– Он теряет в весе, – говорит мне женщина-педиатр. Ее зовут доктор Пол, и я не могу не задаться вопросом, не имел ли кто-нибудь из ее предков по мужской линии несчастье носить имя Пол. Пол Пол… В кабинете царит радостная атмосфера, на белых стенах изображена панорама сельской жизни: лошадь, свинка, пятнистая корова…

– Миссис Солберг, – говорит она мне, и я заставляю себя вернуться мыслями к малышу на детских весах, Феликсу, который плачет от холодного прикосновения жесткого пластикового лотка, на котором он лежит. – Он теряет в весе.

Доктор Пол спрашивает, как у меня дела с кормлением, и я лгу: отвечаю, что всё в порядке. Лучше некуда. Я ведь и раньше кормила грудью ребенка. Я уже реально профи в этом деле. И все же я никогда еще не была вдовой. Вот в этом-то и корень всех зол, вот почему Феликс плохо питается, вот почему он теряет вес. Вдовство для меня в новинку, и именно с этим у меня трудности. Хоть я не говорю об этом врачу, но мне и не нужно, потому что теперь все во всем мире знают, что я вдова, что мой муж – это тот самый человек, который слишком быстро вошел в поворот на Харви-роуд и врезался в дерево, и что он сделал это с нашей четырехлетней дочерью на заднем сиденье, и что теперь он мертв.

– Некоторая потеря веса после родов – это нормально, – говорит мне доктор Пол. – Но Феликс постоянно теряет вес с тех самых пор, как мы осматривали его в больнице. С момента рождения он похудел больше чем на четырнадцать унций. Это вызывает определенную тревогу.

В глазах у нее нет осуждения. Меня не критикуют. Доктор Пол просто обеспокоена. Она кладет руку мне на плечо и опять спрашивает, как обстоят дела с кормлением, и на сей раз я говорю все как есть.

* * *

Я категорически против придорожных мемориалов. Мне кажется, это довольно дурацкий способ почтить память любимого члена семьи, которого уже нет в живых. И все же я покупаю белый деревянный крест в местном магазине народных промыслов, а также букет цветов, бордовых и розовых, потому что он уже готов и выставлен в витрине цветочного магазина. У меня нет времени заказывать букет, мне он нужен прямо сейчас. Хотя крест и сам по себе кажется излишеством. Мы не часто ходим в церковь, хотя Мейси мы крестили, поскольку мать Ника сказала, что Мейси ждет геенна огненная, если мы этого не сделаем. С тех пор мы бываем в церкви, только когда миссис Солберг в городе, – тогда мы надеваем свои лучшие воскресные наряды и усаживаемся на жесткую скамью, делая вид, что это происходит постоянно.

Но все же я покупаю и крест, и букет цветов. Это почему-то представляется тем, что нужно сделать.

Когда я подъезжаю к месту аварии, на тонком телефонном проводе, словно канатоходец, сидит краснокрылый дрозд[16] и наблюдает за мной, крепко вцепившись в него своими узловатыми черными лапками. Его черные перья переливаются в лучах позднего утреннего солнца, на боку красуется единственное красно-желтое пятно. Он испускает громкую выразительную трель, и откуда-то издалека, из зарослей рогоза в придорожной канаве, на его зов отвечает самка, более тихой и не столь пылкой трелью, как у самца. Они переговариваются между собой, перебрасываясь своими птичьими словами, строя планы о встрече, а я стою на обочине дороги – машина припаркована всего футах в десяти от меня, Феликс внутри, стекла опущены. Солнце палит так, что я обливаюсь по'том. Самец краснокрылого дрозда слетает со своего насеста и ныряет в заросли рогоза, чтобы найти себе пару.

Жилые дома в этом районе расположены в одном из тех экологически чистых жилых комплексов с их энергосберегающим дизайном, программой централизованной утилизации органических отходов и общественным садом. Все здания здесь рядятся под фермы, слишком чистые и современные, чтобы быть настоящими фермерскими домами. На их огромных задних дворах, обнесенных заборами из остроконечного штакетника, пасутся лошади – красивые светло-гнедые и серые в яблоках лошади, которые поднимают морды из травы, чтобы проследить за мной, когда я возвращаюсь к машине и достаю из багажника свои небольшие сокровища: букет похоронных цветов, белый деревянный крест.

Я противница придорожных мемориалов, но иначе у меня не было бы причин сейчас находиться здесь, чтобы проверить верность слов Мейси – действительно ли на дороге, помимо них с Ником, была еще одна машина, из-за которой они и разбились.

Положив пока что цветы на обочину, я разгребаю ногой траву, чтобы установить крест. Люди в проезжающих мимо машинах явно удивляются, чем это я занята, но потом видят крест, цветы и все понимают. Едут уже не столь быстро, внимательней. Перед поворотом притормаживают. Остаются на своей полосе, не допуская того, чтобы шины их автомобилей пересекли двойную желтую линию. Этот придорожный памятник служит напоминанием, а также предупреждением: вот что произойдет, если ты не снизишь скорость. Ты умрешь, как умер Ник, потеряв контроль над машиной на крутом повороте и на убийственной скорости врезавшись в дерево.

