По данным же предварительного следствия, «суд о восьми арестантах (Фомин и Ко – ред.) ничего не знал и не судил их …[967]»
На этом основании и появилась версия о «самосуде» исполнителей, отводившая подозрения от их руководства. В пользу её говорило отсутствие судебной документации по Фомину и Ко. Однако относительно ее правдивости имеются сомнения.
Так, в убийстве участвовал комендантский адъютант Черченко, словно санкционируя его «свыше».
Но главное – премьер Воголодский писал 23 декабря: «Некоторых добровольно вернувшихся членов Учредительного собрания расстреляли по приговору военно-полевого суда, некоторых без него. Последних силой без ордеров выхватывали из тюрьмы Барташевский и Рубцов, расстреливая без суда»[968].
Однако следствие продолжало идти по версии «самосуда», выраженной правым журналистом Гутманом-Ганом: Фомина и Ко доставили на суд, но его «Председатель, просмотрев список приведённых, заявил, что по ним дел в производстве не имеется и их судить невозможно. Предстояло их отправить обратно»[969].
И члены суда не признавали факт вызова ими Фомина и Ко[970]. Так, его председатель утверждал, что не приказывал «доставить их. Я долго ждал привода подсудимых (Девятова, Кириенко и К. Попова – ред.) и звонил по этому поводу в тюрьму. Сабельников мне говорил, что они находятся там (звучит словно «намек», кого следовало допросить относительно обстоятельств появления в суде Фомина и Ко – ред.).
Мне отвечали, что еще нет конвоя. Я не знал тогда, кого предстоит судить (по данным следствия, он дал Барташевскому записку с упоминанием Девятова, Кириенко и К. Попова – ред.), но полагал, что распоряжение об этом уже сделано».
(Следствие почему-то не заинтересовало подобное попрание правил ведения военного-полевого суда, подразумевавших его начало на основании приказа с указанием фамилии подсудимого и его обвинения. Поскольку суд действовал при управлении омским гарнизоном, виноват в этом был Бржезовский. Также следствие не стало «докапываться», кто определял арестантов на суд – ред.).
Вскоре в мое распоряжение явился Барташевский. Я приказал ему по окончании первого дела привести более важных[971] в смысле виновности» (Девятова и Ко – ред.) и «вернуть осужденных в тюрьму»[972]. Где им предстояло ждать утверждения приговоров.
Однако по данным Иванова, «приказ доставить следующую партию не исполнили»: «никого не привели… Ведерников мне доложил, что его вызвали к телефону и сказали (кто не знаю), что больше арестантов не будет. Мне не докладывали, что во время рассмотрения дел шести подсудимых доставили еще восемь арестантов»[973][974].
Заметим: неисполнение боевого приказа грозило виновным смертной казнью. Чего Барташевскому и Черченко даже не предъявили. Возможно потому, что показания судей опровергли свидетели.
Так, единственный выживший тогда подсудимый Винтер видел в здании суда приведенных туда Фомина и Ко: «около 3 ½ утра три сердобольных офицера объявили мне как своему товарищу, что меня переведут на гауптвахту, остальных пятерых судимых расстреляют. Когда меня вели вниз по лестнице, я видел новую партию из тюрьмы, включая моего сокамерника фон Мекка. Для расстрела передали и ее…» всего 13 человек[975].
Итак, 1) Фомина и Ко ввели в здание суда, которых Винтер видел там, с учетом заявления М. Попова, что суд работал до 6 часов утра[976], он должен был рассмотреть их дела.
2) подсудимый Винтер узнал о судьбе приведенных арестантов от находившихся в суде офицеров. Вопрос – кто они и откуда это узнали. ЧСК данная информация, способная пролить свет на заказчиков убийства, почему-то не интересовала. И это явно не были сопровождавшие Винтера конвойные, по его словам, предлагавшего расправиться с ним, чтобы не оставлять свидетеля своих деяний.
Другие фигуранты событий и свидетели также подтверждают факт привода Фомина и Ко в суд. Показания же Барташевского, однако, разнились. Так, сначала он заявил: «Этих лиц я повел в суд, но он уже заканчивал свои действия»[977].
Однако впоследствии Барташевский утверждал: «Приведя арестантов, я услышал от председателя суда, что он закончил свои действия…[978]».
