Холод, холод, рваный сон, синтетическая прохлада аэровокзала – и вот она, долгожданная влажная жара. Воздух будто состоял из воды. Казалось, легкие, этот атавизм горожанина, получающего кислород через wi-fi, расправились будто впервые, как у новорожденного младенца. Глубокий вдох – и тело наполнилось особенным духом Азии с ее кассиями и плюмериями, йодистыми ветрами и дурианами.
Мы прилетели во Вьетнам пережить неприветливую московскую зиму и найти равновесие. Пройти сход-развал. Как-то, знаете, в последнее время расбалансировались. Расшатались. Мы – это я, Андрей и наши дети, Герман и Майя. Будем бесноваться в волнах, рассекать на байках, наблюдать восходы в позе лотоса и лопать морепродукты. Впрочем, как можно называть все эти хитиновые загогулины креветок, пупырчатые осьминожьи лапы, гладкие клешни и тревожные усы омаров и прочих ракообразных морепродуктами? Продукты – это то, что лежит на полках в ближайшем сельпо. Морские гады – куда более удачное название, но не совсем понятно, почему гады? Можно ли назвать человека гадом земным?
Я – писатель и люблю слова. Любое слово, если его произнести много раз, становится странным и чужим, будто иностранным. Гад, гад, гад. Чувствуете? Оно теряет свой смысл, становясь набором звуков. Как вьетнамский язык. Колонизаторы усмирили витиеватые иероглифы, заковав их в латиницу. Практически все на вьетнамском звучит как NGA. Майе восемь месяцев, и мне кажется, что она вполне сносно лопочет на местном языке: уонь, ляо, нга, нга, нга.
Герману – шесть. Он находится в таком возрасте, когда дети еще подкупают пушистой ласковостью, но чуть что – уже грозят уйти из дома.
А нам с Андреем на двоих восемьдесят.
Во Вьетнаме я намереваюсь дописать книгу. Согласитесь, писать книги приятнее, когда находишься в равновесии. Азия – это острие вращающейся юлы. Точка, которая держит мир. Даже солнце тут встает и уходит освещать другие бока земного шара ровно в шесть. Непостижимые константа и симметрия.
Зарабатываю я, конечно, другим. Я, стыдно признаться, пиарщик. Беру жадных до славы клиентов, раздуваю их скромные таланты до космических масштабов, организовываю публикации в прессе и эфиры на радио и телевидении.
«Просираю писательский дар», – как утверждает Андрей.
Но жизнь большинства людей настолько ничтожна, что они готовы хорошо платить за то, чтобы упаковать ее в нарядную обертку. Например, у одного клиента, респектабельного и неглупого человека, есть пассия – миловидная, но бездарная шлюшка. Хозяину, конечно, обидно, что его зазноба такая бессмысленная. И я веду от ее имени скандальный блог. Пристраиваю на ток-шоу, где наша краля гарцует «экспертом» – выпучивает губы в микрофон и несет инфернальную ахинею, которая, впрочем, тонет в криках дерущихся алкоголиков. Клиент бомбит приятелей ссылками на холиварные опусы и эфиры. Приятели завидуют и раскланиваются на тусовках. Кроме владельца губастой блогерши, я поднимаю самооценку директору крупной ретейл-компании, учредившей «международный социокультурный проект «Пестушки мира[2]», психиатру, открывшему в себе экстрасенсорные способности, паре психологов без образования, но с армией подписчиков в социальных сетях и прочим перверзным нарциссам.
Но, пожалуй, пора завершать эти тягомотные рассуждения – современному читателю наплевать, что там творится в неординарной душе автора и что он думает о креветках. Современному читателю подавай захватывающую историю, в которой начало обязано цеплять, герой – пройти путь и измениться, а финал оказаться неожиданным, как дефолт. Поэтому приступаю к действию, пока вы не захлопнули, томясь от скуки, мою книжонку.
Такси с мяукающим вьетнамцем за рулем привезло нас в пригород Нячанга и остановилось у нескромной белой виллы. Над входом, оформленным с азиатской роскошью, царила вылепленная из гипса фигура беременной женщины с обнаженной грудью и огромным животом. Странный барельеф. То ли буддийское божество, то ли плод эротических фантазий архитектора. Мы вытащили чемоданы и ноющих детей из машины и поскакали к дому по горячим от солнца плиткам, рассыпанным по стриженому газону. Тени пальм трепетали на выжженной траве, как пальцы пианиста. Зеленые горы отдыхали в прозрачной дымке. Нагая беременная посматривала на нас осуждающе. Возможно, ей не нравилось, что нарядный дом отдали на растерзание всяким проходимцам. Подозреваю, что сдать в аренду такую громадину оказалось делом непростым. Поэтому виллу перекроили под апартаменты, пристроив боковую лестницу. На первом этаже располагалось кафе – владелец здания явно решил выжать из недвижимости все соки. Кафешку открыл армейский друг Андрея, которого все называли дядя Миша. Он переселился во Вьетнам со всей семьей года три назад. Это он предложил нам остановиться на вилле. Детям посулил гекконов и жаб – они жили в прохладном саду. Нам – пятнадцатипроцентную скидку в заведении. Звучало заманчиво, и мы согласились.
– Вы молодцы, что приехали, – дядя Миша одобрительно похлопывал нас по белым плечам. – Детям тут хорошо. Море, воздух, витамин D.
– Вы правда приехали из России? – восхищенно спросил сын дяди Миши Сёма. – В России круто, там снег!
– Скучает по снегу, – признался дядя Миша. – Дети неблагодарные. Совершенно не ценят то, что мы для них делаем.
Сёма с Германом убежали смотреть гекконов. Андрея атаковала хаускипер, вьетнамка, которой на вид было лет сорок, но в реальности могло оказаться как двадцать, так и семьдесят. Как почти всех вьетнамцев, ее звали Нга. На чудовищном английском Нга предупредила, что уборка апартаментов – по четвергам, а воду для кулера нужно заказывать во вторник. Мы с Майечкой решили совершить ознакомительный тур по дому. Внутреннее убранство дворца также отличалось помпезностью, переходящей в кич. Монументальные колонны венчали витиеватые пилястры, колониальная лестница скалилась золотыми перилами. Под ногами стелился прохладный каррарский мрамор. В самом центре холла блестел небольшой бассейн, который облепили странные непропорциональные человечьи фигуры. Анатомическая точность – определенно не конек вьетнамских скульпторов. Майечка протянула к уродцам пухлые ручки. Я задрала голову и увидела его.
Огромного красного дьявола, чем-то напоминающего королевского лобстера. Он раскорячился под потолком и тянул ко мне свои лапы-клешни. Лицо демона застыло в традиционной буддийской улыбке, а хвост его служил основанием богатой хрустальной люстры. Черт казался скорее нелепым, нежели зловещим.
