Белая же армия продолжала колебаться, не желая развивать гражданскую войну в собственных рядах. И далеко не все ее командиры симпатизировали пришедшему руководить «на всё готовое Колчаку» после выполнения самой трудной и опасной работы по свержению Советской власти.

Важно отметить, что на фоне лояльного Верховному Правителю Омска его не признавали дальневосточные атаманы и рядом частей Народной армии КОМУЧ.

Отношение же гражданских властей к Колчаку во многом было выжидательным, как в Екатеринбурге, а в Уфе, где тон задавала местная Городская Дума, даже враждебным. Так, она «протестовала против «кучки заговорщиков» (в их рядах мог находиться и А.И. Лиссау, член Уфимского земства[367], о котором будет рассказано ниже – ред.). А ее председатель Н.З. Чембулов отметил, что «весь Дипломатический корпус союзников высказался за непризнание переворота»[368].

А по данным представителя французской военной миссии в Сибири Пишона, «перевороту сочувствовала северная группа Гайды, состоявшая из сибиряков, против были войска в центре и на юге (добровольцы Самары и Уфы, 10 тысяч рабочих – социалистов Ижевского и Воткинского заводов и чехи»[369].

Что приводит к мысли о том, что небольшой шанс подавить колчаковский мятеж у «учредиловцев» самыми боеспособными добровольческими формированиями белых на востоке России был.

Причем, по словам полковника П.П. Петрова, тогда генерал-квартирмейстера штаба Самарской группы войск, противники «учредиловцев» сознательно демонизировали их. И далеко не все белые офицеры, включая его самого, поддерживали эти обвинения. Так, он пишет: «многое, в чем упрекают Комитет Учредительного Собрания, несправедливо, а многое искажено или выдумано его противниками»[370].

По его же словам, «Переворот в Омске был полной неожиданностью в Уфе… Даже ярые противники эсеров говорили: «Нашли время!» Помнится разговор по телеграфу с только что произведенным в генералы Каппелем (один из лучших военачальников белых на востоке России, подобными повышениями Колчак фактически подкупал офицеров – ред.). Тот на это сказал: «тут в своей среде (проявление неоднозначного отношения и к «учредиловцам» – ред.) ещё могут быть недоразумения, лучше бы прислали что-нибудь из тыла на фронт (поддержать почти обескровленную Народную армию)»[371].

В этих условиях боялись, по его словам, осложнений на фронте и разложения боевых частей. Поэтому «Войцеховский потребовал (от КОМУЧа – ред.) не посылать воззваний и не отдавать приказаний помимо него. Неисполнение будет караться независимо от того, кто это сделает…» Совет управляющих ведомствами подчинился, но пытался разъяснить войскам «Учредительного Собрания» произошедшее в своем духе…[372]»

«Чехи уверяли, – говорит Святицкий, что они сами покончат с Колчаком, и противились снятию с фронта войск, которые Совет предполагал выслать против Колчака. «Все, что угодно, только не разрушение фронта», – уверял Войцеховский, – Челябинск ликвидирует мятеж и без нас. Эшелоны для посылки войск против Колчака уже готовы»[373].

«Сведения эти до некоторой степени совпадают с тем, что утверждал Кратохвиль (чехословацкий представитель – ред.) о решенной вначале чехами военной демонстрации против Омска», но они «одумались, увидев, что Союзники этому не сочувствуют»[374].

Заметим, что первое время Войцеховский соблюдал договоренности с «учредиловцами». И их уфимскую группу не трогали, несмотря на распоряжение Колчака «ко всем, через головы даже старших начальников», их арестовать: «Это приказание в Уфе передано не было как вносящее раздор, и не было сразу исполнено. Директории и учредиловцев никто не жалел, но боялись фронтовых осложнений»[375].

И полмесяца с момента путча Народная армия не признала Колчака, что вызвало тревогу переворотчиков. Особенно волновало их наличие у «учредиловцев» верных им сил. Так, тогда «из Омска получали запросы, что делают войска «Учредительного Собрания», особенно Б.К. Фортунатов. Ответили, что они – на фронте и уйти не пытаются. Не верили и переспрашивали, ибо в Омске, видимо, об этом раздували невероятные сведения»[376].