Итак, распределение ролей при исполнении убийств колчаковское следствие установило сравнительно быстро. Куда более сложным стало выяснение, каким образом в это были вовлечены красильниковцы, и кто именно их вызвал «на дело». Что должно было вывести на организаторов убийства.

П. К. Драчук утверждал: соответствующее распоряжение прислать команду отдал комендант Омска: «В ночь на 23 декабря ко мне явился его ординарец и вручил пакет с требованием прислать туда семь – восемь конвоиров (по официальной версии в убийствах участвовали шесть человек – ред.) для сопровождения арестованных из тюрьмы в военно-полевой суд и обратно.

Оно было подписано дежурным адъютантом, фамилии не помню, документ этот должен находиться при моей канцелярии, и я обязуюсь представить его в Комиссию. (в делах ЧСК Висковатова он не отложился, о причинах не сообщалось – ред.)

Я послал туда шесть человек – троих офицеров и троих солдат под командой Барташевского. (несмотря на оговорки свидетелей, что реально их было семь. ЧСК Висковатова почему-то не заинтересовало, о причинах невысылки требуемого числа конвойцев, и почему выбрали именно этого офицера – ред.)

Утром 23 декабря посланные мной конвоиры вернулись в казарму около 10 часов (сами они называли 6 часов, но ЧСК не интересовалась этими разночтениями, и тем, что они делали в промежуток между 6 и 10 часами – ред.) и доложили мне, что сопровождали на суд и обратно в тюрьму арестантов и часть из них расстреляли согласно постановлению суда»[859].

Эта оговорка могла свидетельсвовать, что убийство, возможно, было оформлено юридически, но следователи не выяснили, о какой именно «части» идет речь. Относилось ли это ко всем доставленным в военно-полевой суд, или только к первой группе направленных в него.

Барташевский также указывал, что его команду вызвал комендант: «22 декабря в 4–5 часов дня отряд Красильникова получил телефонограмму Комендантского управления о командировании в распоряжение председателя военно-полевого суда команды для конвоирования арестантов. Кто ее подписал, не помню[860]».

Он уточнил, что в эту команду их назначило командование красильниковского батальона, а не они вызвались добровольцами, как он заявил первоначально. Предположим, что он поправился, желая предстать не добровольным убийцей, а «подневольным» исполнителем.

Реально же, судя по специфике дела, для него были нужны именно «охотники», и Барташевский, видимо, уже имевший в убийствах опыт и соответствующий авторитет у красильниковского руководства, и выбрал себе соответствующих подручных. Иначе его вряд ли бы назначили на выполнение столь «щепетильного» задания.

Не случайно, что другой участник расправы «младший унтер-офицер Викентий Александрович Падерин, 21 года, ротный каптенармус», заявил ЧСК Висковатова, что он вызвался на расстрел «по собственному желанию после получения телефонограммы коменданта города с вызовом в его распоряжение шести надежных людей. Кто объявил о таком вызове, не помню. Назначение ее известно не было…[861]»

Однако усомнимся в последнем, учитывая специфику миссии. Предположим, что их известили о предстоящем поручении, дабы при его исполнении не возникло «заминки».

Далее, по словам Барташевского, «Драчук или его помощник штабс-капитан Егоров назначили команду под моим начальством…[862]», далее поступившую в распоряжение коменданта Омска. Который, согласно Падерину, «нас направил в Гарнизонное собрание (в распоряжение военно-полевого суда – ред.)…[863]»

Однако на допросе комендант Омска подполковник Н.В. Бобов заявил: «Я не помню, через кого шло распоряжение о назначении караула для военно-полевого суда и кем это было сделано…[864]

Однако на его участие в данном деле была явная «зацепка»: при исполнении убийств присутствовал его адъютант прапорщик Черченко, фактически руководивший ими. Поэтому Бобову пришлось давать дополнительные объяснения и начать сливать своих начальников: «с конвоем для арестованных я дел не имел. Возможно, Черченко получил такое распоряжение от Сабельникова (начальника коменданта – ред.), инструктировавшего по таким вопросам.

