Говорят — сердце любящей женщины не обманешь. Раньше я соглашался с этим утверждением, но Аликс на моих глазах уже дважды его опровергла. Первый раз — когда в момент коронации 1896 года вместо её истинного супруга рядом оказался некий проходимец, то бишь я, а второй раз — по возвращении нашей делегации из Сараево, кинувшись обнимать и целовать истинного Николая Второго. Наверное, размышлял я в этот момент, есть некие истины, которые невозможно изменить или нарушить. Недаром в сказках всегда побеждает любовь. А что же я? Наверное, здесь как раз тот случай, когда по усам текло, а в рот не попало.

Стоит, правда, отметить, что я постарался максимально изменить свою внешность — подстригся, сбрил усы и бороду. Да, я по-прежнему напоминал супруга Аликс, но уже не так явно. А потому она лишь взглянула на меня, и продолжила обнимать своего истинного благоверного. Хотя кто теперь истинный, а кто пришлый — как говорится, сам чёрт не разберёт, дети-то в этой версии истории были от меня, правда находился я в самые ответственные моменты в теле Николая.

Не знаю, возможно, на ситуацию повлиял и Распутин, стоявший рядом и что-то еле слышно шептавший. В любом случае — первое из двух моих опасений, к счастью, не подтвердилось.

А вот с Соединёнными Штатами Америки было куда сложнее. Несмотря на все миролюбивые заявления Вудро Вильсона, звучавшие в предшествующие годы, потенциальное создание Соединённых Штатов Европы было воспринято им в штыки. Его шотландско-ирландская кровь буквально закипала от мысли, что на планете возникает новое надгосударственное образование, способное поколебать мощь вверенной ему державы.

Вудро Вильсон, будучи истинным представителем Демократической партии США, в 1912 году был избран во многом благодаря воле случая. Республиканцы тогда не смогли определиться с единым кандидатом, в результате на выборы от них пошёл Уильям Тафт, а второй кандидат — Теодор Рузвельт — порвал отношения с Тафтом и Республиканской партией и создал собственную Прогрессивную партию. Помимо того, 30 октября 1912 года умер вице-президент США Джеймс Шерман, оставив в итоге Тафта не только без кандидата в вице-президенты, но и без шансов на победу.

Итогом возмущений Вудро Вильсона стало объявление войны всем участникам нового Европейского объединения. Правда, к счастью, война получилась вялой и малозначительной. Было несколько столкновений американского и английского флотов в Атлантическом океане, неожиданный прорыв десятка кораблей американского флота в Средиземное море с последующим обстрелом Марселя, что привело к гибели большого количества горожан, но всё это не шло ни в какое сравнение с теми потенциальными потерями в Первой мировой войне, которые нам удалось предотвратить.

Кончилось всё весьма комедийно. США начала XX века, возможно, и были не менее агрессивны, чем нынешние, но возможности их были гораздо скромнее, особенно на море. Поэтому, воюя частью сил в Атлантике с англичанами и французами, они не смогли собрать достаточный флот в Тихом океане. Итогом стал полный разгром американского флота нашими двумя Тихоокеанскими флотами, о которых я не забывал заботиться и регулярно обновлять всё десятилетие после войны с Японией.

Вместе с реальным Николаем Вторым нами был разработан план высадки мощного десанта на Аляску, которая в результате вернулась в родное российское лоно, хотя, признаться, я такого раньше не мог представить даже в самых смелых мечтах.

Что касается самих Соединённых Штатов Америки, они тоже в чём-то даже выиграли от этой сумбурной войны. Забегая вперёд, скажу, что в результате мощного развития военной промышленности США, да и миру в целом, в значительной степени удалось избежать жутких потрясений мирового кризиса, известного как Великая депрессия. Этому способствовали и огромные ресурсы Российской империи, которые, в отличие от предыдущей версии событий, остались напрямую сопряжёнными с мировой экономикой.

