убежденность, что жизнь во многом предписана и предопределена – нашим рождением, характером, воспитанием и устремлениями – и вот их-то Аделия и пыталась считать по картам. Для их чтения она и применяла два своих высших образования.

– Никакой мистики в том, что человек пропал, – она сложила руки на груди и помрачнела: этот парень ее будто бы боялся. И со своим комментарием о мистике определенно хотел наладить контакт с ней как с «человеком не от мира сего». – Просто кто-то плохо работает.

Бочкин криво усмехнулся:

– Это вы сейчас про Макса?

– Макс – отличный следователь. Поэтому в Челябинске сейчас он. – Она примирительно вздохнула. – Простите, я просто жутко устала от такого отпуска… Честное слово, уже хочется в промозглую Москву, в дождь и слякоть, но чтобы дома, вместе с мужем и дочь здорова… Спасибо, что принесли продукты и всё необходимое, не знаю, что бы я без вас делала.

Бочкин неожиданно покраснел. Оказалось, что такие импозантные молодые мужчины, внешне неприступные и обвешанные броней сарказма и цинизма, краснеют точно так же, как и обычные люди – сперва чуть оттопырились и будто налились кровью уши, потом краска расплескалась по щекам и медленно сползла на шею, оставив на лбу, по линии роста волос, бисеринки пота. Бочкин Тимур Альбертович краснел именно так. Он отвел взгляд, за короткое мгновение вернув себе самообладание, и взглянул на Аделию уже привычно.

– Еще что-то нужно? Я завтра на сутки заступаю, сам вряд ли смогу заехать, кого-нибудь пришлю.

– Спасибо, ничего не надо. Я надеюсь, что нас завтра уже выпишут.

Выписали их спустя еще сутки. И то врач бы подержал их подольше, но все отделение устало от воплей Насти.

– Ты решила, чтобы тебя здесь запомнили ужасным ребенком? – спрашивала ее Аделия.

Дочь она не узнавала – спокойный, самостоятельный ребенок в больнице продавил все возможные красные линии и откровенно измывался над взрослыми.

– Ты же понимаешь, что все твое поведение я запоминаю и принимаю к сведению, – говорила Аделия, натыкаясь на упрямое молчание дочери. – И нам придется работать над твоим поведением.

Дочь неохотно кивнула и призналась:

– Домой хочу…

До дома было почти две тысячи километров и четыре дня отпуска, которые тоже не хотелось упускать. Сошлись на доме, которым стала сейчас гостиница. Врач сперва настаивал на продолжении лечения, но температуры у Насти уже не было, боли ушли, а крик продолжался. Обреченно вздохнув, он подписал заключение.

Аделия заглянула ему в глаза:

– Обычно она так себя не ведет.

Тот недоверчиво кивнул.

– Нет, правда. Настя – очень спокойный ребенок.

– Что ж, значит, мне повезло понаблюдать за всеми ее бесами, – вздохнул врач. – Больничная атмосфера этому способствует, вынужден признать.

И бесполезно было что-то объяснять. Но Аделия не обманывала ни себя, ни лечащего врача – едва дочь ступила за порог больничной территории, она успокоилась, заулыбалась. Аделия собралась прогуляться пешком по набережной, но ее окликнули – из машины ДПС выскочил водитель, на ходу отбрасывая в мусорный контейнер упакованную в крафтовую бумагу самсу.

– Аделия Игоревна! Садитесь, я вас подвезу!

«Бочкин», – догадалась Аделия с некоторой долей обреченности. Полицейский к ней подбежал, а она представила, как с ветерком проедет по городу с мигалкой. Детская мечта, так и не случившаяся в ее жизни даже после замужества со следователем Следственного комитета. Девушка прищурилась, почувствовав, как насторожилась дочь – ее ручка похолодела и будто бы стала деревянной.

