Вероятно, участие в событиях других участников осталось бы лишь предположением, не случись у колчаковцев неожиданность. О чем доложил контрразведке Ставки уполномоченный по охране государственного порядка и общественного спокойствия в г. Тара и Тарском уезде подполковник Бестужев.

Он сообщил, что «2 января 1919 г. в Тару приехал подозрительный плохо одетый человек без вещей, сорящий деньгами с паспортом на имя Александра Михайловича Баратова и отметками прописки в Благовещенске и Владивостоке без числа и месяца»[646].

Настороженность Бестужева усилилась после попытки Баратова «отправить шифрованную телеграмму в Омск до востребования. На телеграфе ее не приняли, и он подал другую в Иркутск, заменив номер документа данными на Максима Михайловича Рышкова и Александра Иванова-Третьего. Коих, по его словам, ждал из Благовещенска»[647].

В тот же день Баратова арестовали «до выяснения личности», поместив в одиночную камеру. Бестужев посчитал, что реально он – «Остапко, подозреваемый в принадлежности к организациям, убивавшим офицеров» и отправившийся «из Омска на Дальний Восток». Извещение о возможном его появлении здесь уполномоченный получил 2 января от военных властей[648].

На допросе Баратов сообщил, что он – «потомственный дворянин», армейский поручик-гусар. На момент свержения Советской власти в июле 1918 г. находился во Владивостоке, где записался в белый отряд своего двоюродного брата ротмистра Владимира Николаевича Сумарокова. С ним приехал в Омск и влился в отряд особого назначения имени есаула Красильникова, где Баратова назначили командиром конного дивизиона пополнения. С ним он участвовал «в раскрытии заговора Директории, подавлении большевистских беспорядков в Омской тюрьме и на станции Куломзино»[649].

Однако Баратов вызвал настороженность Бестужева, оказавшись неспособным прояснить цели своего визита из «столицы» в удаленный от цивилизации город. Так, сначала он утверждал, что намеревался провести несколько праздничных дней в одной из деревень Тарского уезда, но потом заявил, что прибыл сюда «по коммерческим делам»[650].

Не смог Баратов развеять подозрения и относительно отправки им странных посланий, заявив «о незнании, что сейчас нельзя давать телеграммы с условным адресом…[651]»

Кроме того, он не стал распространяться и о причинах такой секретности, давая неполные и уклончивые показания.

Не могло не насторожить Бестужева и нежелание Баратова признавать своими револьверы «браунинг» и «кольт» с боевыми патронами. Их обнаружили спрятанными при обыске в занимаемом им номере «под обшивкой мягкого кресла». На это Баратов заявил: «мало ли что могли найти после меня, я оружия не имел»[652].

Причины же своего «переодевания в партикулярное (частное – ред.) платье» поручик объяснил «нежеланием обращать на себя внимание любопытных необычной в захолустных местах яркой гусарской формой»[653].

Он мог ее носить как офицер отдельного Иркутского гусарского дивизиона красильниковцев (унаследовал от 16-го гусарского Иркутского полка Императорской армии малиновые погоны, околыш фуражки и т. д.), к которому видимо и был «официально» приписан.

Бестужев послал запросы по адресам прописки на Баратова и упомянутых в его телеграммах лиц, в контрразведку Ставки и начальнику омского гарнизона. Характеристики на них оказались положительными[654].

Казалось бы, гиперподозрительному Бестужеву уже следовало отпустить поручика с подобными «оценками» начальства.