Юридически эти показания сильно разнятся. Ведь если суд «заканчивался», то он не мог прекратить работу, не рассмотрев дела вызванных им людей. И сделать это без веской причины было невозможно. А она в данном случае отсутствовала.
Барташевский же мог изменить показания, чтобы не подставить начальство. В результате пришлось оправдываться Иванову: «Барташевскому я не говорил, что дело восьми не рассмотрено за поздним временем… По телефону тогда я о них не говорил, и мне не докладывали, что он запрашивает относительно необнаружения в тюрьме обозначенных в записке»[979].
Однако показания судей опроверг Хлыбов: «После ухода (Барташевского – ред.) из тюрьмы меня вызвали к телефону из военно-полевого суда и на запрос дежурного офицера, фамилии не помню (следствие также не стало ее устанавливать – ред.) я сообщил, что Барташевский был в тюрьме, взяв для доставления в суд восемь арестантов…
Меня вызвали (27 декабря – ред.) в военно-полевой суд (что выглядит запугиванием, о подробностях допроса он не распространялся – ред.) и был допрошен по тому же делу полковником Кузнецовым»[980].[981]
Судьи же вместо рассмотрения дел приведенных Фомина и Ко вдруг заявили конвою о прекращении своей работы. Что выглядит нелепо.
Однако следствие почему-то не стало выяснять этот важный момент, что можно было сделать проведением очной ставки фигурантов дела.
Впрочем, видимо, под давлением показаний свидетелей Иванов признал: «кажется, мне докладывал Ведерников, что ему говорил Барташевский по телефону: «тех, кого хотели взять, нет»[982]. Но при этом он настаивал, что «Записки о восьмерых не давал[983]».
Однако здесь у Иванова не сходились концы с концами. Вопрос: зачем конвою нужно было вести арестантов в суд, если их туда не вызывали? Задумай «барташевцы» «убрать» их бессудно, логичнее это было сделать, «не светясь» с приводом жертв на суд, и не утруждая себя длительным ночным конвоированием по сильному морозу. Подобно тому, как это произошло с красноармейцем Руденко[984] из первой партии подсудимых.
Поэтому предположим: Иванов, узнав о невозможности получить вызываемых им арестантов, передал полученное «сверху» указание доставить в суд «учредиловцев», следующих по степени опасности для Колчака после большевиков.
Показательно и то, что Иванов заявил следствию спустя более трех месяцев с момента расправы: «о расстреле восьми человек я не знал до настоящего времени[985]».
Это явная ложь, поскольку сибирские газеты разнесли подробности убийства по всей «Колчакии». И тем более это знали высокоставленные военные Томска, одной из «столиц» Сибири, где «вращался» Иванов.
Еще больше запутал картину своими показаниями судья М. Попов. Он подтвердил показания Иванова и добавил: «По окончании суда (над советскими деятелями и Маевским – ред.) в него тотчас поступили документы о 44 членах большевистской организации, за которыми он просидел часов до 6 утра и больше дел не рассматривал…[986]»
Однако совершенные Ведерниковым ошибки и глупости Бржезовского (утвердил приговоры тремя днями позднее их исполнения) при оформлении делопризводства позволили следствию раскрыть лживость показаний членов суда, составивших подложно документы[987]. Поэтому выходило, что большевиков судили уже убитыми.
Впрочем, судьи за это не ответили, о чем будет подробно рассказано в продолжении данной книги. А пока вернемся к Фомину и Ко.
Также против версии о «самосуде» противоречит открытое нарушение убийцами на глазах своего начальства правил конвоирования осужденных и официально несудимых, объединенных «ликвидаторами» прямо у здания суда в одну группу.
Чего оно почему-то не увидело. Вероятно, потому, что конвой лишь выполнял приказы «свыше».
И в итоге, видимо, под влиянием всего вышесказанного, Иванов признал, что Фомина и Ко доставили на суд. Однако они не предстали перед ним, поскольку «как раненый и контуженный, я сильно переутомился и просил Сабельникова освободить меня от участия в нем»[988].
Однако «выход из строя» одного судьи, даже председателя суда, не мог прекратить его работу – Иванову должны были найти замену, благо офицеров в Гарнизонном Собрании было много.
Предположим версии произошедшего:
1) когда среди приведенных из-за допущенной ошибки почти не оказалось «учредителей», устроители суда не захотели официально карать «мелочевку». Однако и отпустить живыми свидетелей готовящейся расправы они не могли. И потому пустили всю эту кампанию «под нож» в ожидании следующей партии подсудимых.