– Не стоит, правда, – она заметила, как от ларька, заметив их, двинулся второй полицейский. – Я очень не хочу вас отвлекать от работы. Да и представляете, что обо мне подумают в гостинице, когда я подкачу к крыльцу на машине ДПС?

Парни переглянулись.

– Нас Тимур четвертует и скормит хозяину вот этого самого ларька, – признался тот, который подбежал к ней первым.

Аделия его успокоила:

– Не переживайте, я его предупрежу, что вы разве что силой меня не усадили в свой… транспорт. Нам правда хочется прогуляться.

– Да где тут гулять-то…

Аделия взмолилась, надеясь, что патрульные не станут спорить и её сопровождать. Но, хвала полицейским сводкам, у них заработала рация, и Аделия, махнув рукой, поторопилась к автобусной остановке. Второй полицейский ее остановил:

– Аделия Игоревна, напрасно упрямитесь, вы до отеля будете часа два добираться по сочинским пробкам, а наш автобусный парк – это вам не московские электробусы, в них и кондиционеров-то нет. Хотите погулять, гуляйте. Мы вас поближе к отелю подбросим, а дальше – гуляйте, сколько вам захочется. И вам хорошо, и нам спокойнее.

Этот полицейский мог быть убедительным. Аделия засомневалась, кивнула на говорившего по рации напарника:

– Совестно, что от работы отвлекаю.

Полицейский лучезарно улыбнулся:

– Окститесь, Аделия Игоревна, все успевать – наша работа. Посмотрите на ситуацию с другой стороны – сколько у нас будет хлопот, если вы заблудитесь или у дочки вашей осложнение случится. А мы вашему мужу обещали, между прочим.

Он подмигнул Насте. Полез в нагрудный карман и достал из него фигурку хрустального лебедя. Тот заиграл всеми цветами радуги на раскрытой ладони полицейского. Дочь ахнула. Схватила фигурку и сама пошла за ним.

Полицейский с осуждением пробасил:

– А вот с дочерью советую поговорить: не стоит брать от посторонних никакие игрушки… Сами понимаете.

Аделия подхватила дочь:

– Она так-то осторожная, – в который раз уже за день она извинялась за поведение дочери, – но соблазн велик. Фигурка больно хороша… и сверкает.

Полицейские оказались правы – Сочи стоял в пробках. Узкие улочки, закованные с одной стороны горами, с другой – морем или жилыми кварталами, гудели клаксонами, рассыпались окриками таксистов. Море на все это смотрело со снисходительным блеском, у него были свои заботы.

– Адочка, какое счастье, что у вас все в порядке! – Валентина Николаевна будто бы поджидала ее в фойе, бросилась к ней. – Как вы? Как Настюша?

– Выздоравливаем, – Аделия с удивлением обнаружила, что рада даже соседке. – Я занесу вещи в номер, переоденусь, и мы спустимся вниз, надо заказать Насте диетическое меню.

Валентина обрадовалась:

– Конечно-конечно! Я предупрежу администратора… – она понизила голос: – Они, признаться, очень не хотели бы, чтобы вы жаловались на их питание, так что готовы на любые ваши требования.

– Это ваша работа? – Аделия рассмеялась. – Все в порядке, я не собиралась жаловаться, врач сказал, что у нас традиционная адаптация к южному климату.

Но персонал отеля, в самом деле, проявлял повышенную заботу: Аделии помогли занести вещи в номер, где их ждал идеальный порядок, корзина с фруктами и набор термосов, чтобы наполнить их назначенным врачом питанием.

– Все за счет отеля, – сообщила девушка-администратор.

Аделия, признаться, была тронута.

Администратор приняла выписку Насти, скопировала пункт с назначенной диетой и исчезла из номера, оставив Аделию с дочерью одних.

– Ну, ты как? – Девушка села на угол кровати, усадила дочь на колени. Развернула к себе. Поцеловала лоб, все еще побаиваясь температуры – тот оказался прохладным. – Устала? Кушать хочешь?

