Воздух вокруг, казалось, дрогнул, как от огромного взрыва. Вскрикнув, Кристина полетела с меня на сцену, будто ее отбросило невидимой рукой. Удавка на шее ослабла, а потом и вовсе соскользнула. Выпустив ее, девчонки с визгами бросились в стороны, а я схватился за пылающую шею, хрипя и отчаянно втягивая воздух. Каждый вдох обжигал болью.

Визги вокруг становились все громче. Одна из девчонок с ревом размахивала руками. Кровь каплями разлеталась по сторонам. Я в ужасе уставился на ее ладони — кожа слезала слоями как от сильнейшего ожога, оставляя ровную ярко-красную сочащуюся полосу — похожую на ленту, которую она до этого сжимала.

— Больно! Больно! — в тон ее визгам вопила рядом другая. — Мамочка! Как больно!.. Это же шутка! Шутка!!.. Хватит! Хватит!!

На ее ладонях из ниоткуда появлялись уродливые волдыри и ожоги, будто на них, не останавливаясь, лилась невидимая кислота. Девчонка отчаянно металась во все стороны, пытаясь спрятать руки — за спину, под одежду, между ног, но, судя по всему, это только усиливало боль. Слезы, крики, истошные визги и кровь разлетались по сцене, а на скамейках амфитеатра повисла гробовая тишина. Я повернул голову, и все обитательницы лагеря разом шарахнулись, сбились в кучки и сжались, словно я мог покалечить одним взглядом.

Лишь Юля вскочила с места и взбежала на сцену. Подскочив к визжащей девушке, она перехватила руки, с которых без остановок сочилась кровь.

— К Лике! Быстрее к Лике!..

Девчонка дергалась и вопила, будто не понимая слов. Красная полоса врезалась в ее ладони все глубже.

— Помогите! — крикнула Юля, пытаясь увести ее со сцены.

Значок на груди яростно грел, не спеша останавливаться, словно решив, что этого недостаточно. Я попытался его сорвать, и он обжег меня, не позволяя. В следующий миг, сверкая глазами, ко мне подлетела Кристина.

— Уйди! — взвизгнула она и с силой толкнула меня, изображая испуг так же хорошо, как недавно изображала страсть.

Следом на сцену торопливо поднялась Лика без привычной милой улыбки. Небесно-голубые глаза пробежались по мечущимся ревущим девушкам и холодно остановились на мне.

— Паша, — игрушечным голоском отчеканила она, — тебе лучше уйти.

Девчонки в амфитеатре, казалось, затряслись только от одного моего имени. Понимая, что ничем никому не смогу здесь помочь, я молча спустился со сцены. Обитательницы лагеря испуганно отворачивались, будто я был самым настоящим дьяволом. Лишь чертик на груди привычно скалился. Значок все еще был горячим, словно его только что выплавили, но чем дальше я отходил от сцены, тем быстрее он остывал.

Вечеринка накрылась. Никто не пришел. Без девчонок особняк казался пустым и холодным, будто я остался один посреди леса. На стойке тоскливо блестели бокалы с недопитым алкоголем, по углам валялись забытые женские трусики. О том, как тут было весело, напоминали надорванные пакетики презервативов и мятые кровати. Я даже не думал, что последний вечер в этом лагере будет таким.

Обожженные сочащиеся кровью руки все еще стояли перед глазами, а визги, казалось, звенели в ушах. Мне было жаль этих дурочек, но я не чувствовал себя виноватым и не считал, что должен извиняться. Да и за что? За то, что они хотели меня придушить? Да, значок причинил им ущерб, но если бы он не вмешался, ущерб для меня мог бы быть намного больше. Не могу сказать, что я одобряю его методы, но повод был веским. Произошедшее явно не являлось шуткой — об этом просто кричала красная полоса на моей шее и боль от каждого прикосновения к ней. Но зачем?..

Внезапно скрипнула входная дверь, и в гостиную медленно зашла Юля, непривычно грустная, будто даже посеревшая.

— Паш, — тихо заговорила она, не проходя дальше, — что это было?

— Я этого не хотел, — с досадой отозвался я. — Они сами…

— Но почему? — пробормотала она. — Их руки…

Я не знал, что ответить — не рассказывать же ей про значок.

— А почему они пытались меня придушить?

Могу поспорить, те две дурочки, которым досталось, и сами не знали почему. Спрашивать надо явно не с них.