– А фигуры эти – узнали, это же смертные грехи! – В холл ворвался сначала голос дяди Миши, а затем и он сам. – Все семь штук, или сколько их там. Вот, считайте!
Один, два, три… Семь корявых золотых скульптур обрели наконец смысл. Чревоугодие манило окороком и виноградной лозой, пьянство протягивало сосуд с вином, похоть бесстыдно раздвигала ноги, надменно и свысока смотрела гордыня. Дьявол-краб звучал объединяющим компанию аккордом.
– И кто же криэйтор всей этой чертовщины? – поинтересовался подошедший муж. В руках он держал стакан с велкам-дринком – вьетнамским ромом, в котором таяли айсберги льда.
– Мистел Сун! – почему-то обрадовался дядя Миша. – Сумасшедший вьетнамец, повернутый на библейской теме. Вы знаете, как называется эта вилла? Сейчас я вам покажу!
Дядя Миша вытащил нас на улицу и изящным жестом махнул в сторону крыши. Над строгой беременной, на которую уже опустилась густая азиатская тьма, розовым неоном мигала надпись: PALACE OF REVELATION.
– Ну как, впечатляет? – спросил Мишка, сомкнув жилистые пальцы в замок и положив на него подбородок. – А вот, смотрите, есть и на русском. – Название опоясывало дом сплошной лентой, как лишай, меняя языки.
ملاعلا ةياهن رص ق
το παλάτι της
αποκάλυψης
רעד ןופ סאַלאַפּ
עספּילאַקאָפּאַ
Istana Wahyu
Palacio del Apocalipsis
Cung điện của sự Khải huyền
И наконец: ДВОРЕЦ АПОКАЛИПСИСА.
Я была счастлива. Безумный дворец, полный бесовщины, – находка для писателя. В таком апокалиптическом местечке с героями непременно должны случиться невероятные вещи! Дядя Миша шепотом предупредил, что весь замок занят русскими с детьми.
– Детям тут хорошо, – повторил он любимую мантру. – Мы сюда переехали ради детей.
Уложив наших, мы вознамерились предаться четвертому смертному грешку. На десерт я зажарила сковородку muk[3]. В разгар прелюдии в дверь спальни стал ломиться Герман. Андрей завернулся поплотнее в одеяло.
– Мама, мне приснился плохой сон про телепузиков-зомби! – кричал наш малютка.
Мы заботливо свили для мальчика гнездо из подушек. Когда он заснул, эстафету переняла Майечка. Пришлось готовить смесь, кормить, носить.
– Мне сорок пять лет, – шепотом обнаружил Андрей, аккуратно пристраивая дочь в кровать. – Уже двадцать лет я не могу нормально потрахаться и поесть!
Боль мужа можно понять, у него еще двое детей от первого брака…
– А кто сказал, что это будет отдых? Мы просто приехали сюда пожить, – вздыхала я.
Где-то во дворце заплакал другой ребенок. Экран смартфона беспощадно бил в уставшие глаза – три часа ночи, дружочки.
Дети положили мне руки и ноги на лицо. Я проваливалась в морок. Андрей метался рядом и во сне повторял одно слово: «Трусы».
– Какие еще трусы, – подозрительно спросила я.
– Почтовые, – отвечал муж.
Утро встретило всепоглощающей влагой. Казалось, что мы все распухли, как утопленники. Напоенный ночным ливнем ноутбук включился на несколько секунд и умер. А там работа, книга. В ящике кухни, сколоченной из грубого дерева, мы нашли набор для варки кофе по-вьетнамски: алюминиевое блюдечко, чашка в дырах и круглый пресс с крошечной ручкой. На одной из полок – кофе, банку сгущенного молока и граненые стаканы. Я открыла сгущенку и зачерпнула ее ложкой с длинным черенком. Бежевые нити медленно укладывались на дно стакана. Определенно, за этим можно наблюдать бесконечно.
Андрей взял из моих рук, на которых от жары вспухли вены, стакан с кофе. Кинул в него кубики льда. Лед взорвался, в льдинах зазияли черные дыры. Зеленые горы множились в стеклянных гранях.
– Мы должны тут что-нибудь замутить. Какой-то бизнес. Во Вьетнаме сейчас девяностые. Полная свобода.
Андрей не привык созерцать.
– И какой же бизнес ты хочешь замутить?
– Можно открыть сад. Детская тема сегодня востребована. Тут полно неприкаянных детей сбежавших от суеты фрилансеров и дауншифтеров. Надо же их куда-то засунуть.
Герман тоже смотрел на горы, но через стакан с яблочным соком. Он спрашивал, кто создал эту красоту. И я отвечала, что Бог.
– Та-та-та, – повторяла Майечка и размазывала по личику манговое пюре.
– А вы уже были в аквапарке? Не знаете, до скольких лет там бесплатный вход? – набросились на нас русские с детьми, когда мы с коляской, ведерками, надувным бассейном, зонтом, водой, бейсболками и полотенцами выдвинулись, наконец, на пляж.
– Мы два дня уже никуда не ездим, такие ливни. Сидим в песочнице, вы тоже берите совочки, формочки. А еще есть мелки, можно рисовать классики и прыгать!
На асфальте были педантично нарисованы классики. Триста пронумерованных клеток.
– Вчера полдня рисовал, – признался счастливый автор математического безумия. – Занимает детей на полчаса!
Русские сделали несколько демонстративных прыжков. Детей рядом не обнаружилось. «Что они тут принимают?» – недоумевала я.
– А вечером мы будем играть в настолки! – не унималась соседка. – Мы привезли с собой целый чемодан настолок! Вы любите играть в настолки?
Фу, как много «настолок» в одном предложении! Играть в настолки хотелось меньше всего. Больше всего хотелось напиться, сесть на байк и уехать в неизвестность. Вместо этого я развернула коляску с Майечкой, приструнила Германа, который тыкал палкой в палочника, повесила на Андрея пляжный зонт и двинулась в сторону моря.
По набережной прохаживались сибаритствующие соотечественники, которым удалось избежать новогодних каникул на родине. Они звонили «своим» и задавали один вопрос, как нельзя лучше отражающий печальный финал десятидневного пьянства:
– Ну, как вы там? Помирились?
Через неделю наблюдения за семьями с детьми стало понятно, кто же делил с нами зловещий замок.