Но что, если все произошло совсем не так? Что, если Мейси говорит правду и на дороге в тот злополучный день была еще одна машина? Все любили Ника. У него не было никаких врагов, в принципе не было. То, что произошло на этом отрезке шоссе, могло объясняться лишь совершеннейшим невезением – тем самым стечением обстоятельств, когда оказываешься не в том месте не в то время. Что это было – случай дорожной агрессии, пьяный за рулем?

Совершенно исключено, чтобы кто-то намеренно решил причинить вред Нику.

Кора дерева основательно выщерблена. Опускаюсь перед ним на колени и вдавливаю заостренный конец белого деревянного креста в землю. Сделать это непросто: земля пересохла и никак не поддается. Но я тоже упряма – наступаю подошвой туфли на перекладину и вдавливаю крест в землю. По шоссе слишком быстро приближается еще одна машина. Водитель замечает меня и так резко тормозит, что мелкие камешки летят через дорогу прямо к моим ногам.

Дерево это высокое, крепкое, с большим обхватом. Но все же оно всерьез ранено. Со ствола свисают ошметки коры, обнажая светлую древесину. Я провожу руками по шероховатой коре, внезапно ощутив жалость к этому дереву. Не погибнет ли оно теперь?

За деревом ничего нет – только открытые поля, поросшие травой и рогозом. Сквозь гравий обочины проклюнулись мелкие полевые цветы. Здесь только одно это дерево и никакого ограждения там, где оно должно быть. Единственное, во что тут можно врезаться, – это данное дерево. Какова вообще вероятность подобного исхода?

До домов, за которыми пасутся лошади, отсюда не меньше ста футов, и их обитатели, скорее всего, ни черта не замечали, пока не приехала «скорая», а затем и пожарные с полицией, чтобы вытащить Ника и Мейси из разбитой машины. Только тогда шум и беготня заставили их покинуть свои дома, чтобы посмотреть, из-за чего весь этот переполох. Полиция не стала утруждать себя беседами с окрестными жителями, поскольку у нее не возникло никаких вопросов, требующих что-либо прояснить. Ник превысил скорость, слишком быстро вошел в поворот и погиб.

Но что, если все произошло совсем не так? Что, если Ника убили?

Вокруг пустынно, и, хотя поблизости есть дома, мне почему-то кажется, что я тут совсем одна. Или не одна, а скорее как будто за мной кто-то наблюдает. Быстро оборачиваюсь, но за спиной у меня никого нет. Хотя не то чтобы я рассчитывала кого-то увидеть. Обвожу взглядом местность по другую сторону от Харви-роуд, чахлые деревца, бугорки травы. Но ничего не вижу. Хотя все равно не могу избавиться от ощущения, будто нахожусь в перекрестье снайперского прицела.

Здесь кто-то есть?

Был ли здесь кто-то, кто наблюдал за Ником, когда тот разбился?

По спине у меня медленно ползут мурашки, и вдруг подступает страх. Теперь я быстрее управляюсь со своими задачами. Подобно археологу, который ищет в песках древние артефакты, изучаю этот участок Харви-роуд в поисках каких-либо следов: отпечатков шин в грязи, черных следов заноса или торможения на проезжей части, искореженных остатков каких-то автомобильных деталей. Что-то подсказывает мне, что Мейси говорит правду, что на этой дороге помимо них с Ником и в самом деле была еще одна машина, из-за которой они попали в аварию.

Но никаких следов нет. Все улики давно сметены потоком машин, ежедневно проносящихся по Харви-роуд в обе стороны.

Но кое-что я знаю совершенно точно: на искореженной машине, которую оттащили от дерева, имелись повреждения только в том месте, которым она врезалась в дерево, – со стороны водителя. Если б машина Ника столкнулась с другим автомобилем, на ней остались бы следы и со стороны Мейси. И та не ограничилась бы ссадиной, которая уже зажила. Однако с Мейси все было в порядке, как и с пассажирской стороной машины.

Решаю: Мейси наверняка ошибается. И отбрасываю мысли о том, что за мной кто-то подсматривает. Я веду себя глупо; я неспособна ясно мыслить. Я позволяю своему воображению взять надо мной верх.

Ник ехал слишком быстро. И слишком быстро вошел в поворот.

Это Ник виноват в том, что он мертв.

* * *

По дороге домой звонит мой сотовый.

– Алло, – отвечаю я, прижимая телефон к уху, когда еду по шоссе в старой, захудалой части города мимо дешевых мотелей и магазинов для взрослых – зная, что в один прекрасный день любознательная Мейси ткнет в них пальчиком и спросит, что это такое и чем там торгуют.

– Это Клара Солберг? – спрашивает чистый голосок на другом конце провода, и я отвечаю, что да.

– Миссис Солберг, я звоню из офиса доктора Барроса, лечащего врача вашей матери. Вы внесены в список лиц, с которыми можно связаться в экстренных случаях, – продолжает женский голос, и у меня сразу же перехватывает дыхание.

– Всё в порядке? – спрашиваю я, представляя себе свою мать и отца с Мейси в кабинете доктора Барроса. Наверное, мама опять упала и наверняка ушиблась или же перепутала свои таблетки и приняла слишком много не тех, что надо…

– Всё в порядке, – заверяет меня женщина. – Я звоню из бухгалтерии. Просто есть вопросик по одному неоплаченному счету, – говорит она и продолжает рассказывать, как чек моего отца за его последнее посещение доктора Барроса не был принят к оплате ввиду недостатка средств на банковском счете плательщика. – Мы пытались связаться с ним, прежде чем передать этот чек на взыскание задолженности. Все-таки это целая история… Мы оставляли сообщения по домашнему телефону, но он так и не перезвонил.