Поджав губы, Юля рассматривала меня. На долю мгновения мне показалось, что в ее глазах мелькнул испуг.

— Я, наверное, пойду, — сказала она.

— Можешь остаться.

— Нет, все-таки пойду…

Я не стал ее удерживать. Юля шагнула к двери, однако затем, помедлив, развернулась и, вытащив из кармана небольшую флешку, протянула мне.

— Это тебе, — сказала она. — Хотела сделать сюрприз…

Флешка обожгла холодом ладонь. Больше не добавив ничего, Юля ушла. Дверь со стуком захлопнулась, и я вновь остался один в огромном словно осиротевшем доме, явно не предназначенном для одиночества. Там, где раньше царила музыка, звенели бокалы и раздавался смех, теперь висела тишина. Диван, казалось, еще хранил отпечатки женских тел, забытые в углу трусики навевали тоску. Это было как контрастный душ, где за обжигающим весельем, вдруг наступило ледяное уныние. Вчера, которое казалось просто идеальным днем, внезапно сменилось гнетущим кошмаром.

Взгляд рассеянно пробежался по гостиной и остановился на ноутбуке на подоконнике, за которым Юля провела весь день. Не зная, чем еще заняться, я подхватил его и, сев на диван, вставил флешку. Внутри был всего один файл — видео с названием «для Паши». Я запустил запись, и на экране развернулся ролик — смонтированные отрывки вчерашнего веселья. Девчонки с хохотом плескались в бассейне, пели в караоке, танцевали в гостиной. Разноцветные блики разлетались по лицам, бокалы взмывали в воздух, повсюду слышался смех. «Паша, иди сюда!» — доносилось со всех сторон. На записи то и дело мелькал я, всегда в компании красоток, трущихся о меня, тянущихся к губам, с намеком вертящих в руках презики. «Улыбнись, тебя снимают!» — смеялась за кадром Юля.

Отрывки сменялись как в калейдоскопе, становясь все горячее и развязнее. Девчонки крутятся у шеста, сочные полушария озорно подпрыгивают, жадно блестят глаза. По всему дому звучат стоны, вопит музыка, звенят бокалы… На самых последних минутах видео в полной тишине появилась темная спальня. На огромной кровати спал я, рядом, закинув на меня ногу, дремала Ксюша. Камера плавно поехала в сторону, и на записи появилось лицо Юли, сидящей среди подушек в углу.

— Паша, — шепотом начала она, — я хотела тебе сказать…

Она осеклась. Янтарная коса причудливо сворачивалась на обнаженной груди.

— Нет, не так… — камера слегка дернулась. — Не знаю, с чего начать…

Ее губы растянула неуверенная, словно виноватая улыбка.

— В лицо, — вновь зашептала Юля, — наверное, я не смогу тебе это сказать, но хочу, чтобы ты знал. Когда ты будешь это смотреть, я, наверное, уже стану фамильяром. И это в общем-то будет неважно, но…

Она опять осеклась, переводя дыхание, будто слова давались с трудом.

— Я хочу, чтобы ты знал, если бы я встретила тебя раньше, я бы, наверное… — камера снова дернулась. — Мне кажется, я бы тогда смогла…

Ее глаза заблестели слишком ярко. Юля зажмурилась, словно останавливая слезы, а затем опять улыбнулась.

— Ладно, не бери в голову. Это чудное время, что мы тут провели. Я его запомню навсегда, — все-таки одна слезинка побежала по ее щеке. — И тебя, — выдохнула она и выключила запись.

Экран затянула чернота, и точно такая же чернота уже была за окном. В груди вдруг будто что-то сжалось, мешая дышать как недавняя удавка. Захлопнув ноутбук, я сорвался с места, точно зная, куда идти и зачем.

Все обитательницы лагеря коротали вечер на костре, который я увидел издалека, еще только подходя к поляне. Дым клубами пачкал небо, уродуя темноту. Сегодня костер пылал особенно ярко, прямо как инквизиторский, готовый к приему жертв. Среди зелени замелькали голубые юбки и свитера сидящих кругом девчонок — только Кристина стояла и вовсю разорялась:

— Все из-за вас, дуры! — она гневно обвела всех рукой. — Распахнули свои дырки слуге ада! Да как так можно⁈..

Девчонки понуро опустили головы. Две из них бережно прижимали к груди густо перебинтованные руки. После всего случившегося Кристина вернула власть и теперь в открытую наслаждалась ею.

