Интернациональная тема (преимущественно изображение угнетенных негров и китайцев и былинно-сказочная помощь им советских детей) заслуживает краткого, но отдельного обзора.

Издавались на эту популярную тему и сравнительно безобидно-нейтральные книжки, например «Дети негры»[194], «Негритенок Ялинг»[195] или «Разноцветные ребята»[196]. Последняя состоит преимущественно из мелких фигурок с рифмованными подписями типа «китайчонок-арапчонок». Все они совершенно однотипно бегут в одном направлении, а в конце водят хоровод в сопровождении воспитательного текста, который начинается словами «требуем единогласно…», после чего идет длинный перечень требований, коим должны удовлетворять хорошие дети; перечень кончается строкою «и в носу не ковырять». В чем нельзя отказать Агнивцеву, так это в своебразном (и сравнительно беззлобном) юморе, кочующем из книжки в книжку. Так, в его книжке «Маленький черный Мурзук» (худ. С. Адливанкин) африканцы выглядят как большие дети, иногда вполне гротескные, хотя изображены они с заметной симпатией (ил. 31). Один рисунок сделан, как мне кажется, не без обоюдоострой иронии: с одной стороны, художника веселят простодушные дети природы, которые пляшут в экстазе от даровой выпивки, бус и полосатых штанов, а с другой стороны, он саркастически метит в западных капиталистов, чьи сатирические изображения в цилиндрах и полосатых штанах были общим местом в визуальном революционном дискурсе тех дней. Комический эффект здесь усилен типичным для детских книжек приемом нелепицы: на голые ноги пляшущих негров нацеплены крахмальные манжеты (непременная деталь буржуйского костюма в советских карикатурах). Картинку сопровождает такой текст:

Ил. 31. Агнивцев Н. Я. Маленький черный Мурзук.

Рис. С. Адливанкина. М.: Молодая гвардия, 1926

Вполне весело-юмористически, хотя и совершенно неполиткорректно по позднейшим меркам, выглядят негритята с книжками в книжке С. Третьякова с рисунками того же С. Адливанкина «Пашка и папашка» (см. ил. 25 и 26 на с. 130–131). Незамысловатые рифмы на «-ята» были вообще в большом ходу. Например, в «Песне МЮД’а» пелось:

Рифмам на «-ята» вторили рифмы на «-чата»:

Но еще популярнее были книги иного, более агрессивного типа. Для положительного героя советских книжек 1920‐х годов приключения в Африке, Китае и прочих небывалых странах служили возможностью утвердить свои сказочные силы почти реалистическим и классово выдержанным способом, не прибегая ни к волшебным территориям, ни к битвам с нечистой силой, отметенной за неправдоподобие.

Условно можно разделить детские книжки про Африку на две группы. В одной вполне традиционно по отношению к туземцам настроенные авторы описывают их в малопристойном карикатурном виде, что самым парадоксальным образом уживается с новыми заветами пролетарского интернационализма. В другой – расовые проблемы идентифицируются с классовыми.

К первой группе относятся книги типа «Деток-разноцветок» С. Полтавского с иллюстрациями С. Чехонина (М.: ЗиФ, 1927). Тексты там примерно такие:

Ил. 32. Полтавский С. П. Детки-разноцветки.

Рис. С. Чехонина. М.: Молодая гвардия, 1926

Иллюстрация выполнена в еще менее приличной, гротескной манере (ил. 32). Персонаж производит отталкивающее впечатление, но сусально прилизанный мальчик Ваня реагирует на плаксу-ваксу иначе:

Чехонин незамедлительно подает Ване китайца, который выглядит еще отвратительнее, чем негритенок. Потом приходит красный мальчик, и все вместе принимаются есть бананы. Классовых лозунгов при этом не выдвигается. Эти иллюстрации выполнены вне рамок строгого конструктивистского дискурса, но вместе с тем Чехонин в них далеко ушел от старых своих мирискуснических принципов. С мейерхольдовыми арапчатами 1910‐х годов, милыми и пряными, его детки-разноцветки не имеют ничего общего. Это был шаг в сторону попсового китча нэпманского толка – изображение ярмарочных уродцев-инородцев, чтобы публике было смешно.

Ил. 33. Зилов Л. Н. Май и Октябрина: Сказка.