Это настолько не похоже на моего отца, что я сразу же испытываю укол вины, зная, что он пренебрег своими обязанностями, чтобы озаботиться моими – составляя мне компанию, готовя мне еду, отвозя мое белье в стирку, присматривая за моими детьми, – в то время как должен заботиться о моей матери и о самом себе.

Деньги никогда не были для него проблемой. Учитывая пенсию моего отца, аренду недвижимости и все прочее, он должен получать вполне приличный доход. Пройдет еще несколько лет, прежде чем отец сможет по полной программе запустить руку в свой накопительный пенсионный счет, но он строил планы, связанные с выходом на пенсию, едва ли не с двадцатипятилетнего возраста. Он хорошо подготовился.

– Наверное, в банке что-то перепутали, – говорю я этой женщине. – На какую сумму этот счет?

Она все подробно мне объясняет и диктует реквизиты для оплаты, которые я поспешно нацарапываю на листке бумаги для заметок, пока стою у светофора и жду, когда загорится зеленый.

– Я этим займусь, – заверяю я ее и умоляюще добавляю: – Пожалуйста, не отправляйте этот чек на взыскание! Я поговорю со своим отцом.

Хотя и не стану этого делать. Вместо этого просто сама выпишу чек на офис доктора Барроса, поскольку после всего, что мой отец для меня сделал, это меньшее, что я могу сделать для него. Последнее, чего мне хочется, – это заставить его почувствовать себя глупо из-за какой-то его оплошности или поставить его в неловкое положение.

Деменция – это не заразно, напоминаю я себе, как и много раз до этого, хотя первые признаки старческого слабоумия у моей матери были совсем незначительными. Не может ли это быть тревожными звоночками – не принятые к оплате чеки, неотвеченные телефонные звонки?

Нет, говорю я себе. Мой отец просто слишком озабочен моей жизнью.

Едва только заканчиваю разговор, как телефон тут же звонит опять.

– Да, – отвечаю я, ожидая услышать тот же голос на другом конце провода – секретарши из офиса доктора Барроса, которая на сей раз звонит сообщить, что чек все-таки принят банком. Но это не она.

– Я, наверное, не вовремя? Не в очень удачный момент? – Тон в трубке извиняющийся, и я сразу же говорю, что нет, чувствуя, как сразу же смягчаюсь и расслабляюсь при звуке голоса лучшего друга Ника, Коннора. Скорбь у него в голосе столь же осязаема, как и в моем. Коннор – единственный во всем мире, кто любил Ника так же сильно, как и я, – хотя, конечно, совсем по-другому.

– Удачных моментов теперь больше не бывает, – признаюсь я, и между нами воцаряется тишина, пока Коннор не нарушает ее словами:

– Знаешь, нам вовсе не обязательно справляться со всем этим в одиночку.

И тут я вспоминаю, что говорят в таких случаях, – что горе любит компанию.

* * *

Ближе к обеду приехав домой, застаю Мейси всю в слезах. Мой отец кладет свои немощные руки ей на плечи, пытаясь утешить ее, но Мейси безутешна. Она поворачивается к нему спиной и делает два крошечных шажка в сторону от того места, где он сидит. Слезы безудержно катятся у нее из глаз по веснушчатым щечкам. Нахожу свою дочь и отца в ее спальне, комнате несколько диковатой формы, со скошенными потолками, спальне, которая вся в разных оттенках розового. Ярко-розовая, гвоздично-розовая, пунцово-розовая… На ее кровати валяется этот несчастный, жалкий плюшевый медведь с почти отгрызенным ухом. Кровать в том же виде, в каком Мейси оставила ее прошлой ночью, прежде чем забрести в мою комнату, пеняя на бессонницу, не позволяющую ей оставаться в своей постели. На стенах красуются дорогие, ручной работы картинки: принцесса в розовой пачке, жираф с розой за ухом… Старомодного вида кроватка с двумя ажурными спинками у нее узенькая, хлипкая и прогибается даже под весом моего отца; сверху она накрыта красивым балдахином из розового тюля, который скрывает чувство вины в его серьезных глазах.

Он сказал ей про Ника… При этой мысли меня переполняет гнев. Ник ему никогда не нравился – он всегда был недостаточно хорош для его любимой дочурки, а потом, спустя годы, когда появилась Мейси, и для нее тоже. Когда мы только познакомились, Ник был безработным и только лишь учился на стоматолога – весьма усердно, надо сказать. Мне он тогда показался энергичным, целеустремленным, а в придачу и трудолюбивым парнем. Однако мой отец видел лишь неуклонно растущий долг по образовательному кредиту и полное отсутствие дохода, в то время как я полностью поддерживала Ника в достижении его мечты. Когда тот решил заняться частной практикой и для оплаты аренды помещения и приобретения стоматологического оборудования мы запустили руку в мои личные сбережения – то, что я заработала фотографом на всяких пафосных мероприятиях вроде свадеб, на которых чуть ли не каждые выходные была вынуждена иметь дело с незнакомыми, а то и неприятными мне людьми, – мой отец с трудом сдерживал свое недовольство и тревогу. «Этот человек быстро опустит тебя с небес на землю», – сказал он мне о Нике больше четырех лет назад, когда мы перерезали ленточку на открытии предприятия Ника, которое, как мы тогда не сомневались, уже буквально через пару лет будет процветать, а от клиентов не будет отбоя. И вот сейчас, стоя перед ним и чувствуя, что теряю почву под ногами, я задаюсь вопросом, не был ли он тогда прав.