Дочь призналась, что голодна. Аделия, в свою очередь, почувствовала, что съела бы кабана.

Наскоро переодевшись и умывшись, они спустились вниз, где в фойе в пестром костюме необъятного размера их уже поджидала Валентина Долматова.

– Администратор сказала, что повар приготовит бульон уже через несколько минут. Нас приглашают в кафе, обед принесут туда.

Они устроились за любимым столиком, с которого открывался успокаивающий вид на море. Белые плетеные зонты, уютные гамаки, растянутые между пальмами, покачивались на ветру. На площадке играли дети. Настя, съев несколько ложек бульона и подумав, отправилась к ним.

– Как вы? – Валентина выглядела обеспокоенной.

– Нормально, – Аделия улыбнулась. Она наблюдала за дочерью. В душе было спокойно, не хотелось бередить воспоминаниями о трех днях в больнице. – Лучше расскажите, какие тут новости? Как ваша дочь? Я снова ее не вижу.

Лицо Валентины изменилось. На мгновение оно превратилось в музейную восковую маску, взгляд увлажнился и остекленел – Аделии даже стало страшно за соседку, не заболела ли. Но та встрепенулась, сбросив с плеч оцепенение, вымученно улыбнулась:

– На яхте катается… С друзьями махнула в Новороссийск.

– На яхте? – Аделия не поверила своим ушам – такие прогулки были не из числа дешевых и доступных развлечений, а соседка вроде бы говорила, что стеснена в средствах.

Валентина же отмахнулась:

– Да, пригласил наш общий знакомый, владелец крупной строительной компании, очень хороший человек, надежный… Мы у него квартиру покупали, с тех пор дружим. Знаете, я иногда поражаюсь, насколько случайные знакомства оказываются долговечными: Илья Аркадьевич даже не забывает поздравить меня с днем рождения, всегда из поездок во Францию привозит мне марципаны из определенной кондитерской на окраине Парижа, там их готовят исключительно вкусно…

Валентина оседлала свой привычный «конек» – принялась рассказывать о себе, любимой. Как она ездила двенадцать лет назад во Францию, в Париж. Как Нелличка купила себе брендовую сумочку, которая стоила целое состояние, а она, Валентина, – марципаны. Они заблудились с Нелличкой, пошел дождь. А хозяин кондитерской уж закрывал, но увидел их и не смог пройти мимо, напоил горячим шоколадом, настоящим, а не каким-то там какао, угостил марципанами. Тончайший миндальный вкус, нежнейшая консистенция до такой степени врезались в память Валентине, что по возвращении в Москву она искала людей, вылетающих в Париж, и каждого просила заглянуть «к Жану» и приобрести для «русской Моны Лизы», как кондитер назвал Нелличку, коробочку с лакомством. Аделия, слушая рассказ пожилой дамы, не могла не отметить, что двенадцать лет назад с дочерью у той были более доверительные отношения.

Аделии в который раз стало жаль одинокую женщину – в который раз она содрогнулась от мысли, что ее тоже может поджидать вот такая же старость, с вечным ожиданием, что твой ребенок вспомнит о тебе, позвонит, уделит твоим заботам минутку, позволит тебе побеспокоиться о нем, принимая, но не отдавая ласку и родительское тепло.

– Вам стоило поехать кататься вместе с ними, – отозвалась она, встрев в короткую паузу в рассказе. – Вы тут скучаете, прогулка пошла бы вам на пользу.

Валентина рассмеялась:

– Да ну что мне там делать, у меня давление, меня укачивает. Так ехать – прогулку испортить. – Она взяла в руки бумажную салфетку и принялась делать из нее цветочек. – Быть обузой я не хочу, это самое неприятное, что может случиться в старости.

Аделия заупрямилась:

– Не соглашусь.