Чем лично мне запомнился этот год? Работы, впрочем, как и всегда, было много, помимо этого приходилось всё объяснять и доказывать Николаю Александровичу. Столыпин смотрел волком, не понимая до конца, что произошло, и подозревая, что его хотят подсидеть. Распутин больше общался с вернувшимся Николаем II и Аликс.

Мне было очень тоскливо и одиноко. Я не могу сказать, что был счастлив в последние годы, но всё-таки у меня была супруга, дети, страна, а сейчас у всего этого появился новый, а точнее — истинный владелец, который мягко, но весьма уверенно отодвинул меня от всего ставшего родным и привычным за эти годы.

А потому мир поблек, к тому, что раньше влекло и возбуждало, я потерял всякий интерес, и, словно Робинзон на необитаемом острове, вёл счёт дням, оставшимся до моего перемещения в моё истинное время.

Историю моего взлёта и внезапного падения знали только два человека — сам Николай Александрович и Григорий Ефимович Распутин. Остальные поглядывали на меня теперь косо, не понимая до конца — откуда я взялся, хотя, вполне возможно, о чём-то и догадываясь. Во дворце мне выделили одну из самых шикарных и светлых комнат, положили очень хорошее обеспечение, всячески опекали и заботились, а потому версия с двойником как-то сама собой отпала, уступив место предположению, что я родственник, возможно, по английской ветви императорского семейства — то ли самого Николая, то ли Аликс, скорее всего — незаконнорожденный.

В целом меня такое положение устраивало. По сути, я по-прежнему имел непосредственное отношение к управлению страной, правда, опосредованное. Сначала я обсуждал ситуацию с Николаем Вторым, а потом уже он воплощал в жизнь наши совместные решения, отдавая понятные и взвешенные распоряжения чиновникам.

Как-то я совершенно случайно столкнулся во дворце со Столыпиным. Он шёл хмурый и задумчивый. Увидев меня, он внезапно сделал шаг на встречу, поздоровался со мной и задал вопрос, глядя прямо мне в глаза:

— Простите, любезный, не знаете ли Вы случаем, что произошло с нашим императором? Его словно подменили после поездки в Сараево. Он стал каким-то более вялым, осторожным и нерешительным. У меня складывается впечатление, словно это совсем другой человек, нежели тот, кого я провожал на переговоры в начале июня. Вам, как родственнику, возможно, что-то известно?

Признаюсь — я немного напрягся. Слишком пристальным и внимательным был взгляд голубых глаз Петра Аркадьевича. Он словно хотел заглянуть внутрь меня, подспудно получив ответ на вопрос — что я за птица? Сеять слухи, а тем паче панику в мои планы совершенно не входило, а потому я ответил максимально вяло и отстранённо.

— Уважаемый Пётр Аркадьевич, рад был бы Вам помочь, да только я слишком редко общаюсь с Николаем Александровичем, чтобы ответить на Ваш вопрос.

— А у меня, как ни странно, совсем другие сведения. Говорят, причём говорят весьма уважаемые персоны, что каждое утро сразу после завтрака император приглашает именно Вас на закрытую аудиенцию, которая длится никак не меньше часа, а порою затягивается до обеда. Кстати, простите мою невоспитанность, но я даже не знаю Вашего имени, так как мы не были друг другу представлены.

— Позвольте мне воздержаться от ответа и на этот вопрос. Я дал обещание лично императору не разглашать своего имени, а потому, при всём моём глубочайшем уважении, я вынужден ответить молчанием.

Неожиданно Столыпин схватил меня за рукав и буквально втолкнул в дверь ближайшей комнаты. На наше счастье, там никого не было.

— А теперь давайте оставим все эти экивоки, — тихо прошептал Пётр Аркадьевич, глядя мне прямо в глаза. — Вы что, совсем за дурака меня считаете? Я абсолютно уверен, несмотря на все изменения в Вашей внешности, что именно Вы руководили страной все последние годы и это именно Вас я провожал в Сараево. А потому разрешите мне вновь обращаться к Вам — Ваше Величество, и объясните, пожалуйста, что за маскарад у нас происходит.