— А ты, — она резко повернулась к сидящей в сторонке Юле, — самая большая дура! Какого черта ты их подговаривала⁈ Совсем безмозглая⁈

Ее голос визгливо срывался, словно раздавая по кругу пощечины, и обитательницы лагеря нервно дергались от каждого слова.

— Доверились ему? — Кристина опять повернулась к девчонкам. — Послушались ее? А я вам сразу говорила! Меня надо было слушать!..

На этот моменте Юля поднялась с пенька и направилась прочь.

— Уходишь? — тут же крикнула ей в след Кристина. — Ну иди и подумай, как ты всех подставила!..

Не ответив, Юля нырнула в зеленую чащу в другом конце поляны. Оставив этот самосуд позади, я поспешил за ней. Не оборачиваясь, она быстрым шагом шла по тропинке и всхлипывала.

— Подожди! — позвал я.

Вздрогнув, она остановилась и медленно обернулась. Ее глаза болезненно блестели, по щекам текли слезы. Юля торопливо вскинула руку и смахнула их, однако мокрые дорожки остались.

— Какие же вы дуры! — голос Кристины истерично носился среди леса. — Вас гнать отсюда надо! Кто кроме рая вообще может позаботиться о таких идиотках?..

Костер за спиной трещал все отчаяннее, и с каждой секундой происходящее все больше напоминало психушку, где главным аргументом считается самый громкий крик.

— Зачем тебе этот рай? — я шагнул к Юле. — Эти сумасшедшие правила? Ты же не такая как они! — я с досадой махнул в чащу, откуда валил дым. — Ты же нормальная!..

Она молча смотрела на меня, словно ожидая, что я скажу дальше.

— Бросай все это, — я стиснул ее руку, — и поехали завтра со мной!

Ее ладонь казалась безумной холодной — особенно в контрасте с пламенными воплями за спиной и пылающим костром.

— Я подумаю, — еле слышно ответила она, — а теперь извини. Я хочу побыть одна.

Вытянув свою руку, Юля стремительно направилась прочь, будто убегая от всех.

— А сейчас все по домикам и спать! — донесся с поляны очередной истошный вопль. — И все подумайте о том, что сегодня случилось! Вы все в этом виноваты!..

Я поморщился. Виноватой тут была только Кристина со своей глупой «шуткой». К ней у меня оставался только один вопрос: зачем? Но после всех этих истеричных криков его уже не имело смысла задавать. Вот уж точно идеальный фамильяр для рая. Интересно, а если б она меня прикончила, ее бы туда взяли? А это не двойные стандарты?

С утра я проснулся в пустой огромной спальне с четким ощущением, что я один — не только в особняке, но и в целом лагере. Торопливо одевшись, я вышел на улицу. Однако, сколько ни бродил по округе, среди зелени не мелькало ни одной голубой юбочки. На тропинках не раздавалось ни звука: ни шагов, ни голосов. Разноцветные трусики сушились на окнах избушек, но их обитательницы куда-то исчезли, словно всех разом поглотил лес.

Столовая оказалась открытой, однако внутри как и везде царила пустота. Не было даже дородной дамы, обычно брезгливо раздающей кашу. Очередная тропинка вывела меня к амфитеатру, который без зрительниц напоминал груду деревянных скамеек. На сцене забыто стояла мятая застеленная простыней койка. Атласная лента, которой меня чуть не придушили, змеей свернулась у одной из железных ножек. В доски пола глубоко въелись кроваво-красные капли.

На лодочной станции тоже не наблюдалось ни души. Перевернутая лодка, на которой я недавно развлекался, покрылась пылью. Ветер разносил по поляне пепел от вчерашнего костра, будто показывая, что все закончилось.

Обойдя весь лагерь, я наконец вышел к облепленной мхом бетонной коробке, где располагалась местная администрация. Старая дверь со скрипом отворилась, и я шагнул в пустой коридор. Тишина тут казалась даже глуше, чем в остальном лагере. Лампочка уныло болталась под потолком. Я подошел к кабинету Лики и постучал — ответа не последовало. Я аккуратно приоткрыл дверь — внутри было пусто. И что, спрашивается, теперь делать?..

— А ты хорош, — вдруг произнес знакомый голос за спиной, — хоть и недостаточно, чтобы из-за тебя упасть…

Я резко обернулся. Лика стояла на пороге с милой улыбкой на губах и безмятежной синевой неба в глазах.