Рис. Вл. Орлова. М.: Мосполиграф, 1924. Обложка

Революционной агитации хватает и в книге Льва Зилова «Май и Октябрина» (ил. 33). Кругосветный полет советских детей на постели («Винтом завертелась швабра». – Курсив мой. – Е. Ш.) проходит под лозунгом:

Ил. 34. Зилов Л. Н. Май и Октябрина: Сказка.

Рис. Вл. Орлова. М.: Мосполиграф, 1924. Негритянский танец

Японским детям (видимо, дабы не заржавел их самурайский дух) Май заявляет: «только шашка вам дверь прорубит / в царство свободы» (с. 33). Но наиболее интересны эпизоды в Африке. Художник В. Орлов в нескольких иллюстрациях изобразил устрашающе зверовидных негров в виде непроницаемо черных извивающихся силуэтов с нечеловеческой пластикой (ил. 34). Под одной картинкой дана восхитительная по-своему стихотворная подпись:

Черный хоровод удивительно похож на «Танец» Матисса, что, впрочем, неудивительно. Стихи же Зилова временами сильно отдают Маяковским.

Подвиги советского мальчика в буденовке предполагают его заведомое первенство в делах и суждениях перед всеми инородцами. Впрочем, в некоторых книгах того времени особо подчеркивается, что инородцами называть все эти народцы не по-советски, именовать их следует туземцами[201]. В другой книге – «Комсомольцы в дебрях Африки» – герои прямо заявляют по поводу надоевшего им туземного вождя: «Свергнем царенка и образуем Негритянскую Советскую Республику!»[202]

В уже упоминавшейся «Дзынь-Фу-Фун», книжке про голодных китайских сироток, которых берет на корабль советский матрос, детей без зазрения совести называют то косоглазыми, то более ласково – косоглазенькими:

Осмеивание «дикарей» характерно для множества книг того времени, не считая вышеупомянутых. Это и «Письма из Африки» (авт. Беюл [Заболоцкий], ил. Н. Лапшина, М.; Л.: Молодая гвардия, 1928), и «О том, как шоколад приехал в Моссельпром» и мн. др. Рассказывая стихами о процессе изготовления шоколада (жанр производственной книги), Елизавета Тараховская сообщает попутно много сведений из области этнографии и пролетарского интернационализма:

Мальчишки и мартышки собирают какао-бобы, которые отправляют в Москву, на фабрику «Красный Октябрь». Показательно, что тем, у кого черней галоши живот и браслет в носу, автор, заботящийся о шоколаде для пролетарских детишек, дает наставления:

По поводу иллюстраций можно заметить, что они вполне профессиональны и по-своему неплохи. Это цветные литографии с большими яркими плоскостями в духе Лебедева. Впрочем, Юлию Ганфу ближе, видимо, были негритята и мартышки – в их изображении чувствуется некая патерналистская симпатия. Что же касается образов пролетариев, то соответствующая иллюстрация на с. 7 изображает их в виде угловато-зверовидных манекенов с привкусом шпаны, кучками клубящейся под вывеской «Красный Октябрь».

Вообще, негритянская (или популярная китайская) тема имела двойственный подтекст. Позволяя проявлять классовую солидарность и сочувствие (см., например, книжку «Рикша из Шанхая» Николая Агнивцева[204]), она давала возможность в замаскированной форме выразить потребность в садистическом дискурсе. Как мы видели ранее, потребность эта была свойственна и детям, и взрослым. Так, деревенские дети просили библиотекаря: «Про негров дай, как над ними истязаются, англичане-то, привяжут к дереву да пополам, трах, и готово ‹…› читать такую хочу книгу, мороз дерет по шкуре»[205]. В книге «Повесть о негритенке» сладострастно-балладно перечисляются мучительства, учиненные над черными в Америке. Впрочем, негры и сами не отстают. Размером «Товарищ, я вахту не в силах стоять» эпически повествуется о классовом гневе старого негра:

Негр-душитель (в отличие от Отелло он ухватился за горло мисс, нимало ему не принадлежавшей) в соответствии с классовым темпераментом авторов полностью ими оправдан, и с большим сочувствием они повествуют, как маленький негритенок, обидевшись за старого, «белую виллу решил ‹…› поджечь»[207]. Сделав свое дело, он находит убежище на советском корабле, и советский капитан его учит:

