На следующий день, после глубокого и восстанавливающего сна, я испытал радостное благословение от дружелюбного Солнца, чей свет мягко согревал моё сердце. Целительное сияние, проникавшее через широкое окно, наполняло всю комнату ласковым светом. Я чувствовал себя другим. Во мне пробудились новые силы. Мне казалось, я жадно глотал радость жизни глотками. В душе моей оставалось лишь одно тенистое место: тоска по дому, привязанность к семье, оставшейся так далеко. В голову приходило множество вопросов, но чувство облегчения было так велико, что успокаивало дух, отдаляя от любых тревог.

Мне захотелось встать, насладиться картиной Природы, полной света и дуновений, но я понял, что без помощи друга-санитара мне не подняться с кровати.

Не успев опомниться от новых впечатлений, дверь открылась, и я увидел Кларенсио в сопровождении приятного незнакомца. Они поприветствовали меня, пожелав мира. Едва мой благодетель поинтересовался моим состоянием, как санитар тут же подошёл, чтобы дать нужные сведения.

Улыбаясь, Кларенсио представил меня своему спутнику. Это был брат Энрике де Луна из службы Медицинской помощи духовной колонии. Облачённый в белые одежды, он излучал безмерную доброжелательность. Энрике внимательно меня выслушал и сказал:

— Очень жаль, что вы прибыли к нам в результате самоубийства.

Пока Кларенсио сохранял спокойствие, во мне закипело странное возмущение.

Самоубийство?! Я вспомнил обвинения злобных существ из тьмы. Несмотря на всю благодарность, я не мог молчать перед таким утверждением.

— Думаю, это ошибка, — с обидой произнёс я. — Мой уход из мира произошёл не по этой причине. Я боролся за жизнь в больнице сорок дней, пытаясь победить смерть. Перенёс две серьёзные операции из-за кишечной непроходимости…

— Да, — ответил доктор с тем же непоколебимым спокойствием, — но причины этой непроходимости коренятся гораздо глубже. Возможно, вы, друг мой, не до конца это осознали. В духовном организме записана вся история деяний, совершённых вами в физическом мире.

Любезно наклонившись, он указал на определённые точки моего тела.

— Взглянем на кишечный тракт, — продолжал он. — Непроходимость возникла из-за раковых образований, а те, в свою очередь, стали следствием некоторого легкомыслия с вашей стороны в связи с сифилисом. Болезнь, возможно, не приняла бы столь тяжёлый характер, если бы ваше мышление на Земле основывалось на принципах братства и умеренности. Однако ваш образ жизни, часто раздражённый и безрадостный, привлекал разрушительные вибрации. Разве вы никогда не задумывались, что гнев — источник негативных сил? Отсутствие самообладания, невнимательность в обращении с ближними, которых вы часто необдуманно обижали, нередко приводили вас в сферу больных и низших существ. Это сильно подорвало ваше физическое здоровье.

Он внимательно смотрел на меня некоторое время, затем продолжил:

— Заметили ли вы, друг мой, что своими же действиями вы пагубно влияли на печень и с ужасающим пренебрежением забывали о своих почках — этих священных дарах Господа?

Необычное беспокойство охватило моё сердце. Доктор, словно не замечая моей встревоженности, продолжал:

— По воле Господа органы тела обладают неисчерпаемыми резервами. Однако вы, друг мой, упустили прекрасные возможности, растратив драгоценное наследие физического существования. Важную задачу, доверенную вам Старейшинами, вы свели к небрежным попыткам, так и не доведённым до конца. Весь желудочно-кишечный тракт был разрушен излишествами в питании и чрезмерным употреблением алкоголя. Сифилис пожирал ваши жизненные силы. Как видите, самоубийство не подлежит сомнению.

Я размышлял о жизненных ошибках, об упущенных возможностях. В человеческой жизни я мог носить множество масок, надевая их по обстоятельствам. Однако тогда я и предположить не мог, что от меня потребуют отчёта за, казалось бы, незначительные эпизоды. Я рассматривал человеческие ошибки с точки зрения криминологии. Каждое мелкое отступление от закона вступало бы в противоречие с явлениями природы. Но теперь передо мной предстала иная система оценки совершённых ошибок. Я не столкнулся ни с судом, ни с пытками, меня не ждали адские бездны. Вместо этого мягко улыбающиеся благодетели объясняли мне мои слабости, словно испуганному, сбившемуся с пути ребёнку, лишённому родительской заботы. Но их искреннее сочувствие ранило моё человеческое самолюбие. Возможно, если бы на их месте явились демонические фигуры с вилами в руках, я нашёл бы в себе силы признать горькое поражение. Однако великодушная доброта Кларенсио, нежная учтивость доктора, братское спокойствие санитара глубоко проникли в мой дух. Желание отстаивать свою правоту во мне угасло, ему на смену пришёл стыд. И я заплакал! Закрыв лицо ладонями, словно расстроенный и несчастный ребёнок, я зарыдал, испытывая такую душевную боль, которая, казалось, никогда не пройдёт. Спорить было невозможно. Энрике де Луна говорил неопровержимо разумно. Наконец, сдержав слёзы, я признал всю глубину своего самонадеянного легкомыслия. Ложное земное понятие о собственном достоинстве уступило место справедливости. Теперь перед моим духовным взором предстала мучительная реальность — это действительно было самоубийством. Я потерял драгоценную возможность человеческого существования. Я был не потерпевшим кораблекрушение, подобранным милосердной рукой, а тем, кто сам бросился в пучину.

Великодушный Кларенсио, сидевший рядом на кровати, по-отечески погладил меня по волосам и сказал с участием:

— О, сын мой, не терзай себя так! Я искал тебя по просьбе тех, кто любит тебя и пребывает в высших сферах. Твои слёзы достигли наших сердец. Не хочешь ли отблагодарить их, сохранив спокойствие при осознании своих ошибок? Да, твоё положение — положение неосознанного самоубийцы, но признай, что сотни существ покидают Землю ежедневно в тех же условиях. Успокойся. Используй сокровище раскаяния, сохрани благую муку совести, но помни, что горе и скорбь проблем не решают. Надейся на Господа и нашу братскую преданность. Успокой свою взволнованную душу, ведь многие из нас прошли тем же путём.

После этих великодушных слов я приник головой к его отцовской груди и долго плакал…