– Ой, не рассказывайте только о пресловутом стакане воды, который некому будет подать в старости, – Валентина взмахнула рукой, запустила получившийся вместо цветка самолетик в урну и поставила локти на стол. – Мне думается, значение этого стакана сильно преувеличено.

– Ну, это образ, – тихо проговорила Аделия, прислушиваясь к изменившимся, нервным интонациям соседки.

Та фыркнула:

– Какой такой образ? Образ зависимости? «Мой дядя самых честных правил» в современном варианте? – Она тряхнула головой. – Нет, стакан воды я и сама себе подам, а ребенок мой должен быть счастлив!

Аделия улыбнулась:

– А разве это не часть счастья – быть рядом с теми, кто дорог? Тем более, когда они нуждаются в опеке и защите, как когда-то наши дети нуждались в нашей с вами опеке и защите… По-моему, этот стакан воды – скорее символ сопричастности, а не зависимости. Мне нравится думать, что я этой сопричастности научу свою дочь, а она – своих детей. Круговорот счастья…

Валентина покраснела, этот разговор ей был неприятен, это очевидно, но Аделия специально не уходила от него, понимая, что за железной броней доводов прячется простое – она воспитала Нелличку так, что той и в голову не может прийти подать тот пресловутый стакан с водой! Признаться в правоте Аделии – это признаться в эгоизме своего ребенка, в его неблагодарности и порочности, равнодушии. А для последнего Валентина слишком обожала свою дочь.

Но продолжала она этот разговор не для того, чтобы что-то доказать Валентине, она хотела подобрать ключик к будущему разговору с Нелли, а в том, что он состоится, она не сомневалась дочь Валентины не может вечно гулять и развлекаться, когда-то она явится в отель, чтобы переодеться, отоспаться или перехватить какое-то количество денег – веселая жизнь обходится недешево.

По ее расчетам, Нелли было не больше двадцати пяти лет, а значит, ее поведение еще можно направить в русло заботы о матери. Нужно только понимать триггеры в этой паре женщин.

И Аделия их искала.

Впрочем, Валентина оказалась не настроена продолжать разговор. Она улыбнулась и поднялась из-за стола. Аделия впервые почувствовала на дне ее глаз ледяную злость. Стало не по себе.

– Голова разболелась, – процедила пожилая дама. – Поднимусь в номер, приму лекарство…

И, коротко кивнув, она удалилась.

Аделия проводила взглядом ее грузную фигуру, не в силах побороть собственное удивление. Она подозвала к себе официантку:

– Скажите, Лиза, – она прочитала имя миловидной девушки на бейджике, – а дама, которая со мной сейчас сидела, вы ее часто видите в кафе?

– Да, конечно.

– К ней заезжала девушка, примерно моего возраста, брюнетка. Как часто она здесь бывает?

Официантка задумалась, ответила с озабоченностью в голосе:

– Признаться, ничем не смогу вам помочь. Вероятно, она приходила не в мою смену. Никого, кроме вас и вашей дочки, я в обществе вашей знакомой не видела. Хотя иногда ваша знакомая заказывает ужин на две персоны, но, очевидно, съедает все сама… – Она улыбнулась и сделала шаг назад. – Прошу меня простить.

Она предложила Аделии коктейль. Та согласилась и попросила подогреть бульон для Насти. Подозвала дочь к себе и добилась, чтобы та пообедала. А, проходя мимо стойки регистратора, решилась на неслыханное: она попросила позвонить ей в любое время дня и ночи, когда к гостье из тысяча двадцатого номера приедет дочь. Аделия чувствовала, что ей необходимо поговорить с этой девушкой, и она уже придумала, как построить разговор, чтобы не испортить отношения матери и дочери еще больше.

Вечером Валентина постучала в номер.

– Вы ужинали?

Аделия и Настя уже поужинали. Уставшая и еще не окрепшая дочь крепко спала в кроватке. В номере был выключен верхний свет, торшеры оставляли уютные желтые круги на паркете и диванных подушках. На столике лежала раскрытая на самой интересной сцене книга, которую Аделия взяла почитать у администратора.