Я не могу объяснить, каким образом конвой Барташевского оказался в распоряжении председателя военно-полевого суда. Если в переписке упоминается Комендантское управление и командирование конвоя в распоряжение коменданта, то, видимо, ошибочно – управления коменданта и начальника гарнизона находятся в одном помещении и, возможно, требование исходило от начальника Управления гарнизона. Если же оно сделано мной, то я могу навести справки и сообщить об этом. Если я давал означенное поручение Черченку, то, несомненно, по распоряжению Сабельникова…[865]»

Далее Бобов, пытаясь отвести от себя подозрения, продолжил «сливать» последнего: «В силу обязанностей коменданта и полученных приказаний начштаба гарнизона (в результате цепочка исполнителей четко выстраивается к Сабельникову и Бржезовскому как его начальнику – ред.) я поручил Черченко пойти в военно-полевой суд и смотреть, как в нем идет дело… я не отдавал приказа присутствовать при исполнении приговоров и последний находился там, видимо, по своему любопытству…[866]»

Комендант, видимо, обладал большим чувством юмора. Согласно его показаниям выходило, что Черченко было мало напряженной работы при подавлении восстания, и он решил провести романтическую ночь, бегая по тюрьмам и расстрелам по всему городу по сильному морозу, ожидая повторных действий красных.

Однако против Бобова оказалась третья важная улика – на другом месте расправы (над советскими подпольщиками и Девятовым с Кириенко) 23 декабря оказался другой его адъютант – поручик Фриде[867]. И присутствие на месте расстрелов сразу двоих комендантских адъютантов не может объясняться их «любопытством», что говорит не в пользу версии Бобова.

Причем, старший адъютант коменданта Главного Штаба штабс-капитан Б.Г. Четыркин подтвердил следствию Фриде и Черченко, согласно которой они, находясь на местах расправ, выполняли приказ Бобова: «от них я слышал, что им поручили отправиться за арестантами… и передать их для расстрела[868]».

И, наконец, Черченко предъявил ЧСК Висковатова машинописную записку с подписанным комендантом «паролем, без которого меня бы не пропустили в тюрьму[869]» – доказательство, что Бобов направил его туда за арестантами. На ней значилось: (следователи изучили ее лишь спустя шесть дней после предъявления – «5 июня (1919 г.):

«СЕКРЕТНО

22 декабря 1918 г.

Пароль Шадринск

23 декабря 1918 г.

Пароль Щеглов

Комендант г. Омск

Подполковник Бобов

23 декабря 1918 г.

Г. Омск»[870].

Показательно, что ЧСК не установила, кто писал пароли 22 декабря, хотя Бобов «намекал» на свое начальство. Однако он продолжил отрицать своё участие в организации расправ, хотя в итоге комендант признал свое авторство в создании записки: Черченко «говорит, что я с паролем ему передал список лиц, которых нужно было взять из тюрьмы. Его мне дал начальник штаба (гарнизона Омска Сабельников – ред.) и по его приказу был направлен в тюрьму Черченко для их доставления. Я факта получения списка от Сабельникова не помню[871]».

Причина столь противоречивых показаний Бобова (он и далее продолжит эту тактику на допросах) была вызвана тем, что из-за показаний Черченко, подтвержденных документами и свидетелями, ему также пришлось «сдавать» свое начальство – Сабельникова и Бржезовского.

Так, комендант заявил: «Я не отрицаю, что поручил Черченко отправиться в тюрьму и ожидать там конвоя, который должен был сопровождать арестованных на военно-полевой суд, но запамятовал это обстоятельство»[872].

Таким образом он признал факт своего поручения ему, но при этом его же опроверг. Это делалось сознательно – чтобы затруднить привлечение его к ответственности. При таком раскладе юридически его было труднее обвинить в силу «запамятования» коменданта с одной стороны. А с другой стороны, это снимало с него ответственность за предоставление недостоверных показаний.

При этом Бобов всё больше «намекал», что приказания по расправам исходили от Бржезовского и Сабельникова: «полномочий Черченко относительно доставления подсудимых и исполнения приговора я не давал. Возможно, он получил их от начштаба гарнизона – часто последний требовал прислать ему адъютантов. Они потом докладывали мне, зачем их требовали, но, возможно, в сутолоке событий Черченко не доложил мне об этом. О расстрелах, при которых Черченко присутствовал, он мне не докладывал. Я отрицаю, что он в моем присутствии говорил, что он их производил по моему приказанию… Сабельников мне приказал командировать в заседание суда адъютанта для удостоверения, что оно открыто и дела арестантов рассматриваются»[873].

