Хотя Марвина переселили в другой номер, ему казалось, что генерал Принц умер именно здесь. Панорамное окно с видом на Мадрид, огромный телевизор, в котором отражался он сам, похожий на дремлющего кота, кожаное кресло кремового цвета. Сюда его привела убийца с татуировкой на голове – первое живое существо на свете, которому удалось вселить в него страх.

Марвин просидел взаперти уже целую неделю, и никто так ему и не объяснил, что его здесь ждет. Он привык к ежедневным визитам двух медсестер, приходивших каждое утро, чтобы делать ему разные медицинские тесты. У него брали кровь, крепили к телу присоски с проводами, подключали к мониторам, вводили какие-то внутривенные препараты, но ничего не объясняли.

Он подолгу валялся в постели, и огромное окно притягивало его как магнит. Временами он вставал и шел любоваться панорамным видом. Его завораживала головокружительная высота, огромные башни, похожие на ту, в которой он находился, широкий проспект с бесконечным потоком машин… Марвин не сомневался, что в этом городе их больше, чем во всей Либерии.

– Тебе нравятся красивые виды? Я тоже люблю иногда поглядеть отсюда вниз.

Кто-то заговорил с ним по-английски. Марвин оглянулся и увидел пожилого, хорошо одетого человека с неторопливыми, приятными манерами. Ему показалось, что он уже встречал этого старика, но не мог вспомнить где. Рядом с посетителем стояла все та же Кира.

– Подойди сюда, сядь со мной рядом.

Недоверчиво и смущенно Марвин подошел поближе. Незнакомец расположился в кресле, а ему указал на кожаный диван. Такой же точно диван пропитало кровью тело генерала Принца.

– Я хотел сразу с тобой повидаться, но болел и не мог прийти. С тобой тут хорошо обращались?

Неужели этот старик и есть его отец? Аркади Ортис? Ну конечно! Именно поэтому его лицо показалось ему знакомым. Марвин все еще помнил тот день, когда предложил сердце младенца своему отцу, появившемуся в окружении солдат генерала Белый Глаз. Он попытался совместить эти два образа: торговца оружием в Либерии и седого старика с пигментными пятнами на коже.

– Ты – Сипеени?

Старик расплылся в довольной улыбке.

– Давно меня так не называли. Это прозвище мне всегда нравилось, в нем чувствуется уважение. К тому же там оно означало, что меня считают своим. Имя Сипеени мне нравится больше, чем Аркади, и больше, чем то, которым я пользуюсь теперь. Иногда я думаю, что мне не нужно было возвращаться в Европу, потому что Африка мне все-таки роднее.

Марвин с трудом подавлял в себе желание наброситься на старика, понимая, что попытка прикончить его сейчас, в присутствии бритоголовой, равносильна самоубийству.

– Ты мой отец?

Аркади заулыбался и наклонился к Марвину с увлажнившимися глазами.

– Ты меня узнал? Мы несколько раз встречались в твоей родной деревне, Бополу. Я видел, как ты бегал там, как рос, но ты был очень маленький, и прошло столько лет.

Марвин порылся в воспоминаниях и, припомнив детские годы, заговорил на родном наречии – йоруба.

– Iwọ ni baba mi. Ты мой отец. Я тебя помню. Мама каждый вечер говорила о тебе.

Аркади ответил ему на том же наречии, которым владел в совершенстве.

– Я привозил вам подарки: и тебе, и ей. Обеспечивал едой, чтобы вы ни в чем не нуждались. Mo nifẹ rẹ pupọ. Я очень ее любил.

– Мама тебя обожала. Она говорила, что Шанго, дух грома и огня, прислал тебя, чтобы ты о нас заботился. Я удивлялся, почему духи переложили заботу о нас на иностранца, но все выглядело так, будто она права.

– Твоя страна была и моей страной. До Африки я не был настоящим мужчиной. И не был счастлив с тех пор, как вернулся в Испанию.

– Но ты нас предал, – сказал Марвин, и Сипеени отпрянул назад, словно уклоняясь от обвинений мулата. – Об этом мне рассказал Белый Глаз. В нашей деревне был лагерь генерала Вашингтона, и ты вел с ним дела, а потом переметнулся на другую сторону. Ты продал оружие Белому Глазу, хотя знал, что он разрушит Бополу.

– Слушай меня внимательно, сынок, – назидательно, выставив указательный палец, изрек Аркади. – В Либерии в то время творился сущий ад. Война была очень непростой. Каждый пытался выжить, как мог. Кстати, и ты тоже, Марвин. Разве ты не занимался тем же самым?

Кира стояла рядом, слушала и ничего не понимала. Она, конечно, заметила, что диалог становился напряженным, но ее приучили сохранять невозмутимый вид, не выказывать ни симпатий, ни антипатий, всегда быть начеку, готовой защищать хозяина, но ни при каких обстоятельствах не вмешиваться в разговор. Марвин молчал, и она не могла определить, что творится у него в голове. Боготворит ли он своего отца? Или ненавидит?

– С твоей матерью я познакомился вскоре после приезда в Либерию, в восемьдесят четвертом, – продолжал Аркади тихим голосом, словно действительно испытывал ностальгию по тем временам. – Я до сих пор помню ее глаза. Я хотел увезти ее в Монровию, представить своей женой, но она боялась. Если бы она не была такой робкой, то, как знать, может, сидела бы сейчас здесь и смотрела в это же окно. Она осталась в Бополу, забеременела, и родился ты. Я иногда ее навещал, но она не хотела, чтобы я с тобой общался, говорила, что жители деревни от тебя отвернутся, потому что у тебя белый отец… Мне приходилось подглядывать за тобой, смотреть на тебя тайком.