– Папа, – говорю я, быстро входя в комнату и втаскивая за собой Феликса вместе с его детским автомобильным креслом – хитроумным приспособлением, которое весит фунтов тридцать, не иначе. – Что здесь происходит?

Но прежде чем отец успевает ответить, Мейси отчаянно кричит, с тоской в глазах глядя на меня:

– Он умер! Умер!

Чувствую, как сердце у меня сжимается от боли, а на глаза наворачиваются слезы. У моего отца тоже покраснели глаза, хотя мне хочется обвиняюще ткнуть в него пальцем и сказать, что это его вина, это он во всем виноват. Он не имел никакого права рассказывать Мейси про Ника!

Мейси подбегает ко мне, быстро и без всякого предупреждения обхватывая меня руками за ноги, так что я теряю равновесие и чуть не падаю.

– Все нормально, – машинально бросаю я, поглаживая ее по волосам и глядя на своего отца, глаза которого нацелены на меня всего в нескольких дюймах у нее над головой. – Все будет хорошо.

Мои слова, мои движения машинальны, безжизненны, как у робота.

Ник повел бы себя совсем по-другому. Он присел бы, чтоб его глаза оказались на одном уровне с глазами Мейси, и заключил ее в свои нежные объятия; он сказал бы что-нибудь – что угодно, кроме этой бессовестной лжи. Ничего тут нет нормального. И не будет ничего хорошего. Я лгу Мейси. Я – лгунья.

– Клара… – выдавливает мой отец, пытаясь дать какие-то объяснения.

Но я поднимаю руку – я не хочу этого слышать. Он не имел права делиться этой новостью, этой информацией! Это уж мне решать! Это мой отец виноват в том, что Мейси сейчас цепляется мне за ноги и плачет!

– Вот, смотри, мамочка! – выпаливает она, отодвигаясь от моих ног, после чего просовывает свою маленькую липкую ладошку в мою трясущуюся руку и тащит меня к своему комоду – длинному белому бюро с зеркалом сверху. На комоде раскидано множество всяких вещей, и с ходу не поймешь, на что именно указывает Мейси – на трусики с мультяшными персонажами, или какую-то куклу, или игрушечный стетоскоп из детского набора «Юный доктор», или смятую бумажную салфетку. За рамку зеркала заткнуты фотки: Мейси с Ником; Мейси со мной; Мейси с моей мамой, от которой она отодвинулась на два с половиной фута, поскольку боится моей матери, как боялась бы ее и я, будь мне четыре годика; Мейси со своим дедусей – моим отцом, который сейчас, не говоря ни слова, наблюдает за происходящим.

Делаю шаг вперед, нацелившись взглядом туда, куда сейчас направлен пальчик Мейси. Она указывает на стеклянную банку, одну из моих старых банок для консервирования с завинчивающейся железной крышкой, в которой понаделано множество дырочек. Подступаю еще ближе, не понимая, зачем здесь эта банка и как она здесь оказалась.

Сквозь стекло видна веточка, срезанная с дерева. Веточка совсем тоненькая, медно-коричневого цвета. А еще листья – зеленые листья, горсть смятых листочков, как будто Мейси ухватилась за веточку и сорвала их с нее. Дно банки покрывают пучки травы – смертное ложе, на котором на спине покоится жук-светлячок, подняв все шесть своих неподвижных лапок в воздух. Его длинное продолговатое брюшко больше не светится. Он совершенно неподвижен.

– Мы совсем забыли про него! – жалобно подвывает Мейси, и из глаз у нее льются слезы. – И он умер!

Я перевожу взгляд на отца, безмолвно извиняясь перед ним. Понятия не имею, как вышло, что этот светлячок жил и умер в этой стеклянной банке в спальне у Мейси, но знаю одно: мой отец не сделал ничего плохого.

– Как к тебе в комнату попал этот жук? – спрашиваю я, но взгляд Мейси затуманивается от чувства вины, щеки заливаются краской, и она качает головой. Молчит, а я предпочитаю не выпытывать подробности. Теперь это кажется совершенно банальным – да какая разница, как это существо попало сюда? Мейси по-прежнему ничего не знает про Ника. Для нее с Ником всё в порядке. Вот и всё, что сейчас имеет значение.

– Ну бывает… – машинально отвечаю я. – Все будет хорошо.

– А когда папа вернется домой? – взывает Мейси, явно желая, чтобы кто-нибудь еще утешил ее помимо меня, и я отворачиваюсь от умоляющих глаз своей дочери и говорю:

– Скоро.

