Последняя большая группа книжек про авиацию наиболее идеологически нагружена. Справедливо будет сказать, что они даже не про авиацию как таковую, а про несокрушимую славу и устрашающую мощь советских воздушных сил, вообще про Красную армию и, соответственно, советский режим в целом. Изображение самолетов в таких книжках имело целью не утолить детскую любознательность и тягу к технике, а служить наглядной демонстрацией милитаристской силы государства. Количество подобных книг выросло в начале тридцатых на фоне консолидации власти в руках Сталина и экспоненциально возросло к концу десятилетия параллельно с нараставшей шпиономанией и бряцанием оружием. Одним из самых удобных сюжетов для выполнения такого социального заказа был парад[285].

Ил. 50. Фиш Г. Я. Парад.

Рис. В. Твардовского. М.: Радуга, 1930. Разворот с самолетами

В одной из таких книжек – «Парад» Геннадия Фиша – использован интересный вид сверху, со всевозможными наклонами и ракурсами (ил. 50)[286]. У художника В. Твардовского ровные ряды солдат и матросов, то падая, то вздымаясь как волна, напоминают шеренги уходящих бойцов в картине Петрова-Водкина «Смерть комиссара». В формальном отношении эти композиции почти так же примечательны, как и современные им рисунки Гальперина к «Самолету», а что касается текста, то он далек от крайностей, но все же вполне воинственный.

Даже в этой откровенно пропагандистской категории были некоторые сюжетные приемы, заимствованные из волшебных сказок. Иногда это было сознательной стратегией построения сюжета, а в других случаях возможно говорить о полуосознанной приверженности к фольклорным и мифопоэтическим тропам.

Ил. 51. Яковлев С. (Маршак С. Я.) Аэроплан.

Рис. П. Бучкина. Пг.; М.: Радуга, 1924

Для иллюстрации вышесказанного стоит начать с довольно необычной книжки Маршака «Аэроплан»[287] (1924). Стальная птица появляется в петроградском небе (ил. 51):

Иллюстрации Петра Бучкина выполнены в добротной экспрессионистской манере, передающей угрозу и полное смятение на улицах. Вполне вероятно, что за этой пугающей образностью стояли воспоминания о недавней войне и вражеских бомбежках. Но это всего лишь экспозиция для сказочного сюжета с антропоморфизацией неодушевленного объекта. Дальше следует самое интересное: добрый мальчик Антоша пожалел хоть и яростную, но одинокую стальную птицу и предложил построить для нее гнездо. Глубоко растроганный аэроплан принимает предложение, забывает про бомбежку и высиживает в новопостроенном из прутиков гнездышке целый выводок маленьких стальных аэропланетят. Можно предположить, что такая история, сочиненная вскоре после многолетней войны и в начале нэпа, выражала надежду на то, что после долгих лет отчаянной жестокости и нехватки всего, жизнь сможет повернуться к лучшему. Также история содержала (впоследствии непопулярный) посыл о том, что доброта и помощь способны исправить злоумышленников и принести мир. С концом нэпа и со сталинским «великим переломом» ситуация изменилась на противоположную. Однако фольклорная трактовка темы авиации не исчезла полностью.

Сказочная ментальность с латентно агрессивным подтекстом вполне очевидна, например, в стихотворении Лебедева-Кумача (1898–1949) «Ковер-самолет»:

Хоть это произведение официального песнопевца сталинской эры и не сочинялось целенаправленно для детей, оно было включено в хрестоматию для детского чтения в раздел «Сказки, легенды и басни», сразу за отрывками из пушкинской «Руслан и Людмила» и перед всеми прочими сказками и баснями[288]. Таким образом, педагоги-идеологи-пропагандисты считали стишок вполне пригодным для детей и достаточно сказочным – почти как у Пушкина.

После знаменитого Лебедева (Кумача) уместно вспомнить практически забытого (хоть в 1930‐х его и называли советским Ремарком) Лебеденко – малого писателя и журналиста. В 1925 году он принимал участие в пропагандистски-показательном перелете советских самолетов по маршруту Москва – Пекин, а в следующем летал из Ленинграда на Шпицберген в составе участников полярной экспедиции Умберто Нобиле. Он хотел опубликовать свою детскую книжку о полете в Пекин и принес рукопись Маршаку, главе Детотдела в Госиздате. Много лет спустя Маршак вспоминал об этом в разговоре с Лидией Чуковской (которая, кстати, одно время – до разгона – работала в этой же редакции).

Лебеденко пришел к нам с перелетом в Китай. По тем временам это было дело героическое. Он описывал подробно, как наши самолеты летели. Однако получилась всего лишь хроника – сегодня интересный день, а завтра очень скучный. Никакого нарастания, скучно. Я его спросил:

– А какой самолет был хуже всех?

Оказалось, «Латышский стрелок». Он был технически менее совершенен.