На первом этаже сразу две квартиры занимала семья Куркулей. Приехали в полном составе: он, она, светловолосая кудрявая девочка лет пяти и бабка с дедом. Куркули ели только дома – из их окон тянуло то гречей, то жареными яйцами. В обеденную жару представители семейства располагались у бассейна и зачитывали друг другу объявления из местного чатика под грифом «Барахолка-Ан-Вьен». А вечерами под покровительством фигуры Avaritia[4], алчно сжимающей скрюченные пальцы с золотыми монетами, тащили в дом приобретенные детские стулья, гамаки и пляжные тенты.
– Ваш мальчик такой же непослушный, как наша Марианна? – зычно интересовалась бабка, поглядывая на внучку. Ежедневно она усаживала негодницу на деревянный лежак и нудно бубнила ей аккуратно подклеенную книжку про Буратино. По стенам бегали ящерки, по дорожкам сада – солнечные пятна, в листве деревьев дремали ночные птицы. Остальные дети, включая нашего непослушного мальчика, визжали в бассейне. Марианна мрачно слушала про полено, которое изволили превратить в деревянного мальчика, и ненавидела мир.
Он и она предпочитали не связываться с бабкой и скрывались в глубине квартиры.
Сладкие обезьянки, что сидели целыми днями в песочнице и рисовали классики, обитали на втором. Мы прозвали их Няшками. Они неутомимо вывозили наследников, которых было двое, в аквапарки, игровые центры и на крокодиловые фермы, пили банановые смузи и даже, кажется, сами ели банки с брокколи и прочей гастрономической скверной, видимо, для полного погружения в тему. Прекрасные родители.
На третьем этаже обитали Жиробасы. Корпулентная семья из Благовещенска. Муж, жена и снова двое детишек. Все будто какие-то надувные. У матери ячейки общества лопатки еле помещались в сарафан и скорее напоминали задницу. Старшего мальчика Жиробасы называли не иначе как «придурок». Снаряжали в сад выгуливать коляску с сестрой. А сами в это время потягивали пивко на балконе.
Четвертый этаж занимала семья Программистов. Они были ничем не примечательными, торчали в ноутбуках, и мы решили, что они занимаются там программированием. К их старшему сыну уже приходили подружки и кричали под окнами: «Платон, выходи!», а потом разводили его на сласти в местном магазине. Маленькие сучки. Младший, годовалый Тимоша, как и все дети в его возрасте, любил погрызть обувь. По этой причине Программисты выставили ее на лестничную клетку. Обувь может многое рассказать о человеке и мире в целом. Вот стоптанные мокасы – значит, мягкие, удобные. Луивиттоны в вожделенный цветочек – глупый символ роскоши, как розы в доме без повода или свежевыжатый апельсиновый сок на завтрак. Наверняка фейковые. Хотя эти Программисты могут неплохо зарабатывать. Так что, может, и оригинал. Кроссовки глубокого синего цвета. Крошечные! Какой-то мистер малые ноги. Существует гипотеза, что размер ноги у мужчин пропорционален размеру пениса. Все с Программистом понятно. Так, пляжные тапки с прилепленной жвачкой в песке. Свинтусы, не моют ноги перед входом во дворец! Висит же напоминание у калитки, и есть специальный душ. А вот чистенькие детские сандалики, будто из магазина, – очевидно, что человек делает первые шаги. Белоснежные лоферы с почерневшими пятками – значит, среда – уборка апартаментов по четвергам, ноги и запачкались.
На пятом этаже поселились мы.
Мимолетные встречи с резидентами каждого семейства случались в кафе, которое держал дядя Миша. Куркули говорили о болезнях.
– Слышали, в Нячанге бушует лихорадка Денге?! Покусали семью из Саратова. На барахолке продают москитные сетки, – вещала бабка, как радиоточка.
– Да, мы запаслись репеллентами, – успокаивала я.
– Какие репелленты?! Нужны сетки, мы купили отличные сетки на местном рынке. Хотите, вам их потом продадим?
Жиробасы переживали за лишний вес.
– Как тебе удалось похудеть после родов? – спрашивала Жиробасина.
– С двумя детьми еда редко попадает внутрь, – сокрушалась я.
– А ты их не распускай. Мы со своими строго. Ремень висит на видном месте.
Я представила огромный ремень, свисающий с холодильника, куда толстяки обычно вешают мотивирующие картинки с поджарыми журнальными телами.
Няшки в кафе не ели – они пюрировали экологически безупречные папайи и питахайи в блендере на своей кухне.
Программист был мрачен, смотрел сквозь очки в пол или на салфетницу и бурчал жене что-то неразборчивое, вероятно программистское. Она кивала, как собачка с качающейся головой, раньше таких заводили в автомобилях, чтобы не заснуть. Мне всегда было неловко встречать соседа: нейтрализовав детей, мы весьма неосторожно предавались Luxuria[5] на балконе прямо над его курящей головой и маленьким членом. Но по отрешенному лицу Программиста сложно было понять, слышал он что-то или нет.
В один погожий январский день мы с Майечкой загорали у бассейна. Я заметила, что неестественно голубую гладь воды рассекает спортивное коричневое тело в красных плавках. Новый жилец грациозно, немного даже по-дамски вышел из воды, поиграл мускулами и присел на соседний лежак. Струи воды путались в его волосатой груди. «Дэвид Хасселхоф[6]», – ахнула я про себя и втянула живот.
– Хорошая вода сегодня, освежает, – заметил Дэвид и воссиял, как свобода. Я еще больше приосанилась и пустилась в монолог о том, что, когда мы только приехали, вода была определенно хуже – шли дожди, в бассейне плавали ветки, случился даже небольшой тайфун без жертв.
Дэвид посмотрел на меня опасливо и заметил, что поселился во дворце на месяц раньше меня.
– Странно, – подивилась я, – никогда вас раньше не видела.
– Как? – поразился Дэвид. – Мы живем прямо под вами, я – папа Платона.
Черт возьми, это же наш угрюмый Программист! А я не узнала его без одежды и очков. Конфуз.
– Что ты там плаваешь как говно? – послышалось из окна четвертого этажа. – Иди заниматься детьми.
Хасселхоф сник. Мышцы его скукожились, как китайский надувной матрас после разовой эксплуатации. Он надел халат, нацепил очочки и, оставляя мокрые маленькие следы на шероховатой плитке, побрел к своим. Детям. А детям надо отдавать. Самое лучшее.
Из глубины сада показались Герман и Сёма – у них разрядился планшет. Накупавшись, они устроились на лежаках и возводили на животах пирамиды из камней.
– Герман, о чем ты мечтаешь? – поинтересовалась я.
– Спать в гамаке.
Пока я кокетничала с Хасселхофом, Майечка добралась до кадки с пальмой и наелась оттуда земли.
В феврале дожди прекратились. Меловые рисунки Няшек не смывались неделями. Куркули купили бэушный серебристый зонт и важно удалялись с ним на пляж. Возвращались ровно в полдень – потом вредное солнце. Ноутбук просох, не работало только несколько клавиш. «Б», «П» и «Ж».
