Мансур обрел сырой матрас и каменную слежавшуюся подушку. Больше курдам-бойцам ничего не полагалось. Автомат, матрас, пара шаровар или камуфляж. Мансур привез свой камуфляж, уже слегка поношенный во время полевых выходов — курса на выживание.

Главное для курдов это подготовка к революции. Она затянулась на долгие годы, но они все еще верят, что когда-нибудь удастся построить социализм в Курдистане, которого так и не отвоевали. Ну а пока что можно третировать турок и прятаться от бомбежек турецких самолетов, когда те прилетают в ответ на курдские акции или по своей инициативе.

Его наконец перевели на другую базу, и это могло означать, что проверки закончились, начались будни, монотонные в своем однообразии.

Новым домом Мансура стало одно из бетонных сооружений под деревьями с сырыми стенами, снизу покрытыми зеленой плесенью, окруженное густой травой. Она в горах росла особенно сочная, скрывавшая в себе змей и варанов. Перед казармами ее выкашивали или вытаптывали.

Спать на полу в сырости, рядом с другими бойцов не было пределом мечтаний… Мансур и в детстве-то среди курдов не жил так примитивно. В Стамбуле у него с матерью имелась своя комната. А затем он там обитал и вовсе в одиночестве. Так же, как и в доме отца в Москве.

Будни разбавлялись пролетом турецких беспилотников, барражировавших в небе над горами, попадающих в нисходящие и восходящие потоки, иногда сверкавших оком камеры. Некоторые бойцы ходили между домами замаскированной под ферму базы с зонтиками защитного цвета в руках. Мансур понял, для чего этот предмет, когда пришлось прыгнуть при виде приближающегося беспилотника в колючие кусты. И все равно прятаться от беспилотников под зонтом не стал, предпочитал надеяться на слух, острый глаз и быстрые ноги.

Но быстрые ноги не позволяли ему удрать от скуки. Оптимизм, который он излучал в Москве, когда рвался в бой, стал таять еще в Стамбуле, как закатное солнце над набережной Эминёню. Активная подготовка, когда загружен почти круглые сутки с инструкторами, педагогами по языкам и спецпредметам, теперь сменилась вакуумом. Вроде бы вот она — взрослая жизнь, работа, в которую стремился окунуться с головой. Но пришло понимание, что сейчас все станет тихим и монотонным.

Он вернулся к тому, с чего начинал, к тому, от чего подспудно стремился уйти — жизнь среди своих, среди курдов, обычная, для него обычная и даже обыденная, несмотря на то, что витает над базами курдов в Кандиле флер романтики и героизма. С оружием в руках, все еще в надежде на создание своего Курдистана в Турции, ведется подготовка диверсий и терактов в пику турецким властям. А чтобы прожить — контрабанда с помощью иранских курдов, да и в Турцию переправляют дешевые товары. Существовала хитрая схема торговли сигаретами, заключающаяся в том, что при пересечении границы и переправке сигарет обратно они «волшебным» образом становились дороже на несколько турецких лир. Надо же деньги хоть как-то зарабатывать. Не браться же боевым курдам РПК за чеканку меди или резьбу по дереву, которой занимались, к примеру, курды в Эрбиле.

К его счастью, посевной сезон только начинался и не приходилось пропалывать грядки с нутом, поля с пшеницей и ячменем на горных склонах. Бойцы этим занимались в обязательном порядке. Никаких контрабандных денег не хватит, чтобы прокормить ораву молодых парней и девушек. Одними финиками сыт не будешь. Выращивали и своих баранов, и кур. Навыки сельхозработ были особенно развиты у местных курдов, примкнувших к РПК.

Еще при Саддаме очень успешно развивалось сельское хозяйство помимо развития науки, строительства заводов и фабрик, больниц и школ. Умение работать на земле, наверное, и позволило иракцам выжить после американского вторжения, гибели большинства кормильцев в семьях, голода и нищеты, нашествия ДАИШ — головорезов, многие из которых были из числа местных, отчаявшихся от горя потерь и бед, свалившихся на их головы.

