Министерство юстиции оперативно провело расследование событий, чему противились военные. Однако пришлось подчиниться и им под влиянием правительтства и его председателя. Так, премьер Вологодский писал, что уже «Совет Министров просил Колчака расследовать произведенные без суда расстрелы и неправильные действия военно-полевого суда»[567].
При этом надзорные органы во главе с прокурором А.А. Коршуновым начали выяснять случившееся уже 22 декабря около 10 часов утра, лично явившись для этого в тюрьму. Однако по его же данным, официальное следствие началось лишь после резонансных публикаций газеты «Заря».
По данным Коршунова, «В тюрьме начальник милиции Омска Михалев доложил, что прокурорский надзор и следственные власти не известили своевременно о событиях тем, что телефоны их, видимо, не работали, т. к. дозвониться он ни к кому не мог[568], почему послал с извещением посыльного. Который, однако, не выполнив данного ему поручения, не вернулся и в управление милиции… (судьба его осталась неизвестной – ред.)
Во время моего нахождения в конторе тюрьмы туда прибыл прокурор Казанской судебной палаты (Миролюбов – ред.) распорядиться об освобождении членов Учредительного Собрания и задержанных с ними в Уфе.
Установив, что эти лица насильственным путем выпущены из тюрьмы,. узнал, что Верховный Правитель всех участвовавших в беспорядках или причастных к ним, предает военно-полевому суду…
Из арестованных в Уфе и насильно освобожденных было возвращено туда 22 и 23 декабря 19 человек из 27.
23 декабря, узнав, что военные власти изъяли из тюрьмы несколько лиц, включая членов Учредительного Собрания, в тюрьму не вернувшихся, я поручил… установить, по чьему требованию и кого изъяли оттуда»[569].
Иными словами, даже видные представители властей были абсолютно дезориентированы в произошедшем и сообщали «наверх» ложные сведения по данному вопросу. Так, например, акмолинский областной комиссар Резанов 25 декабря 1918 г., когда весь Омск уже знал о гибели Фомина, сообщил министру юстиции С.С. Старынкевичу: «во время беспорядков никто из членов Учредительного Собрания убит не был[570]».
Однако Коршунов донес Старынкевичу: «26 декабря я узнал об обнаружении на противоположном от города берегу Иртыша трупов расстрелянных, опознаются взятые в военно-полевой суд Фомин[571], Брудерер и Барсов…
27 декабря, на основании статьи в № 154 газеты «Заря» о самосуде над Фоминым, Маевским и другими я предписал начать производстве по сему поводу предварительного следствия…[572]
Параллельно Колчак поручил проведение расследования по данным событиям исполняющему обязанности (и.о.) главного военного прокурора полковнику Кузнецову.
В тот же день представители прокурорского надзора начали опрашивать участников событий. А 29 декабря «судебный следователь Омского окружного суда Шредер осмотрел местонахождение 10 трупов, включая тело Фомина, и самих останков с пятнами крови и комками снега, пропитанными ею против крепостного собора в расстоянии приблизительно 100 саженей (200 метров) от воды»[573].
За четыре дня Шредер и Коршунов допросили фигурантов и свидетелей. Последний представил 31 декабря министру юстиции Старынкевичу предварительное следственное заключение. В нем говорилось: «по данным главного военного прокурора, взятых из тюрьмы военными властями для представления в военно-полевой суд заключенных расстреляли при следующих обстоятельствах: Фомина, Брудерера, Марковецкого, Барсова, Сарова, Локтева, Лиссау и фон Мекка (прапорщик знаменитой «Дикой дивизии, сын начальника Казанской железной дороги – ред.[574], о его судьбе будет рассказано ниже – ред.), доставили в помещение военно-полевого суда по закрытии его заседания.
Ввиду этого доставивший арестованных Бартошевский, по его показанию, вывел их из помещения суда, чтобы вернуть в тюрьму с пятерыми (ранее – ред.) осужденными к смертной казни (советские деятели и эсер Маков) для приведения приговора в исполнение. (грубое нарушение действующих правил, по которым неосужденных необходимо было отделить от приговоренных и доставить их в тюрьму – ред.)
Кроме того, по порядку производства дел в военно-полевом суде, по его окончании председатель суда должен был приказать конвою вернуть осужденных в тюрьму. Из показаний же его делопроизводителя поручика Ведерникова[575], можно заключить, что такого приказания председатель никому не давал.
Далее из показаний Ведерникова видно, что в распоряжении военно-полевого суда был особый конвой для охраны подсудимых и сопровождения их в суд и обратно. Барташевский не входил в состав конвоя (официально назначенного для военно-полевого суда – ред.), и после суда судившиеся вновь попали под охрану того же Барташевского. (Это наводит на мысли, что отряд Барташевского изначально вызывали в военно-полевой суд Иванова[576] как «ликвидационную команду» – ред.)
Т. к. конвоируемые, вопреки запрещению начальника конвоя не разговаривать, пролжали это делать, то Бартошевский, опасаясь сговора арестованных бежать, и ввиду малочисленности конвоя, решил привести в исполнение приговор суда, выведя арестованных на реку Иртыш, где и осуществил задуманное. При возникшей среди конвоируемых панике расстреляли и неприговоренных арестованных»[577]. (эта экзотичная версия попала в официальные колчаковские документы – ред.)
Вскоре… в контору тюрьмы явился Барташевский без письменного отношения и, основываясь на личном распоряжении Верховного Правителя (выделено ред.), потребовал выдачи Кириенко, Девятова и К.А. Попова.
Узнав, что первые двое уже уведены, а последний болен, выбрал по списку Барсова, Брудерера, Лиссау, Локтева, Марковецкого, Сарова, Фомина и увел их, выдав начальнику тюрьмы расписку в получении арестованных.