– Это ничего, – утешил меня Андрей. – Пиши книгу без «б», «п» и «ж». У нас в армии был парень, который не выговаривал «р», так он исключил из лексикона все слова с этой буквой. Даже поменял имя. А потом иммигрировал в страну, где «р» не нужна.
– А как его звали?
– Рома.
– И куда он уехал?
– В Штаты.
– Не проще было обратиться к логопеду?
– Проще. Но тогда он так бы и остался Ромой из России и никогда не стал бы Биллом из Техаса.
– Если в Штатах не нужна «р», зачем он поменял имя?
– Идиот.
Программисты накупили вьетнамок. Не женщин – тапок. Пробираться в нашу квартиру стало сложнее.
Жиробасы обгорели и еще пуще округлились. Жара и совместный отдых действовали на них разрушающе. С третьего этажа слышалась нецензурная брань. На пляж и обеды стали ходить порознь. Пыхтящий старший ребенок одиноко бродил с коляской, покрытой тряпицей, а вечерами лежал у бассейна с планшетом. Жиробасина сидела на балконе с бутылкой вина и запотевшим бокалом.
– Влад! Прекращай смотреть мультики, – кричала она время от времени, впрочем, без особого эмоционального накала. – Иначе айпад отберу!
– А я у тебя вино отберу! – орал снизу Влад. Спящая в коляске сестра просыпалась и тоже вопила. Ох уже эти зависимости…
Я стала совсем худой. На запястьях кроме вен появились обтянутые смуглой кожей косточки. Все потому, что в дядь-Мишином кафе не было детского стульчика. С младенцем, бесчинствующим на материнских коленях, сложно выудить из супа фо ниточку лапши. Вняв моим мольбам, наш приятель все же раздобыл где-то высокий деревянный стул с голубыми ремешками и торжественно поставил его под фигурой Gula[7]. Приобретение важной детали интерьера совпало с 23 февраля. Отмечать сели в саду. Одутловатая вьетнамка принесла воды, вина и креветок. Стол зашатался, и дядя Миша подсунул под ножку сложенную вчетверо салфетку. У входа раздался характерный для Вьетнама ропот «моторашки» – приехал Пашка, местный тренер по йоге. Два раза в неделю на рассвете он учил меня и местных йогинь держать баланс: «Курочки мои, делаем корневой замок, втягиваем мышцы промежности в себя». У Пашки было два козыря: буддийские татуировки и красивая беременная жена. Все, что попадает в Азию, начинает стремительно размножаться. Майечка любила рассматривать рисунки на его высушенных аскезой и асанами предплечьях. Пашка радовался проявленному интересу, как ребенок, и пускался объяснять, что обозначают все эти узоры, иероглифы, лотосовые лепестки и прочие сизые загогулины, защищающие от зла и сулящие процветание. Дядя Миша, правда, как-то намекнул, что буддийские рисунки набиты поверх тюремных звезд – Пашка сидел за хранение-распространение.
– У моего сына 23 февраля день рождения! – Пашка поднял бокал, и все оживленно загудели.
– Вообще, я человек очень семейный, – сообщил он, хотя непонятно, как можно быть немного семейным или слишком семейным человеком.
– Десять лет жил на Бали, два – в Тае, теперь тут. В Туле за эти годы сын вырос! Общались недавно по скайпу. Учится на дизайнера! Я говорю, что за бабская профессия?! А ему нравится. Это все мать его. Испортила парня женским воспитанием.
Легко быть мужиком и семейным человеком вдалеке от семьи.
– А здесь я стал буддистом. – Пашка расстегнул рубашку и обнажил спрятанные на груди иероглифы. – Вот это – Хах Тэу, магическое заклинание от дурного глаза. У Джоли такая же татушка на левом плече, – с придыханием сообщил он, будто лично видел и лобызал это небожительское плечико.
– Нет, не в том смысле, что я отрекся от православия. – Пашка извлек щипцами скользкие куски подтаявшего льда из алюминиевого ведерка, положил их в бокал и размашисто перекрестился. – Я жизнь полюбил и всех тварей божьих. Выхожу утром на море и говорю: здравствуй, солнышко! Иногда хочется кого-нибудь возненавидеть, а все – не могу. Сразу думаю, что у него мама где-то есть. И она плакать будет, если я ее дитя обижу, плохо про него буду говорить или даже думать. – Пашкины прозрачные глаза увлажнились.
– А в Москве вашей что? – глядя на нас, подключился растроганный дядя Миша. – Уровень агрессии зашкаливает!
Я машинально листала ленту новостей: «Внук убил бабушку из-за куска сыра», «Третьеклассницы устроили массовую драку на школьном стадионе», «Муж из ревности отрубил жене пальцы». Действительно, неспокойно, ох неспокойно на Родине. Случаются, к счастью, и хорошие вещи: «Рвота кашалота принесла рыбаку богатство». Впрочем, это произошло в Таиланде.
Пухлая юная рука в веснушках поставила перед нами большую тарелку с морским карпом в стружках чили.
– А это Таня, моя старшая дочь, – представил дядя Миша обладательницу пятнистой ручки. Дочь смущенно улыбнулась и исчезла в карамельных лучах катящегося к горизонту солнца. Белая футболка, штаны в смешных слонах, короткие волосы, неуверенная походка подростка.
– Она в последнее время как-то располнела, наверное, гормональное. – Мишка чистил креветку, вытянув руки – из морской гадины брызгала коричневая жижа. – Волосы выпадают, кожа стала скверная, – продолжал он жаловаться на дочь. – Утверждает, что у нее депрессия. Разве на солнце может быть депрессия?
– Свози ее к эндокринологу, – порекомендовал Пашка. – У моего шалопая тоже что-то было с гормонами не то, в итоге – дизайнер! А показали бы вовремя врачу, глядишь, выбрал бы нормальную профессию, – посетовал тренер по йоге.
– А чем она тут занимается? – спросила я, отнимая у Майи усатую креветку, которой она пыталась выковырять глазенки.
– Да ничем. – Дядя Миша с хрустом отделил нежное мясо от хитина. – Нынешняя молодежь ничего не хочет – зажрались! Я в Танькины годы почитал бы за счастье на море жить. Мы с родителями толкались на сорока метрах в Перово. Сижу, уроки делаю, а в окне – дома-коробки. И так десять лет. Я себе тогда еще поклялся – вырасту и буду смотреть целыми днями на океан. И стих повторял, Лермонтова: «Туда, где за тучей белеет гора, туда, где синеют морские края, туда, где гуляем лишь ветер да я…» Помните такой? Пятый класс, вторая четверть!
