Также на процессе затронули участие Матковского в работе карательных органов. Особенно в оформлении и утверждении им как командующим округом смертных приговоров полевых судов. Согласно Гойхбаргу, они предполагали «обвинение, но крайне редко защиту», что якобы не смущало Алексея Филипповича[1160].

Матковский оправдывался тем, что защита во «фронтовых военно-полевых судах всегда допускалась в отличие от военных полевых судов»[1161]. Впрочем, автор монографии обнаружил лишь единичные записи речи защитников в сотнях просмотренных им журналов их заседаний.

Кроме того, в отличие от «обычных» судов, где судьи были вынуждены учитывать заявленное защитниками, в судах военных усилия адвокатов могли игнорироваться. Причина – обособленность военных судов и почти полная невозможность воздействовать на них прокурорскому надзору, не исключая и военный.

И наконец, согласно Гойхбаргу, Матковский председательствовал в военных судах для «своих без обвинения, но с защитой», и не протестовал относительно отсутствия адвокатов у «чужих»[1162].

Однако советский обвинитель не совсем прав, поскольку этот генерал пытался сделать даже больше. Так, Алексей Филиппович 21 июня 1919 г. опротестовал перед начальником канцелярии Колчака генерал-майором Мартьяновым порядок вынесения и утверждения смертных приговоров и рассмотрения прошений осужденных. В частности, он указал на абсурдность регулярного направления ему ходатайств уже убитых просителей[1163]. Это происходило из-за невозможности приостановить исполнение приговоров военных судов на время рассмотрения по ним ходатайств.

Однако почему-то о своем «протесте» колчаковскому секретарю Алексей Филиппович на процессе не заявил. Возможно, находился в шоковом состоянии, оказавшись среди врагов, жаждущих его крови.

Также Матковский оправдывался тем, что утверждал приговоры «на основании существующих законоположений»[1164]. Дескать, был вынужден это делать, оказавшись «винтиком системы», вершившей белый террор. Ведь должность начальника военного округа обязывала его утверждать приговоры военных судов. И он в очередной раз на данном процессе пытался объяснить свои возможные юридические упущения отсутствием у него профессионального юридического образования и незнанием тонкостей работы судебных учреждений и законов[1165].

Однако с точки зрения большевиков это не служило оправданием, поскольку от должности, которой он не соответствовал, Матковский мог отказаться, обосновав это в соответствующем прошении «наверх».

Сомнительна и правдивость утверждений о его полной юридической неосведомленности. Ведь, будучи военачальником подобного ранга, он должен был иметь как минимум базовое представление в данной сфере. И даже если в военных училищах он изучал военную юриспруденцию поверхностно, то в Академии Генерального Штаба этот пробел должен был худо-бедно закрыть.

Кроме того, Матковский признался на процессе, что «бывал на заседаниях военно-полевых судов», хотя в февральском прошении отрицал подобное. Поэтому, даже будучи изначально слабо знакомым с их работой, он должен был исправить это «на практике».

Дополнительно против Матковского сыграла его неспособность назвать не только число подсудимых с подписанными им смертными приговорами, но и количество подобных дел. Так, он заявил: «…утверждать смертные приговоры тяжело, но считать их… еще тяжелее. Может, их было 30, а может и 40, но это может быть неверно. Число смертных приговоров, определялось количеством преступлений, которые подвергались военно-полевому суду при Омском округе»[1166].

Такой ремаркой Матковский словно «прозрачно» намекает трибунальщикам на необходимость поднять «окружные» документы, если их действительно интересовала истина. Ведь количество приговоров не равнялось числу приговоренных: это зависело от списка обвиняемых.

Однако предположим, что Матковский помнил подобные детали этих событий, поскольку они произошли совсем недавно – год с небольшим и меньше. И возможно, такое «запамятование» объяснялось его стремлением не дать большевикам возможности обвинить его за утверждение конкретных смертных приговоров. Ведь для любого суда при их вынесении необходимо точное определение списка потерпевших и время совершения против них преступлений.

Также не в пользу Матковского было его признание в утверждении им приговоров и рассмотрения прошений осужденных, даже «когда его не было в Омске». В этом случае ему присылали для ознакомления не все дело, а «очень часто лишь краткие телеграммы с сообщением о состоявшемся постановлении»[1167].

Однако из документа в нескольких слов или предложений установить обстоятельства дела и подтвердить / опровергнуть обвинение, как и понять степень виновности осужденного было невозможно. И потому утверждение таких приговоров ложилось тяжким бременем на совесть подписывающего их.

Причину подобного положения Матковский видел в отсутствии «контроля со стороны юридических органов приговоров в виде кратких сообщений, способных вызвать неясность и неточность»[1168]. Что, опять-таки, являлось порождением колчаковской военно-судебной системы, слепо заимствовавшей особенности военного судопроизводства у Российской империи.

Однако Матковский заверял, что он утверждал такие вердикты, лишь будучи «уверен в справедливости их вынесения», а «основания для смягчения отсутствовали».

Алексей Филиппович привел соответствующий пример. По его словам, однажды, когда он находился в дороге, начальник ново-николаевского гарнизона Степанов просил телеграммой утвердить смертные приговоры Романовскому и Салтыкову, «поскольку этого требует настроение населения. (Под которым, как уточнил Гойхбарг, скрывались «офицеры» – ред.)

Но поскольку закон о смертной казни вступил в силу после данного случая, я этого приговора не утвердил»[1169] (их судили раньше принятия 14 сентября 1918 г. закона о восстановлении смертной казни – ред.).

Впрочем, с точки зрения большевиков это были несущественные детали. Главное, что Матковский признался в утверждении смертных приговоров, а значит, и непосредственном участии в белом терроре.