Элена и Сарате привезли Гальвеса в арендованный в Фоше дом. Мириам осталась на Аламеда-дас-Фонтайньяс с Ордуньо и Рейес. Они не знали, как пройдет общение с португальской полицией, но всем было ясно, что объяснять придется многое, и Мириам не хотела бросать своих сотрудников в трудную минуту.

Элена и Сарате обработали Гальвесу рану, которая оказалась неглубокой, и купили для него обезболивающие таблетки. Сам он требовал врача и антибиотики, но таких услуг ему никто пока предоставлять не собирался. Его поселили в спальне на втором этаже. Выходивший на реку балкон запирался на ключ. Эта комната была самой дальней от соседних домов, хотя Элена заранее убедилась в том, что те пустовали. «Прекрасно, – подумала она, войдя вместе с Сарате в комнату Гальвеса и застав его в постели. – Подальше от любопытных ушей». Она пододвинула стул к кровати пленника. Сарате закрыл дверь и привалился к ней спиной. Несколько секунд все молчали. Элена не сомневалась, что Гальвес не спит, но не видела его лица, потому что тот отвернулся к стене.

– Не знаю, нужно ли вам напоминать, что в Португалии вы не имеете никакой власти.

Элена закинула ногу на ногу. Она не собиралась ему отвечать. Они с Сарате не хуже Гальвеса знали, что все происходящее в этой спальне не имеет никакого отношения к закону.

– Не будьте идиотами, не вешайте на себя еще и мою смерть.

– Интересно, каким образом можно убить покойника?

Хриплый шепот Элены заставил Гальвеса обернуться. Возможно, он не сразу понял, насколько далеко готова зайти его бывшая подчиненная. Элена загадочно улыбалась, как будто вспомнила какую-то смешную и одновременно грустную историю. За ее спиной Гальвес слышал тяжелое дыхание Сарате, который казался неясной тенью в скудно освещенном углу.

– Аурелио Гальвес погиб в авиакатастрофе недалеко от Байоны. Здесь никакого Гальвеса нет.

Произнеся эти слова, Элена впилась черными булавками зрачков в его глаза. Гальвес сидел на кровати в нескольких сантиметрах от нее. Сколько раз Рентеро говорил ему об инспекторше Бланко? Сначала – с восхищением, считая ее лучшим агентом во всем корпусе, за что и поставил во главе ОКА, а потом – со страхом, потому что обнаружил, что в ней скрывается настоящая бездна, темная страсть, позволявшая ей заходить туда, куда другие соваться не смели.

– И ты способна меня хладнокровно убить?

– Ты разве не читаешь новости, Гальвес? Алкоголичка с искалеченной психикой возглавляет горстку людей, которые уже не раз занимались самоуправством…

– Я читал, что деятельность ОКА расследуют.

– В том, что пишут об ОКА, много вранья, но попадается и правда. Это ты слил газетчикам всю информацию об Отделе?

– Не было необходимости.

– А, конечно! Взлом! Да еще Мануэла Конте: в ОКА у вас был собственный крот. А ведь вы могли покончить с нами гораздо раньше. Просто забавлялись? Как кошка с раненой птичкой? Такую вы вели игру? И, вместо того чтобы нас добить, предпочли поставить на мое место инспектора Вакеро. Это ты придумал или Рентеро?

– Рентеро не знал, что она замужем за Адольфо Рокаморой. Он ей доверял. Несмотря ни на что, Рентеро всегда был идеалистом.

– Интуиция его не подвела. Мириам не напугало то, что Рокамора ее муж. Она его арестовала. Она уничтожила «DeAr International» и всех, кто был связан с этой компанией наемников…

– Мы думали, что сможем ее контролировать, но… люди до сих пор не перестают меня удивлять.

– Потому что еще встречаются те, кто сохранил хоть каплю порядочности, верно? Ты-то свою давно растерял, а может, и отроду ей обделен.

Гальвес не смог сдержать легкой улыбки. Это так взбесило Сарате, что он шагнул вперед из своего темного угла и остановился позади Элены. Ей не нужно было видеть его лицо, чтобы представить себе стиснутые от злости челюсти. Элена разрешила Анхелю присутствовать на допросе, но знала, что, как только ответы пленника перестанут его устраивать, клокочущая в нем ярость вырвется наружу. Гальвес тоже чувствовал исходившую от Сарате угрозу и то и дело поглядывал на него поверх Элениного плеча. Трудно было сказать, какие чувства читались на его лице: страх или смирение, свойственные человеку, который знает, что рано или поздно получит то, что заслужил.

– Ты приказал этой зверюге Кире убить Рентеро.

– Я никому ничего не приказывал. Ты, Элена, уверена, что отлично меня знаешь, а сама не имеешь ни малейшего понятия о том, какую жизнь нам приходилось вести. Рентеро был мне почти что братом. Если я что-то и сделал, то только посоветовал ему не копаться в истории с моргом медицинского факультета. Но он… не знаю, может быть, он решил, что подошло время, или просто не мог больше терпеть. Он прекрасно понимал, что его ждет.