Фотографию Саддама Хусейна, совершающего салят, сидящего на коленях в одной из молитвенных поз с кобурой на поясе, Мансур видел дома в Москве каждый день в коридоре. Жилище отца не изобиловало приметами его причастности к многолетней работе на Ближнем Востоке в Багдаде. У Горюнова мало что уцелело с тех времен, когда он погорел, бежал из страны в спешке с немногочисленными вещами, оставшимися от Зарифы, со своими сирийскими нардами в инкрустированной деревянной коробке и старенькими наручными часами «Ориент», купленными им давным-давно с рук на базаре в Багдаде. Он вообще не отличался привязанностью к вещам. Но портрет Саддама-сайида, как он его называл, хранил и внушал Мансуру, что Хусейн не был ягненком, а был он зубастым волком для врагов и защитником своей страны.

И все же копать грядки пришлось. Стоя с лопатой, скинув камуфлированную куртку, оставшись в футболке, Мансур отирал пот тыльной стороной пыльной ладони, глядя на перекопанную землю, сухую и каменистую. Солнце уже припекало. Мансур, щурясь и смаргивая капли пота, соскальзывающие со лба на брови и ресницы, вспомнил, как отец заставлял перекапывать грядки на подмосковной даче. Сам сидел на ступеньках крыльца с сигареткой, в накинутой на плечи рубашке, скрывавшей шрамы от осколочного и огнестрельного ранений, полученных в Сирии и в турецком Мардине в день гибели Зарифы, и командовал по-арабски:

— Активнее работай лопаткой. Активнее! Тебе в Кандиле придется этим заниматься, будешь ведь рядовым бойцом, а значит, должен стать мастером на все руки. И огород вскопать, и баранов пасти, и с автоматом наперевес, и пожертвовать собой во время очередной акции, когда понадобится прикрывать отход своих.

— Запугиваешь? — отмахиваясь от слепня, Мансур мечтал только о том, чтобы доковылять до гамака в тени навеса и улечься там с сигареткой и книжкой очередного русского классика. Освоив русский, он с удовольствием читал русскую литературу.

— Смягчаю. Все будет гораздо жестче, — без тени злорадства сказал отец.

Он всегда говорит с усмешкой, оставаясь при этом мрачным, поэтому понять его истинные чувства мало кто может. Несмотря на угрюмый вид, он магнетически притягивает людей. В тот год, когда оканчивал школу, Мансур пытался невольно подражать ему, включать это мужское обаяние, когда вроде бы мрачен и излучаешь равнодушие ко всему, но окружающие хотят с тобой общаться. Недолго удалось играть в это обаяние, пока Александров не сказал ему серьезно:

— Ты не похож на отца. Разве что внешне. Горюнов такой от природы. В нем сочетаются противоположности, причем так органично, что он без каких бы то ни было усилий может очаровать даже туземца, который не знает ни одного европейского языка… И арабского уж точно, — добавил он с усмешкой. — В тебе притягательна твоя искренность. Все время кажется, что, когда ты говоришь, вот-вот раскроешь некую тайну. И ты ее в самом деле знаешь. Мало кто догадается, что врешь ты как дышишь. В этой псевдоискренности твой плюс. Ври так и дальше. Что ты краснеешь? Я в самом деле редко встречал настолько скрытных людей, выглядящих настолько искренними. Каждый раз, когда ты начинаешь говорить, создается ощущение, что ты сейчас порвешь на груди рубаху.

Мансур тогда переспросил, что значит «порвать на груди рубаху», генерал рассмеялся и посоветовал побольше читать. Впрочем, все же объяснил смысл фразы.

… — Ты что улыбаешься? — вернул Мансура из московских воспоминаний знакомый голос. Подняв голову от гряды, которую перекапывал в горах Кандиль, Мансур увидел в нескольких метрах от себя черный на фоне слепящего солнца силуэт высокого мужчины. — Давай коротко и по делу.

Сразу вспомнилась московская конспиративная квартира спецуправления, где Мансур встречался с Авдаляном несколько лет назад. Тогда еще Мансур стоял на перепутье, соглашаться ли на предложение генерала Александрова или не связываться.

Нет, Шиван Авдалян его нисколько тогда не вдохновил. Не слишком приятный тип. Но заинтриговал. Вокруг него витал еще малопонятный Мансуру флер романтики и скрытой силы. Но Авдалян — агент, а не профессиональный разведчик, поэтому у отца романтического настроя Мансур не замечал. Больше цинизма и гораздо больше внутренней силы.

Теперь Авдалян показался постаревшим и уже не таким романтичным. Черные глаза его стали старыми и больными или он слишком сильно щурился от солнца. Наконец он скинул с макушки солнцезащитные очки на горбинку переносицы и зашторил грустный взгляд.