* * *

Светлячка мы торжественно предаем земле. Концом палки выкапываем в земле ямку размером два на два дюйма и сталкиваем в нее несчастное насекомое. Харриет стоит во дворе позади нас, с любопытством наблюдая за происходящим. Мой отец уже уехал, пообещав, что завтра вернется.

– Ну почему же, мамочка, почему? – вновь и вновь вопрошает Мейси, пока я все это проделываю. Оказывается, у этого жука есть имя – Отис. Я не спрашиваю, откуда оно взялось, – по правде говоря, мне без разницы. Засыпаю труп светлячка горстью земли, радуясь тому, что Мейси не видит совершенно очевидной связи между этой могилой и могилой Ника.

– Зачем ты это делаешь, мамочка? – спрашивает Мейси, пока я аккуратно разравниваю землю кончиками пальцев. Вместо ответа предлагаю ей найти камешек, который послужил бы надгробием на могиле Отиса, и Мейси опять спрашивает: «Зачем?» – но все-таки убегает на поиски камешка, не дожидаясь моего ответа, а Харриет мчится за ней по пятам.

* * *

Вечером слышу стук в дверь. На улице темно, слишком поздно для того, чтобы Мейси до сих пор была на ногах. И все же вон она, развалилась на диване перед телевизором и опять смотрит какие-то мультики для дошколят, потому что у меня просто нет сил уложить ее спать. Я сижу на кухне за своим ноутбуком и пытаюсь зайти на веб-сайт папиного банка «Чейз», чтобы получить доступ к его счетам. Размышляю о том неоплаченном счете доктора Барроса и задумываюсь, не испытывают ли мои родители каких-то финансовых затруднений, о которых мне следует знать. Всячески пытаюсь воспроизвести в памяти пароль моего отца – совершенно случайный набор букв и цифр, который почти невозможно запомнить. Пробую всего два раза, а потом сдаюсь, опасаясь того, что после слишком многих неудачных попыток аккаунт будет заблокирован и мой отец получит об этом уведомление. Я не хочу спрашивать у него пароль, опасаясь огорчить его, и все же у меня есть определенные опасения. Что, если у моего отца меньше денег, чем я думаю? Что, если у моего отца меньше денег, чем у меня?

Услышав стук, я подхожу к двери и щелкаю замком. Приоткрываю ее, выглядываю наружу и вижу Коннора, который стоит на крыльце моего дома в черной футболке и линялых винтажных джинсах. В руках у него шлем и перчатки; мотоцикл он оставил на подъездной дорожке. Коннор – мужчина невысокий, всего на пару дюймов выше меня, у него каштановые волосы и глаза того типа, от которых женщины падают в обморок. На лице у него сочувственная, вымученная улыбка, словно он одновременно и улыбается, и хмурится. На сердце у него тяжело, как и у меня, но эта полуулыбка доказывает, что он все-таки не опустил руки.

– Коннор… – говорю я.

Он входит в дом, обхватывает меня обеими руками и заключает в теплые объятия, и в этих его объятиях я закрываю глаза и прижимаюсь к нему, позволяя себе на долю секунды поверить, что я в объятиях Ника, что это руки Ника крепко держат меня.

– Клара… – произносит он.

Я знаю Коннора уже с полдюжины лет – он был приятелем Ника по стоматологическим курсам, а потом стал его сотрудником. Хотя Коннор, пусть и наемный работник, был для Ника скорее партнером, с которым он всегда советовался не только по медицинским вопросам, но и по поводу каких-то деловых расходов – вплоть до того, что подарить офисным дамам на праздники. До того как у нас появились дети, мы с Ником частенько ходили на парные свидания с Коннором и какой-нибудь девушкой, с которой он на тот момент встречался, но после рождения Мейси такой образ жизни – все эти подвальные танцклубы и тусовки в модных барах – нам больше не подходил, и Коннор так и остался бобылем. У Коннора нет собственных детей; нет у него и жены. Он вечный холостяк – при всей своей приятной внешности и обаянии, но при полном отсутствии стремления устроить свою личную жизнь. Некогда Коннор был помолвлен с девушкой, с которой познакомился в колледже – ради которой он полетел бы на Луну и вернулся обратно, как сказал мне Ник, пересказывая пьяные откровения Коннора. Они уже спланировали свадьбу, церковь, банкетный зал и все такое, а потом она вдруг передумала, в ночь своего девичника встретив другого мужчину, чем разбила Коннору сердце. Мы с Ником часто думали, что он уже никогда больше не сделает предложение никому на свете, как бы сильно ни был влюблен. Как говорится, обжегшись на молоке, дуешь на воду…

Я отстраняюсь от него и смотрю, как облачко мошки проникает внутрь через открытую входную дверь, направляясь прямиком к люстре, которая висит над нами, – хитроумному сооружению, похожему на голову Медузы Горгоны с извивающимися хромированными висюльками вместо змей. Закрываю дверь, и Коннор следует за мной на кухню, на ходу взъерошив волосы Мейси, когда мы проходим через гостиную; она так поглощена своими мультиками, что едва это замечает, хотя в уголках ее сонных губ я вижу нечто похожее на улыбку.

Освещение на кухне приглушено. Оставшаяся от ужина посуда так и свалена в кухонной раковине – остатки куриного супа из банки, разогретого в микроволновке, уже застыли в красных фаянсовых тарелках. Это лучшее, на что я сегодня была способна. Ни Мейси, ни я так и не смогли его одолеть.