– Клан пленных не берет. Так он сказал во время нашего последнего разговора.

– Именно. Клан пленных не берет.

– В таком случае кто отдал приказ? Кто решил, что нужно убить Марьяхо? Сипеени? Ответь, Гальвес, кто этот человек?

Свет от балкона ложился на пол под углом, приближались сумерки, и в спальне постепенно становилось все темнее. Гальвеса беспокоила рана, он выглядел бледнее, чем обычно. Возможно, у него начался жар. Он пробормотал, что плохо себя чувствует, но Сарате не позволил ему увильнуть. Он подскочил к пленнику и сгреб его за грудки.

– Элена тебя ясно спросила: кто такой Сипеени? Кто такой Аркади Ортис?

– Ты в самом деле думаешь, что это очень важно?

Сарате отшвырнул Гальвеса от себя, тот упал на пол, ударился головой о тумбочку, и тонкая струйка крови потекла по его лбу.

– Как видишь, наше терпение на исходе. – Элена предпочитала делать вид, что поддерживает Сарате, хотя в душе боялась, что не сумеет его вовремя остановить. – Хватит защищать Клан. Назови нам имя, под которым Аркади Ортис скрывается сейчас. Мы знаем, что всем заправляет он, а ты и Адольфо Рокамора только выполняете его приказы.

– Адольфо слишком амбициозен. Он метил на мое место, хотел стать номером два, но ему приходилось мне подчиняться.

– Зачем тебе и дальше защищать Ортиса? Пора покончить с Кланом, Гальвес!

– Вы ничего так и не поняли. Клан ни от кого не зависит, в этом и заключается его сила.

Скрючившийся на полу между тумбочкой и кроватью, похожий на марионетку, которой кто-то оборвал нитки, Гальвес вдруг залился идиотским смехом, перешедшим в кашель.

– Вы такие же дурачки, какими были мы, когда пришли на работу в комиссариат Центрального района. Асенсио, Рентеро, Сантос и я… Мы считали, что, служа в полиции, стоим на стороне закона. А на самом деле были горсткой недоумков. У меня для вас плохие новости, ребята: никакой «стороны закона» не существует. Протрите глаза! Посмотрите вокруг! Кто богатеет на проституции? На наркотиках? Кому нужна мафия, торгующая людьми? Кто питается тысячами иммигрантов, которые приезжают в эту страну? Да вся наша чертова система! Разве вы не видите? Та самая система, на которую вы пашете! Все эти политики. Судьи. Средства массовой информации. Четыре богача, прибравшие к рукам все денежки в стране. Те, кого никто не видел и никто не выбирает ни на каких выборах. Все это Клан. Опухоль, веками составлявшая часть общества. Она так с ним срослась, что ее невозможно удалить. Объясните мне, каким образом вы собираетесь ее уничтожить? Было бы чудесно, если бы, поймав или застрелив одного человека по имени Аркади Ортис, можно было бы со всем этим покончить!

– Не волнуйся, мы разберемся.

Сарате швырнул Гальвеса на кровать.

– Эта тварь убила моего отца! Назови мне его имя! Отвечай, кто такой Аркади Ортис!

– Аркади Ортис умер! Ты гоняешься за призраком! – Отчаянный крик Гальвеса заставил Сарате оцепенеть. Это не могло быть правдой! Погоня, казавшаяся вечной после стольких лет со дня смерти отца, не могла закончиться ничем. – Аркади Ортис был тем человеком, который начал нас топить, когда мы были совсем юнцами. Тогда он работал наемником в «Испанском баскском батальоне». Все получилось случайно… мы задержали его после двойного убийства и чувствовали себя героями… смехота!..

Гальвесу пришлось перевести дух. Возможно, воспоминания молодости причиняли ему боль, потому что голос его зазвучал патетично.

– Мы позволили ему скрыться, и он уехал в Африку. Мы ничего не предприняли, хотя были свидетелями коррупции на высшем уровне и знали, что чиновники отмазали убийцу. Наше молчание стало нашим приговором. Сначала от нас требовали всяких мелочей: потерять материалы дела, что-нибудь нарушить… Потом начали требовать большего, например, обеспечивать отправку оружия в Либерию. Одновременно мы поднимались по служебной лестнице, зарабатывали деньги и даже по-своему пытались быть хорошими полицейскими, хотя на самом деле барахтались в дерьме. А сам Аркади Ортис в это время жил в Либерии и постепенно превращался в Сипеени. Он обладал таким количеством информации, что смог бы уничтожить целый политический класс, все руководство испанской полиции… и пользовался этим, чтобы жить вне закона. Так продолжалось до сентября восемьдесят четвертого года. В тот день он схлопотал пулю в затылок и был захоронен в каком-то либерийском болоте.

– Это вранье. В девяностом году Аркади Ортис стал свидетелем нападения на испанское посольство в Либерии.

– Это был уже не Ортис, неужели ты не понимаешь? – прошептал Гальвес.