– Долетел все-таки? – спрашиваю.

– Долетел!

Почему же его не взять в центр рассказа, чтобы читатель все время беспокоился: а что «Латышский стрелок»? Догоняет? Подсознательно это у меня родилось из мысли о сказке об Иванушке-дурачке. Так иногда знание фольклора помогает работе над самыми реалистическими вещами[289].

Тем не менее книга «Как я летал в Китай» (1926) получилась не слишком захватывающая, хотя сравнение героических и устрашающих латышских стрелков с Иванушкой-дурачком выглядит забавно[290].

В книге «Победа» (М.; Л.: ОГИЗ, 1931; худ. Б. Покровский; автор текста не указан – вероятно, это Покровский же) использована агональная ситуация волшебной сказки: царь (в данном случае персидский шах) устраивает состязание – чьи самолеты лучше. При этом пригласили двух знатных соперников: Французского Капиталиста и Итальянского Фашиста. Оба выглядели весьма солидно, но внезапно над шахским дворцом появился маленький скромненький самолетик и начал выделывать всякие фигуры высшего пилотажа. «Должно быть, это американец», – подумал шах, но тут самолетик приземлился, и все вдруг увидели красные звезды на его крыльях. Это был, разумеется, советский аэроплан, который играл роль конька-горбунка – невзрачной и непритязательной темной лошадки, которая неожиданно для всех обскакала богатых и знатных жеребцов, то есть соперников-женихов. В последнем развороте (с. 14–15) в ознаменование победы огромная красная звезда, падающая с неба, бьет своими острыми лучами буржуев по носам. Победа, однако, была чисто платонической: текст не сообщает, что шах выдал советскому победителю персидскую княжну, то есть контракты на поставку самолетов.

Военное воспитание советских детей активно эксплуатировало авиационную тему. Например, в текстовках-скетчах для праздника в детском саду детишкам (предполагалось, что актерами будут малыши от четырех до семи лет) давали такой сценарий:

Слово «контакт» – здесь в значении «завести мотор» – вошло в революционный язык с ранних дней авиации и продержалось в октябрятско-пионерско-комсомольском словаре около двух поколений.

Сюжет советской военно-воздушной угрозы капиталистическому миру был четко артикулирован в детских книжках. Так, в занятной книжке «Воздушные корабли» Сергея Вазы[292] с линогравюрами Д. Буланова, примитивно-примитивистские иллюстрации в три краски сочетались с типологически сходными им стихами задорно-красноармейского содержания (книга, кстати, была издана в военном издательстве «Красная звезда»), напоминающими плакаты Маяковского и Лебедева в Окнах РОСТА:

Или:

Ил. 52. Берлянт М. Л., Биргер Д. Боевая тревога.

Рис. Б. Крюкова. Киев: Культура, 1930. Обложка

Говоря о Маяковском, можно вспомнить, что помимо «Летающего пролетария» он затрагивал тему авиации еще в нескольких детских книгах. В одной из наиболее известных он объяснял, почему быть пилотом – хорошо:

Впрочем, здесь Маяковский рисует не гимн авиации, а гиперболическую летательную утопию, предел которой – звезды. Он легко увлекался. А преобладающим в книгах этой группы было военное устрашение. И это было не просто о победах и всемогуществе советских летчиков – тема готовности к будущей войне в воздухе и обороне против вражеских аэропланов занимала свое место в авиабиблиотечке для младших школьников. Показательной в этом отношении является книга «Боевая тревога» (ил. 52) двух малоизвестных киевских сочинителей[295]. Картинки в ней живо изображают вражеские воздушные налеты и слаженные действия сил гражданской обороны (особенно впечатляет оборона от ядовитых газов).

Эти строки сейчас выглядят едва ли не пародийными – особенно в конце («Берите его силой»), где предвосхищается ситуация учений по гражданской обороне в «Золотом теленке», когда Остап, нечаянно оказавшись в гуще противогазных харь во время имитации воздушного налета, был насильно уложен на носилки и перевязан. Роман Ильфа и Петрова был напечатан год спустя; возможно московский дуэт использовал сюжетную находку дуэта киевского. Так или иначе, текст «Боевой тревоги» был оживлен качественными, умеренно модернистскими иллюстрациями Бориса Ермоленко (1902–?), который нарисовал множество мелких и пугающе безлицых фигурок[296].

Ил. 53. Фиш Г. Я. Парад.