– Надо было мне пораньше приехать, – говорит Коннор, покосившись на остатки еды, и голос у него вроде как немного виноватый, когда он прислоняется к кухонной раковине, засунув руки в карманы джинсов. Но я лишь отрицательно качаю головой. Меньше всего мне хочется, чтобы Коннор терзался угрызениями совести из-за, что не навестил меня раньше. Он ведь тоже скорбит.

– Это неважно, – говорю я, открывая холодильник. Снимаю с полки на дверце одну из бутылок пива, припасенных Ником, и протягиваю ее Коннору, хотя он меня об этом не просит. Лично я предпочла бы бокал вина – сейчас лишь несколько унций шардоне способны притупить мои чувства и сделать меня безразличной и оцепенелой, – но, зная о влиянии алкоголя на грудного ребенка, принимаю решение воздержаться.

– Сама не будешь? – спрашивает Коннор, и я качаю головой и говорю, что нет. Он проводит рукой по волосам, отчего несколько прядей встают дыбом. Откупоривает бутылку открывалкой и делает большой глоток.

– Ну как ты – справляешься? – спрашивает он, хотя мне и не нужно ему отвечать. Мешки у меня под глазами говорят сами за себя, равно как и сами припухшие и покрасневшие глаза – факт в том, что я ни разу не спала более двух часов подряд с того самого момента, как родился Феликс, и смерть Ника лишь усугубила ситуацию. Я больше не могу винить Феликса в недостатке сна. Теперь я виню Ника.

– У меня проблемы со сном, – признаюсь я, и Коннор говорит, что у него тоже, и только тогда я замечаю темные круги у него под глазами – такие же, как у меня. Кожа у него выглядит желтоватой; он встревожен и взвинчен. Его взгляд скользит по комнате от поверхности кухонной плиты по известковым плиткам на стенках, словно в поисках Ника, и наконец останавливается на бутылке пива у него в руке. Он избегает моего взгляда.

– Я помню тот день, когда познакомился с Ником, – говорит Коннор, отскребая этикетку со своего пива, обрывая ее клочьями, которые собираются у него в руке. Голос у него тихий, подавленный.

Он продолжает рассказывать мне о том, как они с Ником впервые встретились где-то в кампусе, направляясь в одну и ту же аудиторию. Эту историю я уже слышала, но только от Ника. На тот момент многие часы лекций, лабораторных работ и клинической практики остались у обоих позади, так что получение дипломов было уже не за горами. Они никогда раньше не общались, но тот поток был совсем небольшой, в лучшем случае человек двадцать, а Коннор к тому же положил глаз на одну девушку, брюнетку, которая оказалась напарницей Ника по лабораторной работе. Это и стало причиной того, что они познакомились и подружились. Из-за какой-то девушки.

После выпуска Коннор устроился работать в одну из наиболее известных стоматологических клиник в городе, в то время как Ник открыл собственную практику. Пару лет так все и продолжалось, пока все возрастающее недовольство Коннора своей работой в той клинике не взяло верх и он уволился, чтобы работать на Ника.

– Я даже не задумывалась, на что теперь буду жить, – признаюсь я Коннору. После смерти Ника я еще не разбирала почту, слишком напуганная тем, что меня там ждет. Конверты, которые я достаю из почтового ящика каждые два-три дня, сваливаются в кучу на полу прямо перед входной дверью. В основном это открытки с соболезнованиями и пожеланиями Нику покоиться с миром, но еще и счета. Страховая компания уже поставила меня в известность, какие больничные расходы Ника они будут оплачивать, а какие нет, прислав калькуляцию выплат. Извещение из библиотеки напоминает мне о четырнадцати детских иллюстрированных книжках, возврат которых просрочен уже на неделю, – каждая обходится мне в пять центов в день, так что с каждым днем я должна библиотеке еще семьдесят центов и все равно никак не могу собраться и вернуть эти книги. У меня просто нет на это сил. Счета, счета и еще раз счета… Каталоги товаров, которые я больше не могу купить…

Когда-то у меня имелся сберегательный счет – ничего особенного, но все-таки далеко не маленький, с кое-какой суммой, отложенной на черный день, но в итоге мы вложили все до последнего цента в практику Ника. Он сказал, что мы обязательно вернем эти деньги, и заверил меня, что оно того стоит. Если б я сказала об этом своему отцу, он отговорил бы меня, но я поверила Нику на слово и вложила все до последнего гроша. Эта практика была мечтой Ника. Ну кто откажет человеку в его мечте? Только не я, сказала змея. Или то была муха?[17] Так что я согласилась и отдала все свои деньги, чтобы Ник мог осуществить эту свою мечту, в то время как с моей собственной мечтой пришлось повременить. Своя фотостудия – вот о чем я всегда мечтала.

Даже наш дом – это настоящая черная дыра с точки зрения денег, тут постоянно приходится что-то ремонтировать. Единственное, что у меня осталось ценного, – это стоматологическая клиника.

