Поля были затоплены, дороги непроходимы, кругом грязь, а растворенная в воздухе пыль не только превратила город в размытое, похожее на смутное воспоминание пятно, но окрасила в серо-бурый цвет машины и дома. В этой пыльной, влажной дымке, от которой першило в горле, поблекли даже ярко-желтые, красные и зеленые вывески над дверями.

По счастливой случайности Сарате удалось нанять водителя старого внедорожника, когда-то относившегося к марке «шевроле», но теперь состоявшего из деталей еще как минимум трех других автомобилей. Водителя звали Том, и, несмотря на дьявольский акцент, он довольно сносно изъяснялся по-английски. К тому же он оказался расторопным и за те шесть часов, что Сарате провел в Монровии, успел раздобыть ему жилье и местный мобильный телефон.

Едва выйдя из самолета, Сарате почувствовал себя беззащитным ребенком, словно все, что он знал и умел в Мадриде, здесь не могло пригодиться и нужно было заново изучать, как вести себя с людьми и как ориентироваться в городе, существовавшем по своим таинственным правилам. Все тело Анхеля продолжало болеть, но обращаться в больницу он не собирался. Медики сразу сообщат куда надо, как только станет ясно, что рана у него на боку – огнестрельная. «Если хоть раз позвонишь по телефону, тебя схватят… Останешься в Испании, тебя схватят». Предостережение Мануэлы, ее стремление побыстрее исчезнуть, ее отчаянный страх помогли ему осознать масштабы Клана. Сарате не хотел бросать ее в машине, но ранение было смертельным, и помочь ей он уже не мог. С трудом передвигая одеревеневшее тело, с израненными ногами и руками, он ковылял на юг, пока не стемнело, и к тому времени добрался до окраин Сенеса. Переночевав на каменной скамейке возле пригородного ресторана, он утром снял в банке все свои деньги – их было не так уж много, около восьми тысяч евро – и купил в городской аптеке антисептики, анальгетики и бинты. С помощью всех этих средств он, как мог, обработал раны. Оставаться в городе было небезопасно: машину Мануэлы скоро обнаружат, и тогда его начнут активно искать, но куда ему деваться? Он очень хотел позвонить Элене или кому-нибудь из коллег в ОКА, но предупреждение Мануэлы звучало в голове, как мантра. К тому же он понимал, что не только подвергнет риску себя, но и поставит в сложное положение Элену. Нужно продолжать действовать в одиночку. Но как? Где?

Из разговора с Гайнором он вынес только имя – Сипеени – и место – Монровия. А еще он знал, что, как только будет идентифицирован по оставленным в разбитой машине следам, его паспорт заблокируют во всех аэропортах, поэтому действовал быстро. Из Альмерии он на автобусе доехал до Мадрида, забежал домой за документами и купил за наличные деньги билет на самолет. За шестнадцать часов, с двумя пересадками в Лиссабоне и Аккре, он благополучно добрался до Монровии.

Улица, по которой ехала машина Тома, напоминала муравейник: лавирующие мотоциклы, передвижные лотки с овощами и фруктами, мальчишки в майках европейских футбольных клубов и женщины в ярких, разноцветных платках.

Несмотря на усталость, Сарате предпочел сразу отправиться в испанское консульство. Оно находилось на Броуд-стрит, в жилом микрорайоне, напоминавшем архитектурой южные штаты США. При выходе из машины неприятно стрельнуло в боку. Рана от пули начала затягиваться, и он надеялся, что она не воспалится, потому что купить антибиотики ему не удалось.

Изнурительное, липкое пекло и повышенная влажность – если это был не его собственный жар – заставляли обливаться потом. Посольства Испании в Монровии уже не существовало, его функции передали посольству в Кот-д’Ивуаре. К счастью, в Либерии еще оставалось консульство, призванное оказывать поддержку немногим приехавшим в страну испанцам. В тот день консул находился в Абиджане, но Сарате принял секретарь, деликатно не придавший значения нездоровой бледности посетителя.

– Сипеени? Вам известно только это имя?

– Я знаю, что на йоруба оно означает «испанец». И знаю, что он работает или, по крайней мере, работал здесь в девяностом году, когда на посольство было совершено нападение.

Секретарь ответил, что из работников того периода в консульстве никого не осталось, но назвал имя одного человека:

– Хуан Альдекоа. Он служил в посольстве привратником вплоть до того памятного дня, а потом… посольство так и не открылось. Но он остался в Монровии, и, когда мы, испанцы, собираемся здесь на какой-нибудь праздник, он приходит вместе с женой. Он женился на либерийке и живет в Нью-Кру-Тауне.

Перед тем как отправиться в указанный район, Сарате решил поспать. Том предупредил его, что для туристов Нью-Кру-Таун небезопасен. Конечно, это не самый худший район, но вообще-то всем белым рекомендуют придерживаться более спокойных мест, таких как Броуд-стрит, где находилось консульство, как Конго-Таун – район университета, и Мамба-Пойнт, где располагались посольства других стран, а также найденная Томом для Сарате гостиница.

В гостинице Сарате упал на кровать, даже не открыв окно, выходившее на замкнутый внутри здания бассейн. Силуэты пальм и красное закатное небо покрывали занавески разноцветными пятнами. Сарате включил кондиционер на полную мощность. Приняв две таблетки обезболивающего, он закрыл глаза. В полусне ему виделись картины долгого бегства: орлиные крылья на бритой голове киллерши, плачущая Мануэла, генерал из овощной теплицы, его мутный глаз… Но убаюкала его, согрев своим теплом, последняя картина: вечер, он еще маленький и лежит в кровати с температурой, а рядом с ним примостился отец.

