Ушибы, полученные на Куликовом поле, и психологический надлом, вызванный нашествием Тохтамыша, не прошли бесследно. Дмитрий Иванович, чувствуя слабость, много спал и, сам не замечая того, отстранился от государственных дел, переложив их на плечи ближних сановников, чему те в душе только радовались. Не зря, видно, последние годы его правления называют золотым веком боярства. Князь уклонялся и от участия в походах, хотя прежде любил ратное дело. Лишь однажды Дмитрий Иванович возглавил войско, чтобы унять ушкуйников, не желавших угомониться и продолжавших баловать на Волге и Каме. В 1386 году московская рать двинулась на Господин Великий Новгород. Летописец писал: «Запылали новгородские волости; прибегли в город поселяне, извещая, что враги грабят имущество, сжигают жилища, гонят в полон женщин и детей». Как и ожидалось, Совет Господ, верный своему принципу «лучше платить серебром, чем кровью», отправил к московскому князю архиепископа Алексия. Тот предложил восемь тысяч отступного и обещал наказать виновных в разбоях на торговых путях. Дмитрий Иванович принял деньги и вернулся домой.
Остаток жизни он провел в тишине и в тридцать девять лет занемог. Прохворав несколько дней и увидев, что болезнь не проходит, призвал к себе ближних бояр и игуменов Сергия с Севастьяном, чтобы заверили духовную, так как митрополит Пимен находился в Константинополе. Писал грамоту собственноручно дьяк Внук, заменивший старика Нестора. Это было второе по счету завещание Дмитрия Ивановича – первое он составил восемнадцать лет назад перед тем как ехать к Мамаю за ярлыком на великое Владимирское княжение.
Духовная начиналась словами: «Во имя отца, и сына, и святого духа, я, грешный раб Божий Дмитрий Иванович, пишу грамоту духовную в здравом уме…» Далее он благословлял старшего сына Василия, бежавшего из Орды и вернувшегося домой, великим Владимирским столом как своей отчиной, то есть наследственным владением. Впервые московский князь не вымаливал ханского ярлыка и не опасался соперничества Твери и Нижнего, хотя авторитет его несколько упал после нашествия Тохтамыша. Москву Дмитрий Иванович завещал четверым своим сыновьям в совместное владение. Кроме того, старший сын получил Коломну, второй по старшинству, Юрий, – Звенигород, третий, Андрей, – Можайск, четвертый, Петр, – Дмитров, ну а младшенькому, коли родится сын (княгиня была на сносях), удел обязал своих наследников выделить позже.
Наделив каждого, князь наказывал детям слушаться мать и из ее воли не выходить ни в чем, предостерегая: «А кто грамоту мою порушит, пусть судит его Бог и не будет на нем ни милости Божьей, ни моего благословения, ни ныне, ни в будущем…» По составлении духовной к ней привесили серебряную позолоченную печать, и на этом государственная деятельность великого князя Дмитрия Ивановича завершилась.
Евдокия Дмитриевна разрешилась сыном, которого нарекли Константином, а 19 мая 1389 года Дмитрию Ивановичу стало совсем худо, и он призвал жену с детьми. Голос его был так слаб, что чуть слышен. Тем не менее он долго наставлял домочадцев, хотя не все слова можно было разобрать. Великая княгиня и княжны плакали. Чувствуя, что силы иссякают и вот-вот оставят его, Дмитрий Иванович изрек:
– Бог мира да будет с вами! – сложил крестом руки на груди и скончался[112].
Он был хорошим семьянином, нежным, любящим мужем и заботливым отцом, бесстрашным воином, большим упрямцем и ловким политиком, суровым, а порой и жестоким государем, добрым христианином, щедро жертвующим на храмы и монастыри, скрытным и мнительным человеком. Никогда никому он ничего не прощал и никому не верил, прошел по жизни быстрой твердой походкой воина, не останавливаясь ни перед чем.
Хоронили его, как было тогда заведено, на другой день после кончины. Скорбный обряд отпевания свершил трапезундский митрополит Феогност, гостивший в ту пору в Москве, совместно с русскими епископами и Сергием Радонежским.
Дмитрию Ивановичу были свойственны многие человеческие слабостями и некоторые пороки, но для Руси он навсегда остался тем правителем, который выступил против страшного, безжалостного врага и одержал победу, тем, каким предстает перед потомками со страниц «Задонщины» и «Сказания о Куликовской битве» туманным утром 8 сентября 1380 года, застегивающим шлем и трогающим шпорами коня, который понес его в бессмертие, коли оно существует.