— Где девушки? — спросил я.

Хотя, по-честному, из всех меня интересовала только одна.

— Сегодня их инициация, — ответила она. — Но они еще вернутся за вещами.

Обойдя меня, Лика прошла к своему столу. Верхний ящик глухо скрипнул, и в ее руке появился небольшой запечатанный, но не подписанный конверт.

— Ты молодец, — похвалила она. — Неплохо поработал, и девочки хорошо развлеклись. А это, — она протянула мне конверт, — твоя оплата.

Ну надо же — а я-то думал, что занимался волонтерством. Вот только не похоже, что внутри лежали деньги — конверт выглядел слишком плоским даже для них. Бумажные стенки казались невесомыми, как бы намекая, что в них покоится лишь пустота. Однако там явно было что-то, странно менявшее форму под подушечками моих пальцев, словно и само не могло определиться, круглое оно или квадратное, толстое или тонкое, большое или маленькое.

— А что тут? — так и не поняв, спросил я.

— То, что тебе будет нужно больше всего в тот момент, когда откроешь, — охотно пояснила Лика. — Этакое портативное благословение. Откроешь на экзамене — внутри будет шпаргалка на твой билет, окажешься перед закрытой дверью — будет ключ, и так далее. Принцип, думаю, ты понял. Но открыть можно один раз, так что не трать понапрасну.

Под пальцами в очередной раз перекатилось что-то выпуклое и снова стало чем-то плоским.

— Только с этим, — она с улыбкой показала на скалящегося чертика на моей груди, — благословение действовать не будет. Хозяева этого и этого не очень ладят, — голубой ноготок игриво пробежался между значком и конвертом.

Я молча затолкал этот странный подарок в карман, пока даже не представляя, когда и где он может мне пригодиться. Лика склонила голову набок, внимательно наблюдая за мной.

— Сейчас уедешь или подождешь, пока вернутся девочки? Знаешь, — игрушечным голоском добавила она, — иногда вовремя уйти — это остаться при своем.

— Подожду.

Пожав плечами, она села за стол и развернула толстую голубую папку, в каких обычно держат офисные документы. Внутри лежали исписанные ровным почерком листы с наклеенной девичьей фотографией в углу каждого. Этакая картотека личных дел обитательниц лагеря, составленная для будущей службы. На верхней бумажке красовалось лицо Ксюши и множество знаков вопросов на полях. Вопросы и подчеркивания мелькали и на других листах.

— А кто-то может, — я вновь перевел взгляд на Лику, — отказаться от вашей инициации?

— Конечно, — она даже не удивилась вопросу, — иногда такое бывает. Иногда у девушек появляются веские причины, чтобы передумать. В этом случае мы не заставляем.

Небесно-голубые замерли глаза на мне, будто ожидая что-нибудь еще, но у меня больше не было вопросов. Только выйдя, я сообразил, что она, вопреки своей привычке, не сказала сегодня ни слова про надежду. Свернув на заросшую тропинку, я направился в особняк за вещами, чтобы уехать сразу как только… Я и сам не знал что. Даже не знал, уеду отсюда один или нет.

Толкнув дверь, я в последний раз зашел в просторную гостиную. Тишина внутри дома казалась звенящей, словно обволакивающей стены. На диване забыто лежал ноутбук с торчащей из него флешкой. Видео, хранящееся на ней, тянуло на самый настоящий компромат — последнее напоминание о том, какими были эти девчонки до присоединения к раю. В голову внезапно пришел недавний разговор про одну из солисток «Миссии». Сев на диван, я торопливо распахнул ноутбук и запустил запись, желая проверить, правда ли все так, как я думаю. Правда ли, что все, что было в их жизнях сомнительного и постыдного, стирается без следа после присоединения к раю?

Ролик оказался в разы короче, чем вчера и неумолимо сокращался сам, без моего участия. Сцены вырезались из видео, будто прямо сейчас шел монтаж. Вот пять красоток плещутся в бассейне. В следующий миг хохот становится чуть тише, и их уже четыре, потом три… Девчонки бесследно стирались с записи одна за другой, словно их убирали оттуда как персонажей компьютерной игры. Две оставшихся нырнули под воду — одна растаяла в прозрачной глубине, а следом, отправив по сторонам десяток брызг, растворилась и вторая. После этого сцена в бассейне исчезла целиком, явно потеряв всякую ценность.