Анхель был здесь ради него.

Из-за осенних ливней река Месурадо вышла из берегов и смыла самые бедные кварталы. Илистую пустыню размечали пунктиром пластиковые бутылки, консервные банки, целлофановые пакеты и словно выросшие из грязи тряпки.

– Самое худшее, осень, уже позади, – проинформировал Том. – Зима будет сырой, но без дождей.

Внедорожник ехал по улицам с разными коммерческими лавками и ларьками; кругом сновали пестро одетые люди, на многочисленных мотоциклах седоки без шлемов и других средств защиты передвигались по большей части вдвоем и втроем. Утро еще только наступало, а в Монровии уже кипела жизнь.

Дом Альдекоа в Нью-Кру-Тауне выглядел солидно, даже роскошно на фоне всего, что творилось вокруг, хотя в Испании он казался бы заурядной, лишенной всякого обаяния деревенской постройкой. На стуле у дверей сидел белый европеец с огромным пузом. Одет он был только в короткие штаны и пил что-то похожее на домашний тростниковый ром. Бывшему привратнику испанского посольства было не меньше семидесяти лет, и его белые волосы контрастировали с загорелой кожей. Сарате предпочел представиться журналистом, готовящим репортаж о первой гражданской войне в Либерии.

– Кому сейчас охота ее вспоминать? Здесь – никому: тогда, во время первой и второй гражданских войн, казалось, что уничтожены все нормы, делающие нас людьми. Позволено было все. В результате больше двухсот тысяч убитых. И чего они достигли? Страна по-прежнему живет все в той же нищете.

Сарате слушал его не перебивая. Пока Альдекоа вспоминал записанную телевидением расправу над президентом Сэмюэлем Доу, воюющих детей и каннибальские ритуалы, сопровождавшие каждую бойню, до Сарате доносился смех резвившегося в доме ребенка. Вскоре жена Альдекоа, либерийка не старше тридцати лет, вышла из дома с девочкой на руках. Пятилетняя Дороти – так ее звали – хотела поиграть с отцом. Омраченное воспоминаниями лицо Альдекоа сразу прояснилось, и он пообещал дочери, что сходит с ней на пляж. Если бы Сарате мог так же легко отбросить прошлое! Похоронить его и просто жить сегодняшним днем, без воспоминаний, но это было не в его силах, а потому, прежде чем уйти, он перевел разговор на декабрь девяностого года, когда толпа ворвалась в посольство.

– Мы знали, что рано или поздно это произойдет. Кроме работавших у нас либерийцев в посольстве скрывались еще человек двадцать. Говорят, что ворота беснующейся толпе открыл какой-то сосед-либериец, но точно сказать не могу. Выжили только двое: Крамо и Мохаммед. Они догадались спрятаться за фальшпотолком. Остальные… Это была жуткая резня.

– А испанцы? Я знаю, что в посольстве работал сотрудник по прозвищу Сипеени.

Альдекоа снова наполнил стакан и изобразил на лице нечто вроде улыбки. Прежде чем ответить, он глотнул рома.

– В Испании до сих пор интересуются этим фантомом?

– Вы его знаете?

Девочка снова потребовала внимания отца. Сарате подавил тоскливую тревогу. Приходилось ждать, пока Альдекоа сходит с дочерью в дом. На какое-то мгновение он испугался, что хозяин воспользуется задней дверью и уйдет, лишив его возможности установить личность этого Сипеени, но тот снова появился на пороге, застегивая на ходу рубашку.

– Вы не первый, кто пришел узнать про Сипеени. Ходили слухи, что именно Сипеени вложил оружие в руки либерийцев, но кто он такой? В день нападения на посольство здесь работал один испанский чиновник. Довольно своеобразный тип: он единственный из всех жил в том же районе, что и либерийцы. После нападения мы не нашли его труп, но и о нем больше не слыхали. Через год президент дал интервью каналу «Антенна-3», уверяя, будто правительство делает все возможное, чтобы прояснить судьбу этого человека. Некоторые говорили, что он связался с герильей и разбогател на торговле оружием, но достоверно установить ничего не удалось. Хотите знать мое мнение? Аркади Ортис погиб, а тело его выбросили… скажем… в какую-нибудь лагуну.

– Аркади Ортис и есть Сипеени?

– Так говорили люди. Мне пора идти, я обещал дочке, что отведу ее на пляж.

– Вы сказали, что я не единственный, кто им интересовался. Кто еще его искал?

– Заходил такой же журналист, как вы. Где-то в начале двухтысячных. Субигарай. Сказал, что собирает свидетельства людей, видевших Аркади живым, а еще сказал, что Аркади поставлял оружие таким генералам, как Белый Глаз. Он приходил вместе с Мосесом Ка, тогда еще бойким подростком. Теперь ему уже лет сорок… Не лучшая компания.

– Где я могу найти этого Мосеса?

– Вам хочется рискнуть жизнью? Быть европейцем и шляться в районе Уэст-Пойнта значит испытывать судьбу. Африка вообще опасное место, а Уэст-Пойнт – самое поганое из всех.