Валентина смутилась:

– Не буду вам мешать.

Она собралась уходить, но что-то изменилось в ее облике. Он стал нервным. Взгляд блуждал, улыбка казалась вымученной и неживой.

– У вас все в порядке? Что-то с дочерью?

Валентина окаменела. Вздохнув, она заставила себя кивнуть:

– Да. Она должна была позвонить сегодня, но не позвонила. Я все-таки волнуюсь…

– Может, стоит связаться со своим знакомым? С кем она катается на яхте?

Валентина покачала головой:

– Не хотелось бы его беспокоить по пустякам.

– Мне кажется, по пустякам вы бы не стали беспокоиться, – отметила Аделия. – Если есть основания, чем быстрее вы подключите специалистов, тем больше шансов найти пострадавших живыми и здоровыми, уж я-то это знаю не понаслышке.

Валентина нахмурилась, отвела взгляд:

– Вы намекаете на полицию?.. Нет, думаю, пока это преждевременно.

И поторопилась уйти.

* * *

Оставшись в одиночестве, Аделия приняла ванну. Через приоткрытую дверь она наблюдала, как спит дочь, но мысли то и дело возвращались к Валентине: что чувствует она, когда дочь раз за разом демонстрирует равнодушие? Что, собственно, за ним стоит, какие жуткие истории, конфликты, а, возможно, – и преступления скрывает эта семья?

Безусловно, и Аделия прекрасно отдавала себе в этом отчет, Нелли могла вырасти избалованным и эгоистичным ребенком, привыкшим, что мир крутится вокруг нее. Девушка может не предполагать, что мать ждет ее внимания, заботы, да хотя бы просто – общения. Патологический нарциссизм вкупе с эгоизмом – и вот получится «Нелличка».

Но гораздо чаще таким поведением близкие привлекают внимание к себе, они буквально кричат своими поступками о беде, которая происходит за стенами благополучного дома, в душах и головах.

Что служило причиной равнодушия в случае дочери Валентины, можно было лишь гадать.

Обернувшись в махровый халат и выйдя из ванны, Аделия заварила себе чай, вытащила из сумки небольшую свечу и плотно закутанный в темную ткань сверток. Удобно устроившись за журнальным столиком, она сделала несколько глотков еще горячего чая. С улыбкой втянула пряный аромат с нотками цитруса и бергамота, и, отставив кружку, чиркнула спичкой и зажгла свечу. К ненавязчивому аромату чая добавился обволакивающе мягкий, маслянистый, запах сандала и миндаля. Взяв в руки сверток, Аделия помедлила.

Бережно развернув его, расправила темный бархат и положила ладонь на стопку потрепанных гадальных карт. Выцветшие рубашки, скошенные и съеденные тысячами тасований, они приветливо подставили свои спины, зашептали едва слышно. Кончики пальцев согрелись, под ними – будто мягкий игольчатый ковер, где каждая иголка покалывала, разгоняя кровь Аделии.

– Что происходит между Валентиной и Нелли? – спросила она.

Она обычно так не делала – не спрашивала, о чем ее не просят и что ее не касается. Но здесь, растущее непонимание и беспокойство, приправленные сочувствием к одинокой пожилой даме, заставили Аделию все-таки задать картам вопрос.

Ответ ее шокировал. По нему выходило, что между Валентиной и ее дочерью никаких проблем нет. Идеальные отношения, основанные на доверии, взаимной любви и привязанности. Когда-то в прошлом, была больно ранившая обеих ситуация, связанная с мужчиной. Это мог быть отец и его болезнь. Вполне понятная ситуация, она сблизила женщин. Ведущей в их отношениях была Валентина, деятельная и безапелляционная Дама Мечей. Рядом с ней Нелли оставалась тенью, но, кажется, обеих это устраивало.