Все вспомнили виды из окон детства, пятый класс и ностальгически закивали.
– А на море я в двадцать лет впервые оказался. В Алуште. На билеты год копил, пластинки на Арбате продавал. Жил в палатке, в туалет в кусты ходил. А Танька моя живет на вилле. На море. И в депрессии! Скучно ей тут, видите ли. Мечтает поступить в университет, на журналиста. В Австралии. Но я решил так: она у меня поедет в Хошимин – учиться ресторанному сервису. Пусть лучше тут помогает, поддерживает семейный бизнес, разве это дело – журналистика? Только кафе ей неинтересно. Страшно, когда дети тебя разочаровывают, – опечалился наш друг.
Съев креветку, я отправилась на набережную – укатывать в коляске сонную Майечку. Она засунула ножку в рот и терла десны о розовые пальчики. Моя девочка, неужели и ты меня когда-нибудь разочаруешь? Прогулка вышла скомканной – нас атаковали китайцы. Они фотографировали Майю на смартфоны, тянули к ней свои белые короткопалые лапки и кричали: «Babyyy!»
Когда я вернулась, оказалось, что празднующие уже перешли на ром и вознамерились запустить стартап. Греховные фигуры внимали велеречивым планам компании с ироническим интересом.
– Вок, вок! – повторял окрыленный идеей дядя Миша, то и дело снимая и протирая салфеткой запотевшие очки. – В Нячанге полно китайцев, и мы будем готовить для них вок! Удон с мясом, курицей и морепродуктами!
– Будущее за китайцами! – подхватывал Андрей.
– Мы – короли Азии! – кричал Пашка, и все нестройно соглашались. Сын дяди Миши Сёма пил вино из чьего-то бокала. Герман пропадал в телефоне.
Пристроив коляску подальше от шумного столика, я села на уже облепленный москитами стул, раздавив парочку, и скептически заметила, что в городе и так полно вока. И вообще, лапша – это не бизнес. Что еда – это сертификаты качества и борьба с санитарным надзором. И семилетний ребенок у них пьет вино!
Мужчины горячо заверили, что Нячанг, как распутная женщина, только и ждет, когда в него войдет лапша. Что у хозяина Дворца Апокалипсиса мистера Суна, помимо нашей виллы, есть гостиница на севере города, в которой уже оборудована кухня, готовая производить вок в фабричных количествах. И главное – там совсем нет кафешек, и толпы голодных китайцев умирают от желания съесть удон.
– А документы? Это же общепит! – Я продолжала хаять идею.
– Какие документы, – хохотал дядя Миша. – Это Вьетнам, детка! Тут девяностые! Тут возможно все!
Вино у Сёмы отобрали. Пашка получил недовольное сообщение от красивой беременной жены и поспешил к байку, Герман заснул за столом. Груженные детьми, мы отчалили к себе.
На следующее утро вся компания отправилась закупаться лапшой – пшеничной, рисовой и стеклянной. Половину нашей кухни заняли коробки с кунжутом и терияки. Андрей встал на путь освоения ресторанного бизнеса и с деловым видом уехал на север города – осматривать кухню для вока и проводить кастинг вьетнамских поварих. Он говорил, что всю жизнь мечтал заниматься лапшой. Думаю, на самом деле мы его просто достали.
Оказалось, что писать книгу при наличии двоих детей почти так же невозможно, как заниматься long sex и копить деньги. Неудивительно, что все литературные шедевры принадлежат мужчинам. Удивительно то, что в этом круговороте зубов в природе (у Германа они начали выпадать, у Майи же, наоборот, лезли) я все же умудрилась не только создавать видимость работы перед клиентами, но и пописывать рассказик. Он назывался «Лёшик». Уже во втором абзаце герои вышли из-под контроля, и рассказ превратился в фантасмагорию. Но я ничего не могла поделать. Создав героев, автору остается только наблюдать за ними.
Однажды я так увлеклась этим занятием, что потеряла Германа. Обычно он играл с детьми и Няшками на детской площадке у пляжа. Я возлежала с ноутбуком поодаль, намотав на голову шарф, покатывала ногой коляску со спящей Майечкой и время от времени кидала в сторону площадки свой Сауронов глаз. Вот Даниэль, вот Стэфан, Кантемир тоже тут. Мигель, как всегда, дерется с Эрнестом. Няшки качают головами – у них дети не драчуны. Где же мой мальчик?
– А Герман ушел за заброшенную стройку ловить ядовитых змей, – заорал Эрнест, пиная Мигеля, который при этом махал руками, как мельница.
Шарф-чалма на моей голове приподнялся вместе с волосами. Я сняла его, привязала Майечку к себе, села на байк и поехала колесить по недостроенным виллам. Их в поселке хватало. Волосы развевались на ветру и седели на глазах. Стоп, как это – седели на глазах? Не думать о словах, не думать о словах.
На Ан-Вьен стремительно обрушилась вьетнамская ночь. Мы объехали все мыслимые стройки и кафешки, из города был вызван Андрей, Майя притихла, уткнувшись горячим личиком в мою задыхающуюся от тревоги грудь. Германа нигде не было.
Я заплакала. Я вспомнила, что детей воруют на органы. Да, мне рассказывали. Продают в рабство. А тут столько байков и машин, его запросто могли схватить и увезти. Кто откажется от такого белого и красивого раба, как мой сын? А если он упал в строительный котлован? Или его укусила ядовитая змея? А может, он просто заблудился и сидит где-нибудь совсем один и ему страшно? Майечка проводила по моим мокрым щекам ручками и засовывала их в рот – ей нравился соленый вкус.
Германа на той же площадке нашел взбудораженный мной дядя Миша. Не обнаружив на стройке ядовитых змей, он силой воображения превратил палку в посох и побрел назад, изображая магистра Йоду.
От радости я пообещала отлупить его вот этой самой палкой и даже куда-нибудь ее засунуть.
– Если ты засунешь мне в жопу палку, – Герман выбежал на середину набережной, по которой прогуливались зимующие, – то я тебя убью!
Гуляющие оглядывались на нас и цокали языками. Навстречу царственно надвигалось семейство Куркулей. Они ходили смотреть на большую луну.
– А вы знаете, что ваш Герман ругается матом? – подлили они масла в огонь.
– Я тоже ругаюсь, – призналась я. – Хотите послушать?
Куркули надулись и испарились.
Из города приехал Андрей, поохал над Германом и в наказание отобрал у него планшет. В ночи мы ели лапшу и молчали. Герман виновато притулился на диванчике.
– И какими же матерными словами ты ругаешься? – спросил для приличия муж.
– Я только одно знаю, – отрапортовал Герман. – Хунья!