– Меня называли Фунфун и смеялись надо мной, потому что я белый.

Аркади улыбнулся. Он тоже пользовался этим прозвищем, означавшим на йоруба «белый».

– Я называл тебя так любя.

На лице Марвина отразилось сомнение. Могла ли быть хоть крупица правды в этом рассказе, столь непохожем на историю его детства? Он всегда знал, что отец его бросил. Да, он появлялся иногда с подарками, но и только. И разве мама запрещала ему с ним общаться? Неужели Марвин все это время ошибался? Он плохо помнил мать, и с годами все больше ее идеализировал. Была ли она такой робкой, как рассказывал этот старик?

– Потом произошло нападение на посольство, и я узнал, что Белый Глаз захватил Бополу. Я легко мог себе представить, что натворит там этот уголовник, но сам к его выходкам никакого отношения не имел.

– По его словам, это ты ему рассказал, где находился генерал Вашингтон. Ему пришлось уничтожить деревню.

– Лживый старикашка… Я много раз слышал эти россказни. Байки про предательство, про жестокость… Война всегда порождает слухи и легенды. Ты никогда не думал, что он мог сочинить всю эту ахинею только для того, чтобы сделать тебе больно? Когда я узнал, что Белый Глаз побывал в Бополу, я решил, что тебя убили. Твою мать сильно мучили?

– Сильно.

– Пытали?

– Ее изнасиловали. И пытали. Но убить ее заставили меня, – сказал Марвин равнодушно, как будто речь шла о незначительном эпизоде из его жизни. – Я был такой не один. Всех детей в деревне заставили убить своих родных. Нас накачивали наркотиками, делали дырки в черепе и насыпали в них кокаин, чтобы мы ничего не соображали. Нас заставляли пьянствовать, а если видели, что мы отлыниваем, избивали… Прекратить все это можно было только одним способом: исполнить приказ. Он состоял в том, чтобы убить самого любимого человека. Для меня это была она, другие убивали бабушек и дедушек, старших братьев…

– Если бы я оказался там, ты и меня бы убил…

– Да.

– И съел бы мое сердце?

– Да.

– Ты съел сердце своей матери?

Марвин молчал, но не отводил глаз. Он не хотел облекать в слова самый страшный поступок в своей жизни, но ответ был очевиден. Возможно, поэтому он выжил, возможно, материнское сердце сделало его неуязвимым.

– Однажды я тебя видел в войске генерала Белый Глаз. Я хотел забрать тебя с собой, но ты уже жил другой жизнью. Как это ни печально. Такова Либерия. Тебе было лет восемнадцать, и одному богу известно, сколько ты всего испытал и каких дел успел натворить, чтобы выжить. В этой войне мальчишка двенадцати-тринадцати лет вполне мог убить младенца, вырвать его сердце и съесть. И никого это не удивляло. Ты был уже дикарем, я тебя потерял, как потерял тебя и весь цивилизованный мир. Но много лет спустя я о тебе вспомнил и страшно захотел увидеть. Поэтому ты здесь: потому что я просил генерала Принца найти тебя и привезти в Испанию.

В дороге Марвин никому не рассказывал, что дело обстояло именно так: не он просил генерала Принца взять его с собой в путешествие, потому что не имел денег на билет. Тот сам предложил ему ехать и, несмотря на то что все остальные платили, с него платы не попросил. Потом Марвин узнал о возможности продать почку и решил, что ее отнимут и у него, но счел сделку приемлемой, если она позволит ему добраться до отца. Сейчас он был особенно близок к осуществлению своей мести, своей сокровенной мечты – убить самым мучительным, самым страшным, самым медленным способом этого человека, который обрек на смерть не только его мать, но и огромное количество либерийцев, вложив им в руки оружие для уничтожения друг друга. Однако, глядя сейчас на этого старика, он не чувствовал в душе прежней испепеляющей жажды мести.

– Но почему? Зачем ты меня сюда привез?

– Чтобы попросить у тебя прощения за то, что не был с тобой рядом. К сожалению, наша встреча будет очень недолгой. Ее даже лучше назвать прощанием, потому что я очень болен. У меня неизлечимая сердечная болезнь, мотор, знаешь ли, отказывает. По счастью, ты уже приехал и успел вовремя.

– Ты хотел сообщить мне, что умираешь? Хотел, чтобы я присутствовал при твоей смерти?

– Нет, сын. Я не умру. Я привез тебя, чтобы ты меня спас…

И тут перед Марвином мгновенно сложился жуткий пазл: все слащавые излияния, которые он только что выслушал, улетучились, обратившись сплошной омерзительной ложью, и когда их мутный флер опал, он увидел перед собой чудовище. То самое чудовище, до которого всю жизнь хотел добраться.

– Я привез тебя, чтобы ты отдал мне свое сердце. Ты подаришь мне жизнь, как я когда-то подарил жизнь тебе.

Марвина охватила непреодолимая жажда убивать. Он бросился на Аркади и не понял, почему тот даже не шелохнулся, почему его кресло не опрокинулось назад, почему они не покатились по полу. Он был способен задушить старикашку за несколько секунд. Но этого не случилось. Он сам лежал лицом вниз, обездвиженный Кирой: одним коленом она вдавила его тело в пол, вторым – пережала шею, жилистыми пальцами впилась в запястья. Как ей это удалось? Каким образом она пресекла его атаку? Заранее прочла его мысли?

Марвин пытался сопротивляться, сбросить ее с себя, но не смог пошевелить ни одним мускулом. Аркади встал и посмотрел на него с садистской улыбкой.

– Спасибо за то, что ты здесь, сынок. Спасибо от всего сердца.