Подобный «слив» начштаба гарнизона вызывал вопросы к его начальнику Бржезовскому. Он также не признал авторство «заказа» красильниковского конвоя, «спихивая» это на Бобова: «О командировании в распоряжение председателя военно-полевого суда конвоя отряда Красильникова я не приказывал и не знаю, кто его назначил… Распоряжения о командировании Черченко и Фриде я не делал и не знаю, кем они были командированы, но полагаю, что как комендантских адъютантов их направил комендант»[874].

Иными словами, все начальники переводили «стрелки» на своих подчиненных.

Сделать, однако, это было сложно, поскольку на ответственность Сабельникова указывали и другие фигуранты дела. Так, начальник военно-полевого суда генерал-майор Иванов фактически проговорился о роли начштаба в вызове убийц: «Кто назначил мне конвой Барташевского – не знаю. Но я приказал делопроизводителю прапорщику Ведерникову позвонить в штаб гарнизона о назначении в мое распоряжение караула из унтер-офицерской подготовительной школы. Этот караул я не хотел расходовать для конвоя (что могло объясняться боязнью повторения выступления большевиков – ред.), а когда прибыл таковой из отряда Красильникова, то поручил ему доставить арестантов…[875]»

При этом он не объясняет причин готовности передать подсудимых красильниковцам, а не будущим унтер-офицерам. Интересно, что Иванов, страдающий по его признанию отсутствием памяти из-за контузии[876], внезапно вспоминает детали вроде присылки красильниковцев, явно осуществленной Сабельниковым на его запрос через Бобова.

Заметим, что из показаний исполнителей убийств также следует, что распоряжения последнему шли от начштаба гарнизона и начальника гарнизона Бржезовского.

Однако предположим, что не они были их авторами. Согласно воинской иерархии приказания им должны были исходить от Матковского, получавшего их от Лебедева и Иванова-Ринова.

В результате показаний «снизу» и «сверху» следствие фактически «прижало» доказательствами Бобова, не годившегося на роль главной скрипки в ликвидации. И представляется сомнительным, чтобы этот второстепенный по значимости командир взял на себя ответственность за расстрел без суда «учредителей».

Что вынуждало ЧСК Висковатова основательно допросить уличаемых им Сабельникова и Бржезовского, с проведением между ними и Бобовым очной ставки.

О причинах, почему она так и не состоялась даже когда все они находились в Омске, пусть поразмыслит сам читатель.

Интересно, что показания относительно технической организации расправ Сабельниковым мало заинтересовало колчаковскую ЧСК, фактически поверившую ему на слово относительно его непричастности к убийствам. Возможно потому, что тогда пришлось бы задать неудобные вопросы и Бржезовскому, а далее по «цепочке» Матковскому и т. д.

Показательно, что следствие удовлетворили крайне лаконичные ответы последнего: «я не знаю, по чьему приказанию Барташевский находился в распоряжении председателя военно-полевого суда, и находился ли он в его распоряжении»[877].

Тем самым он фактически переадресовал вопросы Иванову, Сабельникову и Бржезовскому. И поскольку следствие избегало трогать их «по-настоящему», и не пыталось реально определить отдавшего соответствующий приказ, в результате «неофициальным козлом отпущения» становился подчинявшийся им Бобов. Хотя для установления истины напрашивалось проведение очной ставки с участием его и остальных крупных начальников, не признающих своей ответственности в произошедшем, включая Матковского.

Без этого от колчаковского следствия ускользнуло выявленное впоследствии ЧСК Политцентра. Так, на ее допросе начштаба красильниковской бригады капитан А.В. Шемякин заявил, что ее омский осназ во главе с Драчуком подчинялся Матковскому[878]. Соответственно, он как минимум должен был быть в курсе всего происходящего, включая его участие в пикантных делах вроде политических ликвидаций.