– Ну а как твой рассказ? – обратился Андрей уже ко мне.
– Герои творят черт знает что. Они неуправляемы, как дети. Я бросила семена в почву, а что там вырастет – никто не знает.
– Напиши повесть про нашу жизнь здесь, в Ан-Вьене, – предложил супруг, – в этом подбрюшье дьявола и его приспешников. Это же идеальное место для зловещего убийства. Как минимум, таинственного исчезновения.
Мы посмотрели на Германа и замолчали.
– Я знаю, как назову наш детский сад, – произнес наконец Андрей. – Когда мы все же его откроем, сколотив капитал на лапше.
– «Почемучка»? «Незнайка»? «Гномик»? – гадала я.
– Нет. Он будет называться «Маленький гаденыш».
Через неделю Андрей привез меня в новый офис. Строго говоря, это был цех по производству лапши. Кухня сверкала серым металлом, как бока свежевыловленной зубатки. Холодильник пух от морепродуктов, мяса и овощей. Вьетнамская повариха (разумеется, ее звали Нга), увидев меня, прогундосила что-то в телефонный переводчик.
– Я никогда не смотрела такая чистая кухня, – прояснилось на экране.
Помурлыкав над Майечкой, повариха взгромоздилась на барный стул и углубилась в тетрис.
– А почему она ничего не делает? Где же заказы? – удивилась я.
– А заказов нет. – В дверях появился Пашка. – Бизнес – дело такое, пока не начнешь, не поймешь, пойдет он или нет.
– С первого раза у нас получились только наши дети, – добавил Андрей.
Я не удержалась и заметила, что прежде, чем запускать стартап, стоило бы провести маркетинговое исследование.
Андрей посмотрел на меня как на предателя и признался, что китайцы оказались жуткими скрягами. Они закупаются лапшой быстрого приготовления и самым дешевым пивом в местных магазинчиках. И в ужасе шарахаются от татуированного Пашки, который раздает листовки на пляже. Мы заказали себе у себя по удону и понуро поехали домой. У входа во дворец нас поджидала взволнованная Няшка.
– Ваш сын сегодня пытался утопить моего Леву в бассейне. – Она тыкала пальцем в Германа, который нес пакеты с удоном. – Хотелось бы понять, откуда в ребенке такая немотивированная агрессия. На шезлонге, накрытый, как пирог, полотенцем, лежал тринадцатилетний ябеда. Пока мы, тренькая пакетами с купленным к удону вином, пытались выяснить подробности происшествия (равнодушный Андрей путал детей Няшек с детьми Программистов), Герман заорал:
– Смотрите, змея, там змея!
Действительно, на камушке, на самом солнцепеке безмятежно спала, свернувшись спиралью, черная змейка.
Няшка схватила младшего сына в охапку и бросилась к шезлонгу с встрепенувшимся Левой. Герман сжал челюсти и прижал к подбородку удон. Я – Майечку. Андрей – вино. На крик из окна первого этажа выпрыгнул дедушка Куркуль. Не ожидая от него такой прыти, все остолбенели. Дед в два прыжка оказался около змейки и пнул ее ногой. Змея изогнулась и сделала в сторону обидчика отчаянный бросок. Няшка с детьми завизжали.
– Она не ядовитая! Здесь нет опасных змей, она не укусит, если ее не трогать. – Андрей пытался вразумить деда. Но тот уже тащил из сада рогатину, которой немедленно треснул рептилию по крошечной головке. Змейка извивалась и жалко шипела. Дедушка вошел в раж и наносил удар за ударом, пока черепушка ее не раскололась надвое, а сама змейка не превратилась в мертвый кусок шланга. В воздухе повисла почтительная к смерти бессмысленного существа тишина.
– Змея умерл-а-а-а, – зарыдал Герман, нарушив всеобщее скорбное молчание. У его ног валялись коробочки, из которых червеобразной массой вываливался удон. За ним заголосили другие дети, в том числе Марианна, которую бабка высунула в окно – посмотреть на дедушкин подвиг.
– Деда, зачем ты убил змею-у-у? – завывала она с подоконника. Пахнуло жареной картошечкой. С лучком.
Куркуль подцепил тело змейки орудием убийства и метнул его через забор. Няшка закрыла Леве глаза ладонью.
– Ты что ж, совсем идиот, – запричитала бабка. – А если б она тебя укусила? А если б летальный исход? Вывоз тела в Россию стоит полтора миллиона рублей!
– Она первая на меня набросилась, – жаловался Куркуль.
– Набросилась она на него, конечно! Небось перед этой выпендривался? – Бабка махнула кряжистой кистью в мою сторону. Я поправила платье. – Хватом он решил показаться, пионер-герой. С питоном сразился. А за груз-200 кто бы платил?
Няшка, облепленная сыновьями, наконец обрела дар речи:
– Только что на глазах у детей вы совершили преступление – убили живое существо. – Голос ее дрожал, как холодец. – Нанесли детям травму. Теперь нам придется ходить к психологу. Я напишу на вас жалобу в общество защиты животных!
– Пошла нахуй, – неожиданно ответил дедуля. В окне маячила фигура Куркулихи. Она сменила гнев на милость – в руке ее сверкала на закатном солнце рюмочка с боевыми ста граммами. Остальные девятьсот были пущены на мытье полов – Куркули боялись вьетнамских инфекций.
Андрей брезгливо собрал с горячей травы остатки лапши, которую успели атаковать мухи, в коробочку и выбросил вслед за змеиным трупиком.
Ужинали вином на балконе.
– Когда я увидела этот странный дом, все эти грешные фигуры, потолочного черта, нелепый беременный барельеф над входом, то подумала, что в этом месте с героями, то есть с нами, просто обязано произойти что-то невероятное. Например, окажется, что мы стали участниками реалити, придуманного самим Сатаной.
– И жизнь настолько переплелась со сценарием, что мы перестали отличать правду от художественного вымысла, – оживился муж.
– Или вы, Андрей, – я добавила в голос немного вкрадчивого металла, – откроете свою легендарную удонную, завалите лапшой весь Нячанг и превратите нас в миллионеров.
Муж скрыл досаду, пригубив бокал с результатом брожения шелковичных ягод.
Вы знали, что вьетнамское вино – из шелковицы?
– А тут ничего не происходит, – продолжала сокрушаться я. – Все только обжираются, бухают, трахаются и скупают разную дрянь и… И еще требуют чего-то от собственных детей.
– А чем же занимаешься здесь ты? – Андрей отомстил мне за милую колкость про удон.
– Я писатель. Я созерцаю.
– Но ты, очевидно, ставишь себя выше всех этих людей, – заметил он. – Ты даже не знаешь, как их зовут, наградила обидными прозвищами и считаешь полными идиотами. Но чем ты лучше?