Новый государь Василий Дмитриевич, как и прежние великие князья, подтвердил свою покорность и преданность Тохтамышу, просил его в качестве своего сюзерена утвердить за ним престол и получил ярлык. Жизнь продолжалась и шла своим чередом. Ведь ничего не изменилось, но всё же в головах что-то сдвинулось…
До свержения Ордынского ига оставался девяносто один год…
Еще до смерти Дмитрия Ивановича вселенский патриарх Антоний IV восстановил Киприана в звании митрополита Киевского и всея Руси[113], а вскоре русский архипастырь помирился с новым великим князем Василием Дмитриевичем и вернулся в Москву.
Минула четверть века, настал 1406 год. На старости лет любимой резиденцией Киприана сделалась усадьба в подмосковном Голенищеве. В столицу к великокняжескому двору шли и ехали люди с жалобами, доносами, челобитными, там царили суета, интриги, зависть, а здесь, среди елового леса за Воробьевыми горами, стояла благостная тишина, нарушаемая только щебетом пичуг да жужжанием пчел над полевыми цветками. В Голенищеве легко думалось и хорошо писалось…
Прогуливаясь по тропинкам сада, Киприан порой воскрешал в памяти давно минувшее. Ему вспоминался то патриарх Филофей, умерший после низложения от обиды и оскорблений в одном из монастырей, то воинственный Ольгерд, казнивший первых литовских христиан, но перед кончиной принявший православие, то своенравный и властолюбивый, ни в чем не знавший удержу Дмитрий Иванович… Ох, сколько он натерпелся от последнего… Многие, очень многие события, участником и свидетелем которых довелось быть, проплывали в зыбкой старческой памяти. Порой спрашивал себя, так ли, как следовало, поступил в том или ином случае, и не всегда мог утвердительно ответить. Сомневался и в том, правильно ли сделал, покинув Москву при приближении Тохтамыша… Может, надлежало остаться и не допустить того, чтобы отворили ворота? Впрочем, он не воевода, а Москва не вся Русь… С другой стороны, болгарский патриарх Ефтимий тоже был не воин, но не бросил свою паству, не покинул Тырново и принял мученическую смерть от османов. Не в силах ответить на мучившие его вопросы, Киприан начинал молиться, прося, чтобы на него снизошло Божье откровенье.
В чутких старческих снах ему виделись то цветущие весенние холмы Болгарии, ее зеленые долины, душистый хлеб, запеченный в золе, имевший ни с чем не сравнимый вкус, то серо-коричневые скалы Афона, о которые днем и ночью бьются изумрудные под солнечными лучами и черные в ночи волны Эгейского моря, то кельи, в которых монахи постигают суровую иноческую науку и приобщаются к жизни во Христе, то Константинополь, который литераторы былых времен высокопарно величали глазом и сердцем земли, его шумные улицы и гулкие соборы, в которых молились до изнеможения и спорили до хрипоты, то ухабистые дороги Руси, похожие на звериные тропы, ее полноводные реки и дремучие темные леса.
В памяти проплывало хорошее и дурное, то, что успел сотворить, и то, что не получилось… Одного никогда не делал – не ездил к неверным на поклон, как его предшественники, которых про себя называл лизоблюдами, но никогда вслух… Про мертвых либо хорошо, либо ничего.
В теплый осенний день 12 сентября 1406 года в разгар бабьего лета в Голенищеве семидесятишестилетний митрополит составил духовную, к которой присовокупил свой труд о бренности и суетности земной жизни. В нем он писал: «Род людей земнородных! Оплачем общую нашу долю. Как унизилось высокое самосознанье Божие, образ и подобие Творца! Лежит без дыхания, полно червей нечистых, испускает смрад гнусный. Как пропала мудрость, замолкло слово, распалось двойственное естество! Земля – состав наш, земля – покров, хотя земля же и восстанет. Нагим младенцем вышел я из плача, нагим и отхожу. К чему же труды? К чему все труды, коли знаем такой конец свой? Выходим из тьмы в свет и исходим из света во тьму. С плачем выходим из чрева материнского и с плачем отходим из мира печального во гроб. И начало и конец – слезы. Что же в середине? Сон, мечты, тени – таковы блага жизни! Жизнь исчезает, как цвет, как прах, как тень». Когда завещание было завершено, Киприана охватила смертельная истома, предвестница конца.
Через четыре дня Киприан уснул и не проснулся. Почил с блаженной улыбкой на устах, тихо и умиротворенно.
Тело его с подобающими его сану почестями перенесли в Москву в Успенский собор. Церковь была переполнена. При погребении зачитали духовную покойного и его последнее Слово к пастве. Одни из присутствовавших плакали, другие вслушивались в слова завещанного святителем, пытаясь постичь их смысл, третьи думали о своем грешном и суетном…
Спустя 66 лет после этого святитель Киприан был включен в пантеон русских святых.
Думается, читатель достаточно набродился по берегу Стикса и насмотрелся на чуть различимые тени на другой стороне, которую греки называли Аидом – царством мертвых. Пока не настало время платить старику Харону оболы, пора наверх, к солнцу и ветру, в прекрасный и изменчивый мир.