– Тот, кто убил Ортиса, стал выдавать себя за него, – догадалась Элена. – Именно этот человек и превратился в Сипеени.

– Я с самого начала пытался вам это объяснить: имена не имеют значения, какой-нибудь Сипеени всегда найдется.

Сарате снова схватил Гальвеса за грудки. Теперь весь тот извилистый путь, который он проделал в поисках Сипеени, убеждая себя то в том, что убийца умер, то в том, что он жив, выглядел более понятным: просто существовало два Сипеени. И в 1992 году в Испанию приехал другой человек, который вскоре убил его отца на складе «Мирамар».

– И кто же этот нынешний Сипеени? Тот, который выстрелил в голову моему отцу? Говори, это он стрелял?

– Тебя утешит, если я скажу «да»? – В словах Гальвеса прозвучала издевка.

Сарате отшвырнул его на кровать, словно в приступе отвращения.

– Назови мне его имя! Как сейчас зовут Сипеени?

– Знаешь, в чем состоит мой самый страшный грех? Я трус. Был трусом в девяносто первом, когда твой отец пришел в бригаду, и остаюсь таковым до сих пор. Назвать тебе имя Сипеени означает вставить себе в рот пистолет и нажать на спусковой крючок. Я этого не сделаю.

Ударом кулака Сарате вбил Гальвеса в матрас. Тот схватился за нос – по всей видимости сломанный, – и его руки окрасились кровью. Стекая по пальцам, она капала на постель. Элена оттолкнула Сарате, стараясь предотвратить расправу. Портрет Клана, который Гальвес нарисовал им за несколько минут до того, ее ошеломил. Безликий монстр, состоявший из коррумпированных полицейских, вступивших в сговор с мафиози, с чиновниками, с руководителями крупных компаний, с политиками и судьями, настолько сросшийся с повседневной жизнью, что уже невозможно было отделить здоровое от больного.

– У тебя есть шанс исправиться, Гальвес. Именно это и пытался сделать Рентеро: хоть раз в жизни поступить по совести.

– Мы упустили наш шанс в девяносто первом, Элена.

Гальвес перевел налившиеся кровью глаза на Сарате. Элена упиралась рукой Анхелю в грудь, чтобы не подпустить его к кровати.

– Эухенио Сарате расследовал действия нашей бригады. Он был нашим другом, и… клянусь тебе, никто не хотел совершать непоправимого, но мы были полностью в руках этого человека. Он мог разрушить наши жизни одним щелчком пальцев.

– Вы знали, что он решил это сделать… решил его убить.

Глаза Сарате наполнились слезами ненависти и отчаяния от того, что у его отца, как и у многих других, отняли жизнь, потому что это было нужно Клану.

– С тех пор каждый из нас справлялся с угрызениями совести, как мог.

– И все вы продолжали работать на Клан: женская ферма, иммигранты, которых вы расчленяете на органы для продажи…

– Тебе же сказано: я трус.

– Ты что? Не понимаешь? Ты уже покойник! – взорвалась Элена. – Они пришли, чтобы с тобой расправиться! Как расправились с Мануэлой и Марьяхо. Как расправились бы с Сарате и со мной, если бы сумели. На площади в тебя стрелял снайпер. Сипеени уже вынес тебе смертный приговор.

– Извини, Элена. Я больше ничего не скажу.

Даже зубы у него были в крови. Он сидел на кровати, сутулый, похожий на запертого в психиатрической больнице безумца, который коротает дни в углу, в замкнутом лабиринте собственных мыслей, в том особом пространстве, которое скрыто от всех, кроме него самого.

– Куда вы увезли Марвина?

Вопрос Анхеля удивил Элену. Она впервые услышала это имя. Сарате держал его при себе и ничего не рассказал о нем Элене.

– Я не знаю никого по имени Марвин.

– Это сын Сипеени. Вы знали, что он приехал в Испанию. Его встречали на пляже, как рок-звезду. Его ждали. Что вы с ним сделали? Это ты мне точно скажешь, потому что если не скажешь, то живым отсюда не уйдешь!

– Я не знаю, кто такой Марвин, – повторил Гальвес так устало, как будто его заставляли участвовать в давно наскучившей ему беседе.

Сарате снова бросился на него и снова стукнул кулаком по лицу. Затем еще и еще.

– Куда девался Марвин, куда девался Марвин? – выкрикивал он при каждом ударе.

– Сарате, прекрати! – попыталась остановить его Элена.

– Куда девался Марвин, куда девался Марвин? – не обращая на нее внимания, долдонил Сарате.

– Ради бога, прекрати!

Элена оттащила Сарате от Гальвеса. Лицо их пленника превратилось в набухшее кровавое месиво, в котором невозможно было разглядеть даже глаза. Элена из последних сил сдерживала Сарате. Он вырывался, чтобы снова наброситься на Гальвеса, но ей все-таки удалось пресечь его попытки, хотя он все еще дергался и тянул свою монотонную, как стенания безумца, песню: «Куда девался Марвин?»