– Как это – чем? Я красива, умна. Я занимаюсь пиаром…
– Ты просто находишься во власти Saporbia. Гордыни. Смертного греха, который считается непобедимым. Ты капризно сетуешь, что здесь ничего не происходит. А как же убийство змеи? Дьявольские уродцы в фойе, стало быть, рады этому маленькому злу. Бесы никогда не отпустят нас. Иначе не будет равновесия, и мир перевернется. Нам жизненно необходимо грешить.
– Но герои обязаны пройти путь, они должны измениться, понимаешь, – горячилась я. – Современный читатель – существо избалованное. Он не станет читать про людей, которые не сделали и не смогли! Читателю подавай экшн! Его надо развлекать, держать в напряжении, двигать сюжет. А с нами ничего не случилось! Мы не разбогатели на лапше. Мистер Сун не оказался старым извращенцем, расчленяющим гостей в подвале дворца. К чему тогда эти сумасбродные декорации. Зачем нам эта глупая жизнь?
Я чувствовала себя ребенком в украшенном воздушными шарами доме, к которому никто не пришел на день рождения. Солнце уже клонится к горизонту, смягчая очертания мебели и предметов, а праздника так и не случилось. Я оказалась обычным человеком, в судьбе которого не произошло ничего захватывающего. Я оказалась писателем, который нарушил все законы жанра.
– Жизнь – это когда ничего не происходит. Ее суть в отсутствии сути. – Андрей поджег начинающую затухать антимоскитную спираль, которую мы жгли в надежде защитить себя от лихорадки Денге. – Нам кажется, что смысл есть разве что в каких-то значимых событиях, но их слишком мало. А вот то, что мы сейчас сидим тут, говорим о ерунде, дети, раскинувшись, спят в своих люльках – это то, что, возможно, ты запомнишь больше, чем нашу кубинскую свадьбу.
Ну, со свадьбой я бы, конечно, попросила. В свидетели был приглашен язвенный ящер, а на следующий день нас ограбили невероятной красоты проститутки – разве такое забудешь?
– Возможно, ты прав. В простых вещах любви больше, чем в напыщенных церемониях.
В мой бокал с потолка свалился маленький прозрачный геккон. В его гекконовой жизни только что произошло приключение, а он его даже не осмыслил. Я выловила пресмыкающееся ложкой и выпустила на стол. Хмельной геккон откинул хвост и убежал. А вы знаете, что сперматозоиды, прорвавшись в яйцеклетку, тоже откидывают хвосты?
– Вы видели, сколько времени? – На балкон, шаркая ногами, явился Герман. – Почему вы до сих пор не в кровати? Вечером не уложишь вас, утром не поднимешь.
В нашей семье нет совсем никакой бабки (и, признаться, мы благодарны за это судьбе), но Герман неплохо ее заменяет.
Следующее утро решило сжалиться над жадным до нетривиальных событий писателем – у Няшек бесследно исчезло большое белое полотенце, которым был накрыт недоутопленный в бассейне Лева. Я узнала об этом из объявления, написанного фиолетовым фломастером и прилепленного скотчем у входа во дворец. Чем не история одного исчезновения?
Пока я раздумывала, как закрутить сюжет вьетнамской повести вокруг этого безобразного факта, Андрей сообщил, что мои пессимистические прогнозы оказались верны. Удонный бизнес действительно отцвел, не успев расцвести.
– Не буду вешать тебе лапшу на уши, – муж расправил свою косматую бороду, будто стряхивая с нее коммерческий провал, – за десять дней не было ни одного заказа. Одна француженка проявила было интерес, но больше к Пашке. От вока же она отказалась, сославшись на расстройство желудка.
– Что же мы будем делать? – привычно запаниковала я. – Ты хоть немного волнуешься о нашем будущем?
– Для этого у нас есть ты. А будущего – нет. Есть только здесь и сейчас. Разве не этому взгляду на вещи учит твоя йога?
– Йога учит меня втягивать мышцы промежности в себя.
– Я это оценил. И у меня есть идея.
– Какая же?
– Секрет. Для начала нам надо совершить визаран[8]. Пакуй баул, baby, мы едем в Лаос, продлевать визы. – Супруг сделал царственный пас рукой в наше прекрасное грядущее.
Вот так всегда: пока герой мыслит масштабно, скромная хранительница тлеющего домашнего костерка копошит угли и подкидывает в него дровишки.
Узнав, что мы не только остаемся во Вьетнаме, но и едем в некий Лаос, Герман запрыгал на месте на одной ноге и безапелляционно заявил, что отправится туда только в костюме эндоскелета[9].
– Даже не хочу знать, кто это, – простонала я, но Герман немедленно принес белую тряпицу, расчерченную черным маркером и с прорезанной дыркой для головы, и облачился в нее. При детальном рассмотрении эндоскелет оказался полотенцем Няшек, унесенным ветром на наш балкон.
Вдоволь поглумившись над соседями, мы решили отдать им наше, все равно они одинаковые. Я достала из шкафа толстую белую махру, захватила из холодильника дружественную бутылочку вина, влезла во вьетнамки и пошлепала с подношением на второй этаж.
За дверью было слышно, как Няшки скандалят. Нет, не может быть, мне это, наверное, чудится. Эти люди просто не могут ругаться! У них отсутствует зона мозга, отвечающая за критику и агрессию. Внутри их черепных коробочек сохнут комья патоки и молочного шоколада с разноцветным драже.
– Ты на живот свой посмотри! – кричал Няшка-отец. – Висит, как у кенгурихи! Скоро станешь такой же жирной, как баба с третьего! Иди йогой займись, я не могу трахать такой живот!
– О чем ты говоришь? Какая йога? – парировала Няшка-мать. – Я целыми днями занимаюсь детьми! Я тебе их, между прочим, родила. А если не нравится мой живот, иди и трахни эту мажорную говномамашу с пятого! А меня, между прочим, приглашал на вино сосед с четвертого!
– Иди! Пей! И живот ему свой покажи. И пизду еще – со швом до жопы. Он сразу тебя расхочет.
У двери послышалась возня с тапками, и она распахнулась. Из бедлама квартирки, сверкая белками глаз на загорелом лице, выскочил блюститель родивших животов и вагин, неучтиво отпихнул меня вместе с полотенцем и вином и поспешил на свет божий. Пару секунд я, закатив глаза, припоминала, кто живет на пятом. Это что ж выходит: мажорная говномать – это я?
– Увы, но мой живот тоже обвис. – Я вошла в прихожую и свободной от даров рукой задрала прилипшую к телу футболку. – Не факт, что он так уж возбудит твоего мужа. И у меня тоже шов до жопы, – попыталась я успокоить соседку.