– Я не знаю, что мне делать со всеми этими счетами, – признаюсь я Коннору. – С ипотекой. С больничными платежами. Взносами за автомобили. Сбережениями на колледж и свадьбу Мейси… Как мне теперь оплачивать медицинскую страховку? – вопрошаю я, думая о Феликсе и его профилактических осмотрах каждые два месяца, обо всех этих дорогостоящих прививках. Не дожидаясь ответа, говорю Коннору: – Я могу поискать работу, но если я буду работать, то кто будет присматривать за Мейси и Феликсом?

Понимая при этом, что о моем отце не может быть и речи. Он слишком занят уходом за моей мамой, а приходящая няня или детский садик обойдутся мне почти в пятьсот долларов в неделю.

– Эта стоматологическая практика, – говорю я Коннору, – единственное, что у меня осталось. Но стоматологическая практика – ничто без стоматолога. Без Ника все теряет смысл.

На лице у Коннора появляется выражение замешательства.

– Разве ты не знаешь? – спрашивает он, и я умоляюще уточняю:

– Знаю что?

Но он отвечает не сразу. Тремя долгими, медленными глотками допивает свое пиво, пока я жду его ответа.

– Знаю что? – повторяю я, когда Коннор ставит пустую бутылку на столешницу, а я лезу в холодильник еще за одной.

– Было несколько увольнений, – говорит он, поджав губы, как будто не хочет произносить эти слова вслух – как будто хочет подсластить их, словно разговаривает с ребенком. – Нику пришлось кое с кем расстаться.

Но я качаю головой и говорю ему, что ничего про это не знала.

– Кого? – спрашиваю я. – Когда? Почему?

– Где-то с месяц назад – может, чуть больше, – говорит он.

Сердце у меня замирает. Выскальзывает из груди, проваливается куда-то в желудок, и на миг мне кажется, что меня сейчас стошнит. Я хватаюсь за столешницу – так, что белеют пальцы. Почему Ник ничего не сказал мне об этих увольнениях? Я представляю себе ту женщину, которая работает за стойкой регистратуры, – Нэнси, с ее пристрастием к горячему какао с зефирными конфетками, и Стейси, виртуоза математики, деловитую и скрупулезную, – она отлично справляется со счетами. Они ушли? Их уволили? И как насчет той медсестры-гигиенистки – Джен?

– Финансовые проблемы, – говорит мне Коннор.

Я резко выдыхаю. Все мои страхи переполняют меня, когда я отчаянно размышляю обо всем, чего не знаю. Все счета оплачивал Ник, это он у нас занимался финансами. Я сложила с себя эти обязанности совершенно добровольно и без всяких вопросов, когда мы поженились, и с той поры и думать забыла обо всех финансовых и налоговых вопросах. Я с трудом справляюсь даже с простой арифметикой, я никогда не была сильна в цифрах. Последнее, что нам требовалось, – это чтобы я занималась оплатой счетов.

– Почему Ник не сказал мне? – гадаю я вслух, а Коннор пожимает плечами и говорит, что не знает. Он был совершенно уверен, что Ник мне все рассказал. И вот теперь, стоя в слабом свете кухонного светильника, я задаюсь вопросом: если Ник мог хранить это в секрете от меня, если он мог неделями не упоминать о финансовых проблемах, если он мог увольнять сотрудников и ни слова не говорить мне об этом, то о чем еще он мне не рассказывал? Чего еще я не знаю?

* * *

В эту ночь Мейси попросилась спать со мной. Она тихонько прокрадывается в мою спальню, когда я укладываю Феликса в колыбельку – ровно через семь с половиной минут после того, как я закутала дочь в ее собственное стеганое одеялко и натянула его ей до шеи, как это делает папа. «Лег жучок на бочок».

– Мне никак не заснуть, – говорит она мне, пересекая комнату, из которой я только недавно вымела битое стекло.

– А ты пыталась? – спрашиваю я, на что Мейси так энергично кивает своей маленькой головкой, что волосы падают ей на глаза. Она держит плюшевого мишку за одну лапу, и бедняжка висит вверх ногами. Из-за привычки Мейси жевать его он почти ослеп, один из коричневых пластиковых глаз вот-вот выпадет из своей орбиты и повиснет на тоненькой коричневой ниточке. Я откидываю простыню, радуясь тому, что рядом есть кто-то и мне не придется провести ночь в одиночестве. Мейси с радостью соглашается, бросается к кровати и запрыгивает внутрь – как раз туда, где должен лежать Ник. Она пристраивает голову на его подушку, но ее маленькое тельце неспособно заполнить пространство, где когда-то лежало его тело, где его теплые руки окутывали меня во сне, словно кокон, а его нога, перекинутая через мою, со временем становилась все тяжелее. Воздух насыщен свежим ароматом детского шампуня от «Джонсон и Джонсон» и удушающим летним зноем, который без приглашения проникает в открытое окно и вновь заставляет нас обливаться по'том.

Посреди ночи Мейси опять просыпается с криком.

– Плохой человек! – пронзительно вопит она, а затем без всякой передышки после первого отчаянного выкрика: – Плохой человек гонится за нами! – И сердце у меня начинает гулко и часто колотиться. Она плачет рядом со мной, выпрямившись в постели и вцепившись в подушку, как будто верит, что это Ник. Слезы льются у нее из глаз, как стремительные воды Ниагарского водопада, и остановить их почти столь же нереально.

