Сами начали кое-что понимать, так надо и другим глаза открывать. Об этом мечтали товарищи, об этом думал Степан. Он долго искал, на чем бы убедительнее показать простым людям причины их плохой жизни. Как раскрыть господскую несправедливость? Как в этом помочь ребятам?

— Нашел! — воскликнул он, похвалил себя, поспешил в контору — и прямо к Поздееву: — Иван Козьмич, сведения по другим заводам имеем в изобилии, не позволите ли сделать общую сличительную таблицу оплаты, которая укажет экономию вашу по любой статье расхода?

— О-о-о! Стой. Верно, это дело! Давай, давай! — ухватился Поздеев. — Глядишь, господа похвалят за усердие.

Он выложил Степану переписку с управляющими многих заводов, самую секретную, до которой раньше никого не допускал.

— Вот эта бумага полезна и выявляет наше усердие, — вскоре хвалился Поздеев в правлении, глядя, как Степан вывел заголовок на чистовом листе: «Сравнительная таблица о платах за разные работы по Чёрмозскому заводу». — Сравнение кажет бережливость правления и несет успокоение владельцам, поймут, как старательно мы им деньги добываем. Ну-ка, что получается-то!

Поздеев нетерпеливой рукой вытянул лист у Степана и прочитал:

— «…По доменному цеху мастер деньгами получает в год сто рублей; муки двадцать четыре пуда… крупы… Сверх платы награда: рукавиц одна пара, варег[123] одна пара, на сумму один рубль пятьдесят копеек… за счет рабочего».

Ты тут неладно повернул, выкинь. Господа сами учуют, за чей счет. «Итого: сто тридцать три рубля десять копеек в год». — Вот как у нас! — произнес Поздеев и, передвинув палец на колонки цен по другим заводам, продолжал: — «Тот же доменщик на казенных заводах получает в год в ассигнациях, кроме провианта, двести восемьдесят рублей».

— Против нашего на сто восемьдесят рублей больше. Ну каково? — спросил Поздеев у Клопова. — Наши, почитай, в три раза меньше получают. Худо ли хозяйские интересы соблюдаем, и какие меры возможны более?

— Поглянется ли работникам усердие правления? — как ржавчиной проскрипел Клопов, пряча улыбку в рыжей бороде.

— Ну ты, Алексей Силыч, не каркай. Не для огласки документ, а для владельцев. Пусть успокоятся: послаблений нет, мы бережливы.

— То-то «нет послаблений». Черновички лучше прибери…

— Ладно, ладно. Чтобы господа полнее картину уразумели, напиши объяснительное письмо к сему. Рука у тебя бойка, понятие о деле есть, займись-ка, — предложил Поздеев Клопову.

— Вот уж посвободнее будет, — отклонил Клопов, а сам подумал: «Слети, так я на твоем месте и напишу и выслужусь».

Поздеев встал, и все встали. Собираясь уходить, Поздеев в дверях обернулся к Степану:

— Давай, шевели! Твое усердие господа похвалят.

Члены заводского правления ушли, в конторе остался Степан, приказчик Шишкин да еще кассир, глухой Николай, старший брат Пети. Нервный Шишкин писал, зачеркивал, щелкал костяшками — все рывками. Степан с понимающей улыбкой следил за ним.

— Выслужиться помогаешь, — бросил наконец Шишкин Степану.

— Табличка самим нам сгодится, — усмехнулся Степан. — Описание их благодеяний — одно, а в табличке господа покажут истинное свое лицо.

— Погоди-ка ты! — воскликнул Шишкин, вдруг постигнув всю глубину замысла Степана. — Как ведь главному в душу залез! Недоплату всегда прячут, а тут все наружу.

— Пишешь цифры, а они тебе кажутся ребрами работников, коих до костей ободрали. Таблица издавна на спинах записана, а все же узнай люди, насколько меньше других получают, так спросят: «Почему?» — заметил как бы вскользь Степан и продолжал, уже обращаясь к Шишкину: — На казенных заводах мужики работают, а у нас заморыши, недоростки, недосилки, коих с четырнадцати лет уже считают взрослыми работниками. Расколотчики руды — ребята, шлак и чугун возить — ребята; в литейной мусор толкут, железо сортируют — все ребята. А плата ниже. Увечатся, как наш Николка, — тоже ребята.

— Если всюду платят больше наших, если против казенных заводов уровень не соблюдают, что это значит? — озадачился Шишкин.

— А то, — ответил Степан, — что над нами полный произвол помещиков. К тому и сличение в таблице.

— Верно ведь, — удивился Шишкин.

— Вот и надо повернуть так, чтобы рабочий жил вольготно.

— Это — сказка, — возразил Шишкин.

— Это больше, чем сказка. Такой сказки люди еще не придумывали, — ответил Степан, видя, что разговор тронул Шишкина за душу.

Степан замолчал, и в этот момент из своего закутка крикнул глухой кассир Николай:

— Эй вы, чего языками чешете?

За провинность кассир сидел прикованный цепью к «стулу» — тяжелому обрубку бревна. У него пропал гривенник. Недостача открылась, и потребовалось объяснение.

— Десять копеек! Да я за них свой рубль отдам, — откупался кассир, не в силах установить, где же допустил просчет. Но Клопов, уличивший Николая, только ухмыльнулся: открытие недостачи ему поставят в заслугу.

— Рубля твоего не надо. Тебе доверено, с тебя и спрос. Пойманный не откупится. Не свои деньги берегу, а господские. Сегодня копейки, завтра рубли, а там и тысяча! Простить, так другим пример безнаказанности. Запрещено попустительство. Уж извини. Десять копеек — десять дней просидишь на цепочке: по копейке день — такая вам цена.

Кассиру только тридцать четыре года, но вдоволь уже насиделся на цепи, вдоволь поносил пояс из толстенной воловьей кожи в два слоя, прошитый сыромятными стежками. Даже сшивка залоснилась от употребления: многим ремень приходился впору. Его запирали замком на спине, от замка — цепь, приклепанная к тяжелому чурбаку. Вот что называется «стулом пожаловать». Теперь, куда бы ни шел, «стул» волочи за собой. Далеко нести, так на плечо взвали.

Кассира раздражало то, что он по глухоте своей не разбирал разговора. Степан замолчал, и в конторе водворилась тишина.

«С таблицы обязательно надо копию снять: по всем заводам разгласим, — решил Степан. — Пусть таблицу похоронят в тайных архивах господ, но в списках всегда будет оружием нашим».