Чего не отрицает и Барташевский.
Ввиду этого предстоит выяснить, по чьему распоряжению действовал Барташевский и кем и для какой надобности он был командирован в гарнизонное собрание.
Комендантский адъютант (Черченко – ред.) утверждает, что получил от коменданта полковника Бобова поручение находиться при военно-полевом суде и присутствовать при исполнении приговоров, почему он и сопровождал конвоируемых Барташевским на место расстрела, присутствовал при нем и сам участвовал в этом.
Бобов отрицает возложение им на Черченко такого поручения, утверждая, что он приказал ему лишь узнать, что делается в военно-полевом суде и доложить ему обо всем.
Во-вторых, по показанию Ведерникова, приговор суда объявлялся при открытых дверях и находящиеся в смежной с залом заседания комнате офицеры, включая Черченко и Барташевского, могли его слышать.
В-третьих, по словам Винтера, по окончании суда Черченко сказал ему, что он, Винтер, будет отведен на гауптвахту, а все остальные, судимые вместе с ним, будут расстреляны. Барташевский вообще находил нужным расстрелять всех без исключения.
По словам Черченко, он находился в тюрьме, присутствуя при взятии оттуда арестантов Барташевским по приказанию коменданта полковника Бобова. Последний же утверждает, что не приказывал Черченко быть в тюрьме.
Таким образом, ответственность за расстрел падает на Барташевского и Черченко, но действовали ли они по собственному побуждению или получили приказание от их начальников, пока неизвестно, хотя следствие добыло указания, что неправильные распоряжения последних подчиненных имели место…
По словам же Ведерникова, штаб-офицер для поручений штаба начальника гарнизона подполковник Соколов сообщил ему, что он назначен делопроизводителем военно-полевого суда, сказав: «Вам будут приводить арестованных, а вы их будете судить». Когда Ведерников возразил, что нельзя судить без приказа о предании суду, то Соколов уже строго повторил: «Вам сказано, что Вам будут приводить арестованных для суда».
Черченко мог получить приказания от своего непосредственного начальника Бобова и от начальника гарнизона.
Фомина, Брудерера, Локтева, Барсова, Сарова, Лиссау и фон Мекка Барташевский и Черченко расстреляли с группой, судимой военно-полевым судом. Все они не были судимы военно-полевым судом и суд о них ничего не знал (эта версия выглядит сомнительной и будет разобрана ниже – ред.). Хотя их доставили к гарнизонному собранию (где действовал военно-полевой суд – ред.), но внутрь здания не вводили.
Когда пятерых осужденных подвели к восьми арестантам, бывший в помещении суда комендантский адъютант сказал Барташевскому: «Вот Вам 13 человек», из чего Ведерников заключил, что всех их расстреляют. (Поскольку он присоединил «несудимых» к расстрельной партии, это свидетельство устраняет версию в пользу «самосуда» – ред.)
После Барташевский командует: «Вести по дороге к Иртышу».
Когда ему было сообщено, что первые двое уже взяты Рубцовым, а Попов болен тифом, то Барташевский переговорил с кем-то по телефону в Гарнизонном собрании. О чем и с кем говорил Барташевский, установить пока не удалось, но он спросил, кто из членов Учредительного Собрания содержится в тюрьме.
Хлыбов, считая, что все члены третьей группы являются ими, прочел по лежавшему перед ним на столе списку их фамилии, упомянув также по ошибке фон Мекка (однако в хранящемся в делах контрразведки Ставки списке «насильно освобожденных» 22 декабря из тюрьмы, составленного исполняющим обязанности ее начальника Хлыбовым, напротив фамилии фон Мекка подобных отметок нет[578]).
Хлыбов разговора не слышал, но предположил, что Барташевский сообщил названные им фамилии предположительно Черченко. Которому, как комендантскому адъютанту, могли быть известны все арестанты «Уфимской группы», ибо их доставляли в тюрьму через комендантское управление при переписках, из которых можно почерпнуть сведения об арестантах.
После этого Барташевский потребовал выдачи названных Хлыбовым лиц»[579].
Причем расследование началось во многом под давлением иностранных держав[580], особенно зарубежной общественности. По данным «учредиловца» Ракова, «Дело поручили казанской прокуратуре»[581], переехавшей осенью 1918 г. в Омск. Благодаря чему можно было рассчитывать, что они не станут подыгрывать настроенным против «учредиловцев» сибирякам.
За крайне короткий срок Коршунов, Шредер и Кузнецов по «горячим следам» установили исполнителей убийств, получив от них соответствующие признания. Однако данные предварительного следствия не внесли ясности в произошедшее. Напротив, они лишь вызвали дополнительные вопросы относительно необходимости проведения детального расследования.
В частности, не были установлены заказчики расстрела, хотя предварительное следствие, добившись признаний исполнителей убийств, подготовило почву и для обнаружения таковых. Соответственно, напрашивалось проведение более детального расследования, продавленного представителями колчаковских гражданских властей.
Которое инициировал Совмин под давлением его председателя премьер-министра П.В. Вологодского. В частности, в официальном белогвардейском печатном органе, «Правительственном вестнике № 34, 29 декабря 1918 г. подчеркивалось: «Ввиду появившихся сообщений о незакономерных действиях отдельных должностных лиц после подавления мятежа, Правительство в глубоком убеждении, что без закономерности – нет твердой власти, объявляет, что такие действия, не определяемые боевой обстановкой, встречали и встречают его решительное осуждение. Вследствие этого оно считает необходимым назначить расследование для проверки правильности действий должностных лиц после подавления восстания, и результат немедленно объявить во всеобщее сведение»[582].
Однако реализация этих деклараций на практике затянулась.