— А ты упрямый, — сказал Авдалян, хотя сам призывал говорить только по делу. — Не думал тебя здесь встретить. Ладно, что там у тебя с Секо? Состоялась встреча? — Он переступил с ноги на ногу, едва не упав на высокой рыхлой гряде и взмахнув руками. — Мы тут торчим у всех на виду.

— Если будут интересоваться, скажу, что ты спрашивал дорогу в библиотеку, — с серьезным лицом пошутил Мансур. — Нет, с Секо я не виделся.

— Ха! — произнес Авдалян скептически. — Тебе из Центра велели носить то кольцо. Не знаю, о чем речь, и знать не хочу. Меня сделали связным для тебя. Мне это на кой? Своего риска хватает, чтобы из-за тебя голову подставлять. Еще передали «не форсировать».

Мансур облокотился о рукоять лопаты, отряхнул ладони и улыбнулся. «Какое “форсировать”? — подумал он. — Развитием событий и не пахнет».

— Ты знаешь, что в России война? Специальная военная операция. У нас из русского батальона многие хотят ехать туда добровольцами, воевать за Россию. Останавливаем, убеждаем, что у нас тут свой НАТО под боком, с которым надо бороться. Турки, курды ДПК… Они сливают информацию туркам о наших базах, шпионят за нами, если приезжаем в Эрбиль. Будь осторожен. Меня сам не ищи. Если что-то сверхсрочное, на штабе сзади около дерева царапни полоску под окном куском камня или кирпича… Дай закурить.

Раскурив сигарету, Авдалян для вида подошел еще к двум девушкам, ковыляя по каменистой разрыхленной почве. Посмеялся с ними и побрел дальше, придерживая кобуру на поясе, словно боялся, что оттуда выпадет пистолет.

«Война…» — Мансур мысленно произнес это слово и сел на гряду. Закурил, глядя на блекло-голубое небо. Там парил сокол, высматривая мышь, а может, и цыплят у зазевавшихся курдов.

Уезжал Мансур в преддверии событий на Украине. Уже все понимали, к чему дело идет. «Попросились добровольцами, — повторил он слова Авдаляна. — Взять и уехать туда. И гори оно все синим пламенем. Я тут грядки копаю, а там…»

Но его желание поехать участвовать в СВО могли расценить как трусость, как это ни парадоксально. Решат, что испугался нелегальной работы, когда надо фактически отказаться от самого себя, своей личности, вживаться в легендированный образ и, что самое неприятное, нет никаких гарантий безопасности. Может быть, поменяют в случае провала и ареста, но сколько придется вынести, если он откажется отвечать на все вопросы врага? А он откажется. И сколько придется ждать обмена? Год, два, десять? Церемониться не станут. В странах арабского мира, да, в общем, и в так называемых цивилизованных, со шпионами разговаривают жестко, с применением спецсредств на допросах, уж не говоря о банальном физическом воздействии.

Другое дело война. Прямое противостояние с врагом, когда рядом свои и хотя бы от них не надо таиться. Это ему ближе. Так было в Стамбуле, когда во время полицейских облав в Сулукуле приходилось бежать, отстреливаться во время погони и затем скрываться.

Горный воздух пронзил вскрик ястреба, боевой клич, долгим эхом повисший над горами.

Самолеты турок вылетают с базы в Диярбакыре обычно для бомбежки. Не так долго оттуда лететь, тем более реактивному F-16. Мансур уже видел такие налеты. Нынешний же был коротким и жестким. Воронки в грядках остались солидные. Курды успели разбежаться, залегли по краю огорода в щелях, вырытых там на случай авианалета.

Но Мансур, словно протестуя, никуда не побежал, прилег на гряде, сощурившись, глядел в небо. Верхний слой земли прогрелся на солнце, а снизу тянуло холодом, вызывая мурашки по спине и плечам. Надо было быстрее копать и идти в безопасное место.