— В то, что я Вам поведаю, поверить почти невозможно, — грустно выдохнул я.

— А Вы попробуйте. И помните — что бы там ни было, я на Вашей стороне.

— Ну что ж, как Вам будет угодно, — тихо промолвил я и, наплевав на все риски сложившейся ситуации, спокойно и подробно изложил Столыпину свою историю. Не знаю, что на меня нашло. Вполне возможно, такое откровение несло в себе смертельную опасность, но в конце концов вместе с этим человеком мы проработали многие годы, находя взаимопонимание по самому широкому спектру вопросов.

Пётр Аркадьевич, в свою очередь, смотрел на меня широко открытыми глазами, часто моргал, иногда рот его слегка приоткрывался и из него вырывались тихие звуки непонятной природы — то ли всхлипы, то ли стоны. Мне очень не хотелось, чтобы Пётр Аркадьевич счёл меня сумасшедшим. Идея провести остаток жизни в жёлтом доме меня совсем не прельщала. Будь что будет, но самая страшная правда всегда лучше самой искусной лжи, а потому я несколько раз упомянул события и разговоры, свидетелем которых был только мой нынешний собеседник.

— Какой ужас, — только и смог вымолвить Столыпин, когда я закончил, но, быстро взяв себя в руки, продолжил: — Хотя, если разобраться, видно, само провидение распорядилось таким мистическим образом помочь нашей стране. Кстати, у меня уже очень давно зародилось ощущение, что многие события и факты Вы знаете наперёд и готовитесь к ним заранее. Правда, я списывал это на божественную природу царственной власти и способности Григория Ефимовича. Однако главный вопрос, который родился в моей голове сейчас — что нам делать? Истинный император, по моим наблюдениям, слишком подвержен влиянию. Александра Фёдоровна, к примеру, в открытую заявила, что её Ники вернулся из Сараево просто душкой — во всём её слушает и практически не возражает, чего раньше не наблюдалось. Мало того, многие проблемы он стал обсуждать в узком кругу с ней и Распутиным, зачастую игнорируя своих непосредственных подчинённых. Так мы весьма скоро скатимся к изначальной версии событий, о которой Вы мне поведали, правда, не приведя никаких материальных доказательств.

— Думаю, что волноваться пока не стоит. За эти годы мы с Вами создали совсем другую страну. Она гораздо сильнее, мощнее и крепче во всех отношениях. Честно говоря, я думал, что мне удастся единолично влиять на события в данной реальности и дальше, однако у провидения, судя по всему, появился свой план. Возможно, внесённые мной изменения слишком радикальны, и эффект от части из них высшими силами решено было нейтрализовать. Что касается материальных доказательств — Николай Александрович привёз с собой из будущего книгу. Я ни к чему дурному Вас не призываю, но, если вдруг случайным образом представится возможность — загляните в неё, и лично убедитесь, что всё поведанное мной — чистая правда.

— Ваше Величество, — Столыпин низко поклонился. — Именно Вы — мой государь, именно с Вами я прошёл эти тяжёлые годы свершений и побед. Знайте это, ведь на людях я пока не смогу демонстрировать своё почтение и уважение в полном объёме.

— Это было бы совершенно лишним и неуместным. Тем более, я искренне надеюсь, что за эти годы Вы прекрасно изучили меня и прекрасно поняли, что я свободно обхожусь без всего этого.

— Кстати, у меня очень печальная новость, с которой я и прибыл к государю. Скончался Антон Францевич Добржинский. Именно это событие и побудило меня так внезапно заговорить с Вами. Понимаете, когда я сообщил о кончине этого замечательного человека Николаю Александровичу, тот посмотрел на меня совершенно равнодушно и поинтересовался — а кто это?