Заканчивался расклад картой из Старших арканов – Смерть, которая обещала преобразование.

Расклад оставил Аделию в недоумении. Она вытянула сигнификатор, который должен был дать ключ к раскладу.

– Час от часу не легче, – вздохнула Аделия, разглядывая изображение с двумя свитками в руках. Верховная Жрица, намекающая на сокрытое знании, тайне, которая тщательно скрывается семьей Догматовых.

Еще какое-то время рассматривая расклад и прислушиваясь к шепоту старых карт, Аделия выбрала из расклада старшие арканы и разложила их перед собой. Ложь, очень много лжи – вот, что видела Аделия вокруг Валентины. Неоправданные ожидания и бесконечное одиночество.

Она решила, что зря задала вопрос о Валентине – та не просила об этом, а значит, карты могут чувствовать праздное любопытство, с которым к ним обратилась Аделия.

Да, она верила в их сознание, объединенное сознанием тысяч страждущих ответов людей, что приходили к ним за советом, оставляя всякий раз частичку собственной души. Да и как можно не верить, когда у семидесяти восьми карт обнаруживалось собственное настроение, характер, они могли обидеться, если она не брала их с собой в поездку, могли хандрить, если им задавали слишком много вопросов, могли замкнуться, если не хотели говорить неприятные ответы, которые человек не был готов услышать.

Магия ли это? Аделия не была уверена; она даже думала, что сама приписывает картам свойства, которыми те не обладают. Но что делать с абсолютно верными прогнозами? Или списывать их на талант карт, или удостовериться в собственной гениальности и прозорливости. Аделия предпочитала верить в первое.

И потому сейчас, собрав карты, принялась тасовать колоду. Макс тоже не верит в карты, не верит в расклады, считая это ересью. Это и было ересью, если смотреть на них как на магический артефакт. Но карты придумывали не дураки. Каждая – тончайше выстроенный архетип, подсказанный реальной жизнью. Система знаков, сотни лет практики их прочтения. И то, что Макс не видит в этой системе знаков смысла, это не вина самих знаков. Для незнающих и иероглифы – просто красивые картинки.

Дама Мечей выскользнула, встав в перевернутую позицию… Аделия замерла, уставилась на карту. Сдвинула колоду и вытянула еще одну. Дьявол лег рядом с перевернутой Дамой Мечей.

Оставив их как сигнификатор, Аделия вытянула еще десять карт. Дама Мечей – угроза, в этом не оставалось сомнений. За её спиной змеилась Башня, из-под её ног сыпались мечи и потоками лились слезы. Эта была Дама, несущая смерть.

Аделия отшатнулась.

Максу угрожает опасность? В момент, когда выпала карта, она думала о Максе.

Почему-то она сразу подумала о нем – эти вещи, что обнаружились в ее чемодане, они появились неспроста, они могли быть посланием Максу. Они могли быть предупреждением. Это объясняло, почему Макс бросил все и принялся искать того, кто подбросил окровавленные женские вещи.

Аделия ахнула и отпрянула от столика – угроза могла быть адресована ей, вот почему Макс приставил к ней Бочкина, вот почему рядом с ней постоянно кто-то дежурит из полиции!

Как она могла быть так глупа, так невнимательна, чтобы не сложить два и два?!

Аделия поднялась и, схватив мобильный, вышла в ванную, притворила за собой дверь. Набрала номер Макса.

– Не спишь? – спросила.

– Ложился как раз, – бодро отозвался муж. В динамик прорывались звуки аэропорта.

– Врешь, – догадалась Аделия. – Будь осторожен, тебе может угрожать опасность!

Макс цокнул языком:

– Ты только сейчас поняла, что вышла замуж за следователя? Это для тебя такое шокирующее открытие, что ты проснулась почти в полночь? – голос Макса стал веселым.

Аделия разглядывала собственное отражение в зеркале – брови сомкнулись, на щеках заиграл румянец.