Рис. В. Твардовского. М.: Радуга, 1930. Обложка

Репрезентация военных парадов как демонстрация воинской мощи набирала обороты в 1930‐х годах (ил. 53). В начале этого десятилетия в книгах бывала еще атмосфера радостного праздника – с флажками в детских руках, ярким солнышком и маленькими, почти игрушечными самолетиками, выделывавшими фигуры высшего пилотажа в ясном небе. Можно назвать уже упоминавшийся «Парад» Г. Фиша (1930), «Весенний марш» Э. Эмден (1931), «Парад Красной Армии» Дейнеки (1931) или «Октябрьский парад» С. Болотина (1932). Во всех этих книгах художники рисовали широкие панорамы с Красной площадью и марширующими по ней полками в виде сверху – с точки зрения пилота из кабины самолета. Часто в таких композициях бывали маленькие самолетики – внизу или на одном уровне с летчиком-зрителем. Возвышенная точка зрения давалась не просто для того, чтобы разглядывать с высоты широкие просторы и преисполняться гордостью за величие Родины, но и для того, чтобы чувствовать себя эмоционально приподнятым и летающим в небесах с летчиками. Например, В. Твардовский в книжке «Парад» Фиша имитировал вид из самолета, совершающего всякие бочки и пируэты, показывая землю в виде вздыбленных плоскостей под разными углами. Ровные ряды его солдат, марширующих на параде за горизонт, напоминают концепцию сферического пространства в визуальной теории Петрова-Водкина.

В следующие три-четыре года эти примеры модернистской эстетики в детской книге были практически забыты. Книги стали не просто про парады, но и помпезно парадны сами по себе. В них появились новые персонажи:

Этот устрашающий образ Большого Брата (в конкретной исторической инкарнации Отца Народов), улыбающегося с высоты, относится к огромным портретам, которые во время парадов и прочих массовых торжеств волокли самолеты или дирижабли. Вполне естественно, что никто не мог летать выше товарища Сталина, поэтому все виды с высоты, из окна самолета практически исчезли. Вместо этого с середины тридцатых художники стали предлагать точку зрения снизу, задрав голову вверх. Теперь дети могли видеть в своих книжках огромные и тяжелые самолеты, угрожающе низко нависшие прямо над их головами. Хорошие примеры – рисунки Петра Кирпичева (1904–1995) в уже упоминавшейся книге «Военный парад» Михалкова и его же «Обороне» (1937).

Ил. 54. Стучинская И. Д. Крылья Советов. Обложка, монтаж и акцентировка текста П. Суворова. Изд. 2-е. М.; Л.: ГИЗ, 1930. Обложка

Можно также выделить небольшую группу книжек, которую обозначим как «парад одного самолета» – это пропагандистские полеты в другие страны. Главным резоном для таких полетов была особая советская гордость, смешанная с похвальбой, хотя угрожающий элемент никуда не делся. Обсуждавшаяся ранее книжка «Победа» примыкает к этой подгруппе. Одной же из наиболее впечатляющих была книга Иды Стучинской «Крылья Советов» (1930, ил. 54)[298]. Ее издавали несколько раз в последующие годы и перевели на украинский. Это была история первого (и последнего) пропагандистского полета в Европу пассажирского авиалайнера АНТ-9, названного «Крылья Советов». Но еще до полета этот самолет, рассчитанный на двух пилотов и девять пассажиров, был выставлен на Красной площади на Первое мая 1929 года – и таким образом принял участие в первомайском параде. Его европейский тур был организован по приказу советского правительства и начался 10 июля 1929‐го. Перелеты заняли почти месяц (и 53 часа в воздухе); за это время самолет покрыл расстояние Москва – Берлин – Париж – Рим – Марсель – Невер – Лондон – Париж – Берлин – Варшава – Москва. Среди пассажиров были конструктор самолета А. Архангельский, председатель Осоавиахима В. Зарзар (1899–1933) и ведущие журналисты и карикатуристы братья Михаил Кольцов (1898–1940; уничтоженный Сталиным) и Борис Ефимов (1900–2008; любимый Сталиным). Они сделали множество фотографий, что позже позволило этой детской книге выйти со снимками, а не рисунками, и выпускали в полете газету: своего рода репортаж-инстаграм в реальном времени. Книга Стучинской сильно зависела от этих фотографий и репортажей. Она заканчивается фразой: «Теперь англичане, немцы и французы знают, какие самолеты имеет СССР. Нелегко им будет выиграть войну против Советского государства».

В ходе последующих лет жанр фотодокументальных книг о рекордных полетах станет популярным. Лишь в одном 1937 году было издано три книги о полете советских летчиков через Северный полюс в Америку (18–20 июня 1937). С тех пор пилотов и начали называть сталинскими соколами – и это стало названием одной из книг (ил. 55 и 56)[299]. Вполне естественно, что фотографии в этих книгах показывали Первого Пилота, товарища Сталина, лично инструктирующего и встречающего героев. Согласно легенде, он сам говорил летчикам, каким маршрутом лететь, – и поэтому фюзеляж их воздушного судна был украшен крупной красной надписью: «Сталинский маршрут».

Ил. 55 и 56. Галин Б., Горбатов Б., Кассиль Л. Сталинские соколы. М.: Детиздат, 1937. Обложка; Сталин и Чкалов, фото