Кладу свою дрожащую руку на влажную ладонь Мейси и говорю ей: «Ш-ш-ш!» – но она отталкивает меня с такой силой, что я чуть не падаю с кровати и даже хватаюсь за колыбельку Феликса, которая тоже опасно кренится на своей подставке. Феликс, разбуженный внезапным толчком, начинает плакать, и его рев, быстро перерастающий в кошачьи вопли, с легкостью перекрывает наши с Мейси крики. Мейси прячет голову под подушку, пытаясь то ли приглушить этот шум, то ли спрятаться от плохого человека, который преследует ее. Не знаю, по какой конкретно причине, хотя это не так уж и важно, поскольку мне тоже сейчас хочется целиком забраться под подушку и спрятаться под ней.

– Какой плохой человек? Что случилось? – громко спрашиваю я, стараясь перекричать вой Феликса, после чего соскальзываю с кровати и, подхватив его на руки, вынимаю из колыбельки. – Ш-ш-ш… Ш-ш-ш… – шепчу я Феликсу, стоя возле нее и пытаясь убаюкать его. – Что за плохой человек, Мейси?

– Плохой человек! – уже буквально визжит моя дочь, голос которой приглушен подушкой.

Когда глаза у меня привыкают к ночной темноте, я начинаю видеть, как ноги Мейси настойчиво пинают по кровати, прежде чем она судорожно подтягивает их к животу и накрывает простыней свое крошечное тельце. Роюсь в люльке Феликса в поисках выпавшей у него изо рта соски – в поисках чего угодно, лишь бы заглушить этот настойчивый рев. Он расстроен, напуган, а может, даже немного зол из-за того, что мы с Мейси разбудили его.

– Что за плохой человек, Мейси? Что за человек? Расскажи мне про этого человека, – лихорадочно взываю я, высвобождая руку из-под тонкой бретельки майки и прижимая Феликса к груди. Ему еще не совсем пора есть. По моим подсчетам, Феликс не должен есть еще час, однако пустышка пропала с концами и нет другого способа остановить его крик, кроме как позволить ему приникнуть к моей груди. Когда он крепко сжимает десны, моя грудь начинает протестовать. Соски потрескались, кожа пересохла, сочась какими-то кровянистыми выделениями; груди у меня твердые, воспаленные и просто невероятно закупорены. Словно вода, сдерживаемая бобровой плотиной, молоко отказывается течь в том темпе, в котором хотелось бы Феликсу, – непрерывным потоком, а не тоненькой струйкой; он лишь безрезультатно чмокает, больно захватывая соски своими твердыми деснами, отчего моя грудь трескается и кровоточит. «Как обстоят дела с кормлением?» – спросила тогда у меня доктор Пол в своем кабинете, и я солгала: «Просто прекрасно», прежде чем сказать ей, как на самом деле обстоят дела: про боль, потрескавшуюся кожу, малое количество молока. Я ожидала услышать целую лекцию о пользе грудного вскармливания, но вместо этого мне предложили выход. Есть и другие способы, сказала она мне, после чего перечислила их: молочные смеси, молокоотсос, донорское грудное молоко.

Мейси не хочет рассказывать мне про этого человека, и я хочу сказать ей, что она ошибается, потому что общалась с полицией и читала газетные статьи. Я и сама побывала на месте происшествия. Все это, похоже, подтверждает одну и ту же истину – что причиной аварии стало превышение скорости, допущенное Ником.

– Расскажи мне про этого человека, – опять прошу я, а когда не получаю ответа, прошу Мейси рассказать мне про ту машину. Она уже сообщила мне, что тот мужчина был в машине, и я представила себе, как он гонится за Ником по Харви-роуд.

– Это была красная машина? – спрашиваю я.

Мейси упорно молчит и едва заметно качает головой – нет, это была не красная машина.

– Может быть, синяя? – продолжаю я, на что она опять мотает головой.

– Это была черная машина, Мейси? Машина была черной?

На сей раз она не качает головой. Вместо ответа вдруг издает долгий протяжный крик, похожий на волчий вой на луну, выпрыгивает из кровати и несется к двери, вновь и вновь взывая к папе. Выбегает из спальни в поисках какой-нибудь другой комнаты, где она могла бы спрятаться – дверь ванной все еще снята с петель и лежит на деревянном полу, и я спотыкаюсь об нее, пытаясь поймать свою четырехлетнюю дочь, прежде чем щелчок замка разделит нас с нею. Феликс у меня на руках уже не прижимается к моей груди, а пытается втянуть в себя что подвернется – мою ночную майку, собственную руку, мои волосы… С прядью моих волос во рту он больше не может кричать.

Это была черная машина… Тот человек был в черной машине. Если то, что говорит Мейси, – это правда.

Я опускаюсь на пол перед дверью кабинета Ника и трижды прошу ее выйти.

– Пожалуйста, выходи!

Слышу, как она плачет по ту сторону деревянной филенки, и представляю себе крошечное тельце Мейси, распростертое на икатовом[18] ковре Ника, – ее слезы впитываются в уто́чные нити, морозно-серые с лимонными полосками. Или, может, она бросилась на толстый подлокотник его мягкого кресла, обняв невысокую стеганую спинку и представляя, что это Ник…

Когда она так и не выходит, направляюсь в гараж за молотком и гвоздем.

Я становлюсь настоящим профессионалом в этом деле.