– Макс, я сейчас обижусь.

– Понял. – Макс куда-то шел, голос его немного срывался, а звуки аэропорта отдалялись. Послышался шум дождя и шелест проезжающих шин. Макс вышел на улицу. – Адель, я же не опер, я следователь. У меня самая нудная и спокойная на свете работа, я же рассказывал тебе. Все время в кабинете, с бумажками. Так что не волнуйся.

Аделия не хотела признаваться, но, видимо, у нее не оставалось выбора:

– Я гадала… Тебе угрожает Дама Мечей, она из твоего прошлого, очень зла на тебя, ненавидит… И она очень близко, готова нанести удар. – Аделия говорила быстро, будто боясь, что шлейф предсказания ускользнет от нее. Или Макс прервет ее, не дослушав. – И я подумала, что эти окровавленные вещи в моем чемодане, они могут быть каким-то знаком. И ты знаешь, что это за знак, поэтому сорвался из отпуска. Значит, угроза реальная…

Макс натянуто рассмеялся:

– Адель, ну ты как мое начальство прямо, они тоже в каждом чихе видят угрозу следователю и воспрепятствование отправлению правосудия… Но я тебе точно говорю, нет в этом деле никакого «дамского» следа. Я уже почти во всем разобрался, чес слово.

Аделия молчала. Она по памяти просматривала выпавшие карты. И чем больше думала, тем больше понимала – они говорят о вполне конкретных вещах.

– Это дама обижена на тебя из-за своего ребенка, Макс. Это мать кого-то из твоих подследственных, кого ты отправил в тюрьму. И эта женщина не в себе, Макс.

И вот тут у Макса пробежал неприятный холодок по спине – ему вспомнилась одна такая женщина. Ослепленная ненавистью, она бросалась на него в кабинете. Седые волосы сбились набок, с уголков рта на подбородок и деловой костюм из дорогой английской шерсти капали хлопья пены. Глаза лезли из орбит. Сыромятина Галина Александровна, мать мажора, убившего двух человек. Он не сразу понял, но она точно страдала каким-то психическим расстройством, она заговаривалась во время допросов, путая возраст своего сына, а потом и вовсе вцепилась Максу в горло и едва не загрызла его, хорошо, что за дверью кабинета оказались опера, они-то и оттащили Сыромятину от Макса.

Максу стало не по себе. Почему, вспомнив о том ненормальном семействе, он сбросил со счетов мать? Только ли потому, что ее признали невменяемой и отправили на принудительное лечение? Сыромятина могла уже выйти… Или сбежать.

Стала бы она подбрасывать окровавленные вещи? Да кто может наверняка сказать, что в голове у человека, признанного невменяемым?

Макс спохватился – вернее, ледяной дождь, на который он вышел в задумчивости, отрезвил его – и сообразил, что держит в руке мобильный телефон, и что на другом конце России к его молчанию прислушивается перепуганная жена. Она уже понапридумывала себе. Капитан Александров откашлялся:

– Да не, Адель, все норм. Нет у меня таких клиентов в прошлом, – он натянуто улыбнулся. Впрочем, знал – супругу ему вряд ли удалось обмануть. – Мне бежать надо. Как Настюха?

– Спит Настюха, – отозвалась Аделия. По интонации ясно – не поверила ни слову. – Обещай, что будешь осторожнее.

– Клянусь!

* * *

Нажав кнопку отбоя, Макс какое-то время стоял на пандусе. Ветер пробирался за шиворот, холодные брызги, сыпавшиеся с навеса, осыпали его с головы до ног. Он смотрел на подъезжающие ко входу в аэропорт такси, видел собственное растерянное отражение на их мокрых боках. Он набрал Глеба:

– Слушай, проверь мать Сыромятина. Она невменяемой признана после нападения на меня. Черт его знает, вдруг, выпустили… Или сбежала из клиники.

Он нахмурился, вспоминая то дело.