Получив урок политграмоты, негритенок, счастливый, отбывает в СССР, и если сконтаминировать этот хеппи-энд со счастливым концом другой книжки, то мы узнаем, что

Рисунки в обеих книжках (известного В. Бехтеева и неизвестного монограммиста Л. М.) совершенно неинтересные, за исключением бойко нарисованной обложки в книге З. Валентина, изображающей негритенка с гротескными губами[210] и зубами в половину физиономии и в красном галстуке. Галстук вообще любили пририсовывать классово близким туземцам. Так, в книге М. Шкапской «Алешины галоши» один рисунок художника Альфонса Жабá изображает отменно черных голых африканцев с барабаном, красным знаменем и в пионерских галстуках. Рисунку соответствует такой стихотворный текст:

Помимо пионерских галстуков негритята могли быть уснащаемы буденовками – например, в книжке Г. Давидова «Как негритенок Джой стал юным пионером» (М.: Госиздат, 1925). Художник Николай Богораз нарисовал на обложке слоненка с преогромными ушами (и в галстуке), а рядом – в виде черного силуэта – изобразил негритенка с развевающимися ушами буденовки. Эти уши Джой получил, когда вступил в отряд юных пионеров, соблазнившись лозунгом:

Значительно более качественные в художественном отношении иллюстрации к теме классовых боев и мирового пожара на Востоке дала Вера Ермолаева в книге Я. Миллера (Н. Заболоцкого) «Восток в огне» (М.: Молодая гвардия, 1931). На развороте с текстом:

она нарисовала огромный красный шар солнца, темные дома, трубы и толпу мелких фигурок с флагами.

По-провинциальному бесхитростное и форсированное сочетание всех аспектов интернациональной темы представлено в книге «Ваня в Китае»[212]. Иллюстрации – аляповато яркие литографии – художника А. Калиниченко не имеют, строго говоря, ничего общего с конструктивистской стилистикой и интересны, пожалуй, скорее АХРРовской неаккуратной развязностью. В сюжетном отношении текст представляет собой сон пионера под Первое мая, в коем он летит в Китай. И в Китае, то есть во сне, пионер Ваня удовлетворяет сразу два своих комплекса: власти и созерцания жестокости. На одной картинке «страшный Чжан-дзо-лин, / Злой китайский властелин» весьма натуралистически рубит окровавленным мечом головы связанным компатриотам, а на другой (последней – мажорно финальной) Ваня в пионерском галстуке, полувоенном френче и в сапогах здоровается за руку с китайчатами, которые вдвое меньше его ростом. Заповеди братства и равенства, как видно, нимало не подразумевали демократической изокефалии в отношениях с трудящимися Востока[213]. Старший брат, он же юный номенклатурщик из глубинки – эта фигура для последующего десятилетия будет более характерна, нежели авангардные персонажи конструктивистского дискурса. Вожди и ответработники партийного типа в революционно-авангардную стилистику конструктивистского толка влезали довольно туго, что и сказалось в начале 1930‐х самым непосредственным образом на первоначальном проекте, потребовав его коррекции. Примечательно, что в год Великого перелома, он же год новой серьезности, в книжке про Международный детский коммунистический конгресс, он же Первый всесоюзный слет пионеров (Олег Шварц. Слет. М.; Л.: Госиздат, 1930) иллюстрациями служили не рисунки, а фотографии участников, среди которых были «негры, китайцы, немцы, англичане, американцы, шведы и ребята из многих других стран» (с. 25), а также товарищ Сталин[214].

Ил. 35. Зилов Л. Н. Май и Октябрина: Сказка.

Рис. Вл. Орлова. М.: Мосполиграф, 1924

Заложенные в 1920‐х годах основы причудливого советского интернационализма получили в детской книге специфическое, более острое и не прикрытое элементарной взрослой вежливостью или дипломатичностью преломление. Оно отозвалось в нескольких поколениях советских людей глубоко въевшимся пренебрежением к «чучмекам» и «шоколадкам» и осознанием собственной великой миссии любить, помогать, выручать и образумливать – почетной обязанности старшего брата.