Следуя рекомендациям Кларенсио, я старался восстановить силы, чтобы начать новое обучение. В прежние времена я, возможно, оскорбился бы такими, казалось бы, суровыми замечаниями, но сейчас, вспоминая свои прошлые ошибки, я, напротив, чувствовал воодушевление. Телесные флюиды склоняли меня ко сну. Теперь я наконец признал: человеческий опыт ни при каких обстоятельствах не может считаться игрой. Весь смысл перевоплощения на Земле предстал передо мной во всём своём величии, которое я прежде игнорировал. Сознавая упущенные возможности, я понимал, что не заслужил гостеприимства Нашего Дома. У Кларенсио были все основания говорить со мной так откровенно.

Несколько дней я провёл в глубоких размышлениях о жизни. В глубине души меня волновало желание вновь увидеть свой земной дом, но я воздерживался от новых просьб. Благодетели Министерства Помощи были и без того слишком щедры ко мне. Они угадывали мои мысли; если до сих пор они не удовлетворили это спонтанное желание, значит, сейчас оно было неуместным. Я хранил молчание, смиряясь и погружаясь в тихую тоску. Лизиас делал всё возможное, чтобы утешить и ободрить меня, но я пребывал в состоянии необъяснимой сосредоточенности, когда человека зовёт само подсознание.

Однажды мой добрый посетитель радостно вошёл в комнату, воскликнув:

— Угадайте, кто пришёл навестить вас!

Сияющие глаза и радостное лицо Лизиаса не обманули меня.

— Моя мама! — уверенно сказал я.

С широко открытыми от счастья глазами я увидел, как мама вошла с распростёртыми объятиями.

— Сын! Сын мой! Подойди ко мне, любимый мой!

Не могу описать, что произошло тогда. Я снова почувствовал себя ребёнком, как в те времена, когда босой играл под дождём в садовом песке. Я крепко обнял её, плача от радости, переживая самые священные мгновения духовного счастья. Я снова и снова целовал её, не выпуская из объятий, пока её слёзы смешивались с моими. Не знаю, сколько мы так простояли. В конце концов именно она вывела меня из этого упоения, сказав:

— Ну, полно, сынок, не волнуйся так! Чрезмерная радость тоже вредит сердцу.

Вместо того чтобы взять мою дорогую мать на руки, как в последние дни её земной жизни, это она вытерла мои слёзы и подвела к дивану.

— Ты ещё слаб, сынок. Не трать силы напрасно.

Я сел рядом, и она бережно положила мой усталый лоб себе на колени, мягко поглаживая его, озаряя светом святых воспоминаний. Я чувствовал себя счастливейшим из людей, словно корабль моих надежд обрёл наконец спокойную гавань. Присутствие мамы наполнило сердце безграничным утешением. Эти минуты казались сном, сотканным из ткани невыразимого блаженства. Как ребёнок, замечающий каждую деталь, я рассматривал её одежду — точную копию одного из её старых домашних платьев: тёмное платье, шерстяные чулки, синюю мантилью. Я видел её голову в ореоле седых волос, морщинки на лице и тот же нежный, ясный взгляд. Дрожащими от радости руками я гладил её дорогие руки, не в силах произнести ни слова. Однако мама, оказавшаяся сильнее меня, спокойно сказала:

— Мы никогда не сможем отблагодарить Бога за столь великие милости. Отец никогда не забывает нас, сынок. Как долго длилась разлука! Но не думай, что я забыла тебя. Порой Провидение на время разделяет наши сердца, чтобы мы познали любовь божественную.

От её ласки во мне вновь открылись старые, земные раны. Ах, как трудно освободиться от груза, принесённого с Земли! Как тяжек вес несовершенств, накопленных за многие века! Как часто я слышал здравые советы Кларенсио и братские наставления Лизиаса, призывавшие меня отказаться от жалоб, — и как болезненно открылись эти раны вновь от прикосновения материнской любви! Мои слёзы радости постепенно сменились слезами тревоги, когда в памяти всплыли воспоминания о пройденном пути. Я не мог принять, что этот визит — не удовлетворение моего каприза, а драгоценный дар Божьего милосердия. Мне казалось, мама по-прежнему считает своим долгом быть хранилищем моих жалоб и печалей. На Земле матери слишком часто — лишь рабыни своих детей. Лишь немногие дети понимают их преданность и самоотверженность, пока не потеряют их. Из-за этого старого, ложного представления я вновь ступил на тропу болезненных излияний.

Мама молча слушала, не прерывая моей меланхоличной исповеди. Со слезами на глазах, время от времени крепко обнимая меня, она произнесла голосом, полным любви:

— О, мой дорогой сын! Не пренебрегай наставлениями, которые дал тебе великодушный Кларенсио. Не жалуйся. Давай вместе поблагодарим нашего небесного Отца за эту встречу. Теперь мы в совсем иной школе, где учимся быть детьми Божьими. В земной жизни я не всегда могла направлять тебя, как следовало бы. Твои слёзы возвращают меня в прошлое, в мир человеческих чувств. Что-то тянет мою душу назад. Мне хочется оправдать твои сетования, возвести тебя на трон, словно ты — лучшее создание во Вселенной, но такое отношение не соответствует новым урокам жизни. Подобное простительно в мире плоти, но здесь, сынок, прежде всего нужно помнить о Господе. Ты не единственный, кому следует исправить прошлые ошибки, и я не единственная мать, разлучённая с родными. Поэтому наша боль должна служить не слезам и ноющим ранам, а стать вратами света, которые Дух открывает нам, чтобы мы стали мудрее и человечнее. Слёзы и раны — часть благословенного процесса, расширяющего и очищающего наши самые светлые чувства.

После паузы мама продолжила:

— Если мы можем использовать эти краткие мгновения для проявления любви, зачем же тратить их на тени сожалений? Давай радоваться, сынок, и непрестанно трудиться. Перемени настроение. Меня укрепляет твоя вера в мою любовь, и я счастлива твоей трогательной нежностью, но я не могу повернуть вспять свой опыт. Давай же любить великой и священной любовью — любовью божественной!

Эти благословенные слова будто пробудили меня. Мне показалось, что сильные флюиды, исходящие от материнского сердца, оживили и мою душу. Мама смотрела на меня с восхищённой улыбкой. Она казалась мне любящей и прекрасной, как никогда прежде. Я поднялся и почтительно поцеловал её в лоб.