Фимушка, вызванная Косинским и доставленная Поздеевым, сидела в смрадной камере скрючившись и глядела перед собою расширенными, испуганными глазами, стараясь не поворачивать головы, чтобы не видеть еще более страшное. Она выглядела истощенной. Спиря прижимал ее к себе, оберегал и утешал, как мог.
А тюрьма была обычной — в тесной камере семьдесят человек; на тысячу арестантов двести схвачены без паспортов, из остальных половина посажена по воле помещиков, не считающих нужным объявить вину сданного в тюрьму.
Женщины кучками жмутся по углам; тут же их дети, которых развратники учат непристойностям. На ночь все ложатся вплотную друг к другу, и все горе, скрываемое днем, прорывается в сонном бреду, в испуганном плаче, криках, которые не давали покоя. Больные и днем бредили, но тогда их не так было слышно. Ослабевшие не могли защитить своего места на нарах и коченели на полу, в холоде и грязи. Нередко черная жижа текла из переполненных «параш».
Иногда дыры в окнах на ночь затыкали тряпками, тогда по стенам струились испарения, и камни покрывались слизью. Днем у выбитых окон клубился пар от мороза, но зловоние все же не рассеивалось. Утро начиналось звоном цепей, и любое движение арестанта сопровождалось лязганьем железа; кирпичные полы истирались от шарканья цепями. О том, чтобы водицей сполоснуть лицо, нечего и думать. Когда становилось вполне светло, всех мужчин и женщин разом выгоняли на двор.
После «вывода» арестанты начинали готовить себе пищу. Варили тут же, в камере. Сильные занимали место у топки, караулили свои чугунки и не допускали других.
К своему ужасу, Фимушка почувствовала беременность. Она день ото дня становилась все бледнее и прозрачнее. Она теперь вызывала жалость не только у солдат, но и у самых закоренелых развратников. Бабы-арестантки утешали ее по-своему:
— Евфимья, не горюй, твое дело не близко. Слышь, на худой конец милостивее к тебе будут: и от смертной казни отсрочку дают даже на сорок дней после родов…
Певцов побоялся, что Фимушка умрет под следствием, а перед смертью откроет насилие Косинского. Певцов пригрозил ей жестоким наказанием, приказал молчать обо всем и выпустил ее.
Казалось, жизнь в ней едва теплится. Без мыслей, без желаний она вышла за ворота тюрьмы с пустыми руками. Даже в маленький узелок завязать нечего, ни платье переменить.
Идти ей некуда и не к кому, надеяться не на что. Кому нужна она тюремная — обесчещенная. Не примет ее теперь старая барыня. Да и мысль о возвращении в дом Поздеева, где ей загубили жизнь, приводила Фимушку в ужас. Нет, туда она идти не может. Да и как идти? От деревни до деревни христарадничать девяносто верст? Зимой? Да такое и обнищавшие сплавщики не выдержат.
Нет у нее сил, нет на заводе никого близких, и туда она не дойдет. Вот если бы освободили ребят. Ромашов пожалел бы ее… А так все посмотрят с презрением, как на арестантку. Откроется бесчестье. О боже! Скажут — «загульная».
На улицах Перми сердобольные на Фимушку обращали внимание. Всех поражал ее несчастный вид.
Не замечая на себе любопытных взглядов и того, что говорит сама с собой, Фимушка свернула в глухую улочку, вышла к реке и спустилась с берега.
Вот дорога вьется по льду, по ней едут на Чёрмозский завод, где прошло ее детство, прошла короткая жизнь. А подо льдом Кама, красавица Кама, на которой она выросла, в которой так весело было купаться с подружками.
Как давно были эти маленькие радости, а может быть, повторились бы какие-то похожие, не будь той жуткой ночи и пропахшего вином жандармского барина… Как ласково посматривал на нее забавный паренек Ромашов… А теперь идти некуда и не к кому. Если бы на этой земле остался хоть один друг — все бы забылось. Но не было друга, не было света на небе, ничто не просвечивало за этой белесой мглой… Мела поземка, и не было выхода.
Сойдя на заснеженную Каму, Фимушка добрела по тропинке до открытой проруби, где снеговая белая рама окружала блестевшую по-летнему и сейчас еще более красивую воду.
Фимушка улыбнулась зеленым елочкам, воткнутым в снег для ограждения проруби, и со вздохом облегчения переступила ледяной порог, опустилась в красивую ледяную воду.