Тут же на экране загремела музыка — в гостиной на шесте упоенно крутилась Тома, а потом ее вдруг не стало. Толпившиеся вокруг девчонки тоже поочередно убывали в никуда. Я торопливо отмотал запись в самый конец. Меня интересовал только один кусочек — самый последний фрагмент.

В темной спальне на огромной кровати в одиночестве спал я. Хотя точно помнил, что рядом была закинувшая на меня ногу Ксюша. Камера плавно отъехала в сторону, и я выдохнул, увидев Юлино лицо.

— Паша, — шепотом начала она, — я хотела тебе сказать… Нет, не так… Не знаю, с чего начать…

Я не сводил глаз с экрана, ловя каждое слово, блеск глаз, движение губ.

— В лицо, — шептала она, — наверное, я не смогу тебе это сказать, но хочу, чтобы ты знал. Когда ты будешь это смотреть, я, наверное, уже стану фамильяром. И это в общем-то будет неважно, но…

Мгновения видео равнодушно убывали — оно становилось все короче. Исчезли все сцены, кроме той последней, которая шла сейчас. Я внутренне напрягся. Пожалуйста, договори до конца… Мне было важно, чтобы она договорила до конца.

— Я хочу, чтобы ты знал, — Юля перевела дыхание, — если бы я встретила тебя раньше, я бы…

В этот миг запись резко оборвалась. Видео пропало, и на синем экране теперь была только надпись «No file».

Захлопнув ноутбук, я быстро собрал свою сумку и, не оглядываясь, покинул особняк. Здесь мне больше нечего было делать.

Над головой раскинулась синева неба, неподалеку плескалась синева реки, а перед глазами все еще стоял синий экран. Никогда не думал, что я так не люблю синий цвет — его тут было слишком много.

С сумкой на плече я добрался до главной поляны, где было больше всего деревянных домиков. Ждать не пришлось вообще. Едва я подошел, как среди зелени показался автобус. Он остановился, двери распахнулись, и в глазах мигом зарябило от белоснежно-голубых униформ. Девушки выходили оттуда одна за другой — не такие растерянные и понурые, как вчера вечером, явно довольные собой, продавшие себя и свои желания за благословение и возможность получше устроиться в жизни. От меня они не шарахались — просто проходили мимо, глядя равнодушно, холодно и будто чуточку презрительно. Те, кто недавно стонали подо мной и жарко просили их трахнуть, сейчас не хотели меня даже знать. Да и плевать. Я ждал только одну.

Ксюша и Тома прошествовали мимо, даже не повернувшись в мою сторону. Кристина злорадно сверкнула глазами. Последней из автобуса вышла Юля, серьезная и задумчивая, без привычной улыбки на губах. Янтарные волосы были собраны в строгий хвост. Голубая юбка и белая блузка делали ее похожей на всех остальных, и лишь красная бархатная резинка выбивалась, словно оставляя надежду.

Мне сказали, что я могу унести из этого лагеря все что угодно. Сейчас я хотел взять ее в охапку и утащить отсюда — и очень надеялся, что еще не поздно. Каких бы глупостей она ни натворила в своей прежней жизни, я был уверен, что помогу ей в десятки раз лучше рая.

Наши взгляды встретились.

— Ты не уехал? — немного удивленно спросила она.

Да как я мог уехать-то после всего!

— Я думал, — с досадой произнес я, — что мы уедем отсюда вместе.

Не сводя с меня глаз, она стянула с волос резинку. Янтарные пряди рассыпались по плечам, как рассыпались много раз, когда мы оставались наедине. Шагнув ближе, Юля опустила руку мне в карман и втолкнула туда резинку, как уже делала однажды.

— Оставь на память, — сказала она, — как нам было хорошо. И пожелай мне счастья в новой жизни.

Она развернулась и пошла прочь — легко, словно это была достойная замена. Однако если она думала, что мне хватит просто резинки, она ошибалась.

Догнав, я схватила ее за руку и настойчиво дернул, вынуждая обернуться.

— Резинка? Серьезно? Не понимаешь вообще, почему я остался и почему хочу тебя забрать? Ты что, дура?

Не знаю, чего я ждал. Что она обидится, расплачется, взорвется, накричит на меня, пошлет к черту. Я ждал любой реакции, кроме той, что последовала. К ней я оказался не готов.

Она хихикнула.

— Глупый кролик…