Младший мальчик Няшки, ставший невольным свидетелем некрасивой сцены, потянулся к вазочке с конфетами.
– Не смей жрать это дерьмо, урод! – набросилась на него Няшка. – Хочешь, чтобы и у тебя нарушился обмен веществ?
Няшка ударила сына по рукам, схватила вазочку и бросила ее в стену. Осколки осыпались на пол, смешавшись с карамельками, произведя эффект новогодней хлопушки.
Ребенок заорал, превратившись в один большой рот.
– Я ужасный человек, я ужасная мать, – запричитала Няшка, рухнула на диван и, притянув к себе сына, заговорила речитативом. Речь ее напоминала молитву:
– Да, мой хороший, я понимаю, что тебе сейчас очень хочется съесть эту конфетку, я разделяю твои чувства, но сейчас конфетки есть нельзя, сначала мы едим полезную еду, брокколи, котлетки, морковку, капусту, кабачки, брокколи, котлетки, морковку, капусту, кабачки…
В прихожей я обнаружила потрепанный веник и стала неловко собирать им тупые осколки с пола. Няшка продолжала бубнить про кабачок и брокколи. Обессилев, она рявкнула «Нет!» и залилась слезами окончательной капитуляции перед учениями модных младенческих бонн.
Ее сын послушно замолчал и занялся игрушечным самосвалом.
– Ira, – произнесла я в наступившей наконец тишине.
– Меня Женей зовут, – представилась соседка, потирая пальцами заплаканные глаза. – И мужа тоже.
– Ira – на латыни значит гнев. Пятый и самый распространенный смертный грех.
Женя встала с софы, забрала из моих рук «ой, наше полотенце» и уже не ледяное белое и скорбно побрела за штопором.
– Я просто хотела быть хорошей матерью. – Она все еще шмыгала носом, открывая бутылку. – Я не думала, что это так тяжело – воспитывать детей, придумывать дурацкие занятия, слушать бред, который они постоянно несут, и изображать, что мне это нравится, делать все так, как велят эти психологи из Интернета, и при этом ежедневно качать пресс. Я ведь даже не могу прыгать с детьми на батуте – я обоссываюсь! Недержание мочи после родов. Надо походить на процедуры, наверное… Ты слышала про вульво-вагинальное омоложение?
Я не слышала. Я разлила вино по кружкам. Бокалов у соседей не нашлось.
– У меня есть кое-что получше. – Няшка птичкой упорхнула в ванную и принесла косметичку. Из нее она достала сверток фольги, в котором притих многообещающий белый порошок.
– Берем с местными мамочками, – призналась Женя. – С детками так устаешь.
На детском планшете она ловко раскатала четыре скрипучие дороги карточкой из магазина «Сластена» и протянула мне трубочку из-под сока «Крепыш», купленного в русском магазине.
– Давай быстрее, пока Лева в бассейне. – Женя убрала в себя две полоски и протянула мне гаджет.
Я послушно расправилась со своими. А в Москве сейчас снег…
Женя протерла планшет влажной салфеткой, «чтобы не попало деткам».
– Ты такая красивая, – завистливо протянула Няшка (О, Invidia[10]!) – Неужели и у тебя после родов обвис живот?
– Обвис, – призналась я. – А еще он весь в растяжках! Вот, смотри.
Я снова задрала футболку и продемонстрировала испещренную полосами плоть.
– А еще на заднице, – вспомнила я и закатала шорты. – И целлюлит! – Я вцепилась в белую, нетронутую солнцем ягодицу и с силой сжала ее пальцами.
– А грудь! – вошла в раж Женя и стянула футболку. – Вот, вот и вот. – Она опустила голову, отчего подборок ее стал двойным, собрала в ладони свои скромные полосатые грушки с крупными сосками и посмотрела на них с благодарностью.
Налюбовавшись на разрушительные следы материнства, мы нашли их невыразимо прекрасными и расстались почти подругами.
Пока я на втором этаже предавалась порокам, на нашем пятом Андрей собрал в дорогу баул и покормил Майечку банановым пюре. К дворцу подъехал мини-бас и повез нас в Лаос. Сначала – по закоулкам Ан-Вьена, затем по главной улице Нячанга Чан-Фу, оккупированной лживыми туристическими кафе. Свернули в переулки, где кипела настоящая жизнь. Здесь, среди фруктовых развалов с дурианами, за утлыми столиками коротали вечер местные. Они пили пиво, вылавливали из супа кости и сморщенные куриные лапы, играли в нарды и карты. На стульях были разложены коричневые ступни с желтыми пятками. Насытившиеся вьетнамцы предавались Acedia[11] – почесывали и поковыривали свои мозоли. Ноги здесь не считаются чем-то интимным, что стоит прятать в глухих ботах под столом. Ноги.
Нги.
Вскоре электрический город закончился, и автобус провалился во тьму. Майя свернулась на моем животе теплым клубком. Андрей и Герман сопели рядом, накрывшись шкурой эндоскелета. Вокруг невидимой лавой разливалась любовь.
Солнце из-за гор вытягивало как щупальца первые лучи.
– Здравствуй, солнышко, – прошептала я.
Восьмого марта, пока мы были в Лаосе, у Пашки родился еще один сын. Пашка по этому случаю переусердствовал с ромом, упал с байка и сломал ключицу. Его красивая и уже не беременная жена вышла на работу – она трудилась кассиром в русском магазине. Супруг с младенчиком, бутылочками и заживающей ключицей засел дома и вел там бессмысленную борьбу с коликами.
Секретным спасительным планом Андрея оказался новый стартап. Он придумал проводить во Дворце Апокалипсиса квесты. Я вышла на пиар-пенсию, избавившись от своих перверзных нарциссов, добила «Лёшика», который вышел из-под контроля, переименовала рассказик в «Лайк. Шер. Репост» и села придумывать сценарии со зловещими преступлениями, которые предстояло раскрыть участникам экспедиций.
Няшки украли нашу идею и открыли в Нячанге детский сад «Кокосик».
Программисты купили две пары новых адидасов.
Дедушку Куркуля простили и оснастили подержанным байком, на котором он колесил по окрестностям, распугивая тощих псов.
А Жиробасы, так и не совершив ничего героического, улетели в свой Благовещенск.
И только дяди-Мишиной дочери Тане, вероятно, в силу возраста удалось преломить набросанный свыше ход событий. Как и многие юные бунтарки, она собрала скромный чемодан и сбежала. Тоже в Москву.
Вам наверняка интересно, была ли у дяди Миши жена. Была. Но она сидела у себя в комнате, к нам не выходила и в рассказ не попала. Впрочем, теперь все же попала.