Далеко не все признают, что автором «Послания» был реальный человек. Так, Е. И. Модестов прямо писал: «Даниил Заточник — лицо вымышленное»: он едва ли лицо историческое и вряд ли существовал на самом деле. «Возможно, что никакого Даниила Заточника и не бывало», — вторил ему Е. Е. Голубинский.

Однако достаточных оснований для сомнения, что некий Даниил, создавший исходный текст произведения, существовал на самом деле, нет. Это, впрочем, не исключает — напротив, предполагает, — что со временем (возможно, сразу после появления первого, не дошедшего до нас оригинального «Слова») он превратился в условную фигуру. Вполне реальный Даниил со временем трансформировался в литературного персонажа и в таком качестве «прожил» несколько веков. Этот собирательный образ оказался чрезвычайно близким всем продолжателям и переделывателям автора исходного текста, превратившись едва ли не в имя нарицательное.

Кем же был реальный — а впоследствии условный — Даниил?

Скудость сведений, сообщенных о себе автором «Послания», давала простор для самых разнообразных догадок о том, кто он такой и каков был его социальный статус.

Первые исследователи произведения Даниила полагали, что он княжеский раб. К этому иногда добавляли: «сын рабыни, попавший в изгнание» (Дмитрий Власьевич Айналов, 1862–1939), «его [князя] домочадец, а не дружинник», «сын рабыни Княжеской» (Ф. И. Буслаев), «действительным рабом (отпущенным) князя или называть себя этим именем вследствие происхождения от рабыни княжеской» (Е. И. Модестов). Основанием для этого послужила неоднократно повторенная в «Молении» фраза: «я раб твой, сын рабыни твоей». От тех, кто придерживался такого мнения, ускользало, что Даниил во всех таких случаях цитирует Библию: «О, Господи! я раб Твой, я раб Твой и сын рабы Твоей» (Пс 115: 7). Эти слова, как отметил И. У. Будовниц, «не следует понимать буквально»: с их помощью автор лишь «как бы отмежевывался от спесивых вельмож, стремившихся захватить важные должности только в силу своей знатности».

Одновременно автора «Послания» — со ссылкой опять-таки на прямые упоминания Даниила — считали дворянином, домочадцем князя (Ф. И. Буслаев, И. У. Будовниц) либо членом младшей княжеской дружины (Е. И. Модестов, П. П. Миндалев). Последняя точка зрения была раскритикована И. Н. Ждановым: дружинник сосредоточился бы на отношениях князя и дружины и не стал бы писать о «других житейских вопросах: о положении чернецов, о злых женах и т. д.» — Даниил же просто беден, он «бывший слуга». Е. Е. Голубинский называл его «мудрецом и сатириком», «гением-шутом» — «печальным и потешным». Н. К. Гудзий полагал, что Даниил был боярским холопом, а Д. С. Лихачев — княжеским «милостником», который «учился у скоморохов, но сам скоморохом… не был». М. Н. Тихомиров, опираясь на многочисленные перечисления в «Послании» «производственных процессов» («варить олово», «искушать огнем золото», «олово гинеть» — уменьшается в количестве при плавке, «железо нельзя варить» и т. п.), считал, что «первый» Даниил был ремесленником.

Совершенно фантастической выглядит догадка литературоведа Василия Афанасьевича Келтуялы (1867–1942), будто автором «Послания» был молодой дворянин,

сын зажиточных родителей, очень образованный и начитанный для своего времени <…> Провинившись в чем-то пред своими родителями (вероятно, слишком отдавался чтению книг), Даниил лишился материальной поддержки с их стороны и очутился в бедственном положении. Некоторое время Даниил проводил на службе у бояр-капиталистов. Тяжесть труда и унизительное положение трудящегося у бояр вынудили Даниила покинуть службу. Ища выхода из своего положения, Даниил решился, наконец, обратиться к переяславльскому князю <…> с просьбой взять его себе на службу.

И лишь Борис Александрович Романов (1889–1957), посвятивший «Посланию» немало страниц в классической монографии «Люди и нравы древней Руси», пришел к выводу, что Даниил не имел устойчивого социального положения, называя таковое «заточничеством»:

Не только анализ содержания «Слова», но и родство его с отдельными элементами иных современных ему русских памятников привели меня к построению понятия (под условным названием) «заточничества» (ничего общего не имеющего с представлением о «заточении» куда бы то ни было).

Это положение человека, «оторвавшегося от своего общественного стандарта и перебирающего в мыслях возможный выход из создавшегося для него трудного положения».

Кстати, не вполне ясно, почему Даниил называет себя Заточником. Большинство исследователей полагает это свидетельством того, что Даниил находился в заточении или был сослан. Основанием для такого понимания прозвища автора «Послания» служит буквальное значение слова «заточити» — «изгнать, сослать; заключить под стражу». При этом часто ссылаются на известие Софийской первой летописи под 1379 годом: «Изнимаша же на той войне попа некотораго <…> и обретоша у него злых и лютых зелей мешок <…> и послаша его на заточение на Лаче озеро, идеже бе Данило заточеник», полагая, что в нем содержится прямое указание на то, что Даниил был действительно отправлен в заточение — и именно на озеро Лаче в семи километрах от города Каргополя. Однако такое толкование летописного сообщения не имеет достаточных оснований. С таким же успехом можно предположить, что его автор просто был знаком с тем вариантом «Послания», в котором встречается упоминание: «Кому Лаче озеро, а мне много плача исполнено».

Русские филологи Илья Александрович Шляпкин (1858–1918), П. П. Миндалев и Василий Михайлович Истрин (1865–1937), напротив, считали, что представление о ссылке или заточении Даниила — не что иное, как результат недоразумения. В своем «Послании» автор ничего не говорит о своем заточении или ссылке. Он жалуется только на бедность и неустроенность. Близкой точки зрения, как мы видели, придерживался Б. А. Романов.

Возможно, ключ к разгадке этого прозвища кроется в том, что Даниил чаще всего цитирует («пародирует», как считал Д. С. Лихачев) притчи Соломоновы. Соломона же в древней Руси называли Приточником (тем, кто сочиняет причти). Отсюда один шаг до Заточника. Да и сам Даниил то и дело прибегает к иносказаниям: говорит одно, а подразумевает другое. Такая догадка, однако, вовсе не исключает более традиционного понимания прозвища Даниила: скажем, как производного от «заточение» в значении «изгнание» (то есть Изгнанник).

Судя по всему, следует согласиться с Б. А. Романовым: Даниил по какой-то причине утратил свой прежний социальный статус. Он стал тем, кого на Руси называли изгоем, не имеющим крыши над головой и средств к существованию. Самой близкой современной нам аналогией является слово бомж — лицо без определенного места жительства.