2) судьи (и стоящие за ними) в последний момент не стали рассматривать дело Фомина и Ко после получения запрета Колчака судить их. Поэтому арестантов уничтожили «под предлогом недопущения бегства».
3) Учитывая поздний час и усталость колчаковцев после подавления восстания, они не стали утруждать себя рассмотрением дела Фомина с Ко. И убили приведенных под шумок военного положения, рассчитывая потом «оформить» их «провокаторами», «агитаторами» и «мятежниками» на основании приказов Иванова-Ринова, Колчака и Бржезовского (как это произошло с пойманными подпольщиками), и «не вернувшимися добровольно в тюрьму».
4) убитых осудили официально. Так, Колосов утверждал, что министр юстиции С.С. Старынкевич заявил ему о вынесении Фомину и Ко официального приговора[989].
В свою очередь, комендант Бобов, оправдываясь перед ЧСК Висковатова, возможно, проговорился: «Я не приказывал Черченко расстрелять арестантов, судимых в ночь на 23 декабря 1918 г.[990]»
И, наконец, Фомина свидетельствовала ЧСК Политцентра: «впечатление, что над ними был военно-полевой суд. Один бывший на нем человек назвал среди осужденных моим друзьям, которым я верю, как себе, моего мужа… (ЧСК Политцентра почему-то не пыталась выявить этот источник – ред.)
Со слов освобожденных из тюрьмы я знаю, что когда приехали ночью брать Нила и других, тюремная администрация не хотела их выдавать, усомнившись в подлинности приказа и справлялась об этом по телефону у канцелярии начальника гарнизона или коменданта города, откуда было получено подтверждение, и их выдали…[991]»
В любом случае, судьи выставили «стрелочниками» исполнителей убийств… Что было выгодно всем, кроме их самих.
Причина же необнаружения вынесенных приговоров может объясняться их сокрытием/уничтожением, чтобы обезопасть «высокое» начальство. Вспомним заявление Матковского ЧСК Висковатова, что суд готовили на основании приказа Колчака…
А поскольку речь шла о делопроизводстве чрезвычайного органа, не отчитывавшегося перед гражданскими ведомствами, скрыть его было несложно.
В любом случае, не конвойные решили доставить арестантов в суд. Так, Черченко косвенно подтвердил версию Барташевского относительно получения им поручения «отправиться в тюрьму за другими арестантами, подлежащими суду. Кто ему это приказал и кого подлежало доставить, я не знаю. Вернувшись, я увидел восемь арестантов»[992].
Черченко показал: «на нижнем этаже, где находились приведенные в мое отсутствие Барташевским арестанты, я сказал ему, что все судившиеся подлежат по приказанию коменданта расстрелу»[993].
Однако Винтер заявил ЧСК Висковатова, что Мекка «и его спутников я на суде не видел[994]».
Аналогичные показания дал и Черченко, дополнивший их так: «осудили ли их, я не знаю»[995].
Подобные показания могли объясняться суждением разных групп арестантов в разное время или запуганностью Винтера военными, направленного на доследование. И в таком состоянии ему было не до «откровений».
Столь странное для контролера «ликвидации» Черченко неведение, вероятно, было вызвано нежеланием «подставить» себя и свое начальство. Так, согласно показаниям Падерина, помощник коменданта Черченко руководил подготовкой к ликвидации, «находился в суде как хозяин, всем распоряжался…[996] (свидетельство подчиненности военно-полевого суда коменданту Омска, в свою очередь, находившегося «под» Бржезовским – ред.).
К нему же Барташевский обращался за инструкциями. С его согласия мы взяли арестантов на суд и извозчиков, он же предупреждал нас держать себя настороже…[997]»
Согласно же Барташевскому, арестованных конвоировали пешком, тогда как Фомина, Раков и Зензинов заявляли, что это делалось на грузовике[998].
Заметим: редкие тогда машины имелись лишь у элитных подразделений и учреждений. И наличие в деле грузовика красноречиво бы продемонстировало степень вовлеченности в него колчаковских генералов. Однако способ передвижений барташевцев, несмотря на их разногласия по этому вопросу, следствие не стало выяснять.
В любом случае, выявленные факты вызывают еще большее недоверие к версии о самосуде вообще и военному судопроизводству «Колчакии» в частности.