Мансур вспомнил разговор с Александровым накануне отъезда. Генерал как раз заговорил о возможном начале войны:

— Этот нарыв вот-вот вскроется. Все малоприятное содержимое разольется по окрестностям. Начнется информационная война, которую мы, считай, проиграли уже давно. Из каждой щели у нас вещают против России, прикрываясь щитом того, что не против страны, а против руководства выступают. Начнет, конечно, контрразведка прикрывать эти источники, им, может быть, это наконец санкционируют, руки развяжут, но вся информационная почва пропитана ядом, как грибными спорами лес. Нельзя уничтожить, разве что только сжечь вместе со всем лесом. Но нас не поймут. А другие страны смотрят внимательно со стороны. Как будем себя вести, как реагировать. Начнется обвал международных официальных контактов. Надо будет удерживать авторитет там, где это возможно. Ближний Восток как раз то самое направление, где можно и нужно удерживать.

Слушая полноватого, апоплексически краснощекого Александрова, говорившего тихо и устало, Мансур думал, что генерал неспроста завел этот разговор с ним. После провала отца, как можно было догадаться, направление Ирак, Сирия, Турция, курды этих стран, несколько просело в разведывательном плане. Хотя наверняка были еще разведчики и, само собой, оставалась агентурная сеть, с которой работал Горюнов. Связные, возможно, перейдут к Мансуру по наследству, но не сразу, сперва придется набить мозоли на ладонях, вскапывая грядки на огородах курдов в горах Ирака.

— Нельзя утратить позиции в отношениях с партнерами в арабском мире — в странах Персидского залива, в Сирии. С персами, само собой, да и с турками. Они посмотрят, как мы станем действовать в предстоящих событиях. Если проявим силу и спокойствие, с нами продолжат работать, будут считаться. Ну и наша с тобой работа отчасти нацелена на то, чтобы не упустить эти международные позиции. Любые попытки срыва контактов на данном направлении должны привлекать твое внимание. Лично предотвратить ты, конечно же, не сможешь и не должен, но необходимо вовремя информировать Центр о любых подобных поползновениях.

— Что я смогу там, сидя в горах? Вы же настаиваете на том, чтобы я оставался рядовым бойцом, тихо и спокойно работал…

— При условии мирного времени так и будешь сидеть тихо, не форсируя излишне. В другой ситуации, и об этом тебя известят при первой возможности, придется сделать все, чтобы начать активно проявлять себя, дабы выбиться в командиры, сблизиться с окружением Карайылана, разумеется, не рискуя оказаться раскрытым. Информация понадобится о контактах курдов. Учитывая их тесную связь с сирийскими курдами, наверняка им известны планы курдов YPG[8] и в целом ДСС[9]. Сирийцы никак пока не решили вопрос со своими курдами, ну а те хотят и мира с сирийцами, и одновременно самостоятельности — сложно совместимые вещи. Поживем, увидим, что они там предпримут. — Александров подмигнул Мансуру, намекая на то, что неплохо было бы получить возможность влиять на эти планы. Но тут же посерьезнел: — Нам не нужны проблемы за нашей спиной в Сирии. Турки, конечно, активизируются, как только у нас все завертится. Не преминут воспользоваться ситуацией. Падающую на дно Босфора лиру им необходимо поддержать очередной маленькой усмиряющей курдов-террористов операцией. Они все же НАТО при всей их самобытности и упрямстве. Но надо чтобы и мы остались с ними в одной плоскости. А для этого хорошо бы обладать рычагами влияния, чтобы у них не возникло желания вступить в дело всерьез. Посылать людей на Украину, чтобы те гибли за янки, они не станут в любом случае, но их военная помощь не должна превышать разумные пределы. Пусть балансируют на грани, чтобы и американцам угодить и нам сильно не навредить. Предстоит удерживать их на этой грани всеми способами. Я тебе обрисовываю все схематично, детальнее пока проработать невозможно, но главное, наметить тенденции, а твое дело быть там настороже, держать нос по ветру…

Мансур почувствовал, что из лагеря запахло тушеной бараниной с нутом. Мясо готовили не каждый день, нельзя сказать, что питались впроголодь, но не слишком разнообразно. Нохат шорак, как сегодня, делали, если резали барана. Чаще на стол шли куры. Нут, фасоль.

Удавалось Мансуру держать нос по ветру пока что только в плане еды. Молодой организм настойчиво требовал пищи.

Он некстати вспомнил Сашин капустный пирог и пельмени и, закинув лопату на плечо, бодрой трусцой припустился к лагерю. Туда же потянулись и остальные. Подгоняла не только мысль о еде, но и о турецких беспилотниках, которые могли после налета самолетов парить в безоблачном небе.

Через неделю Мансура на рассвете разбудил незнакомец, постучав по изъеденному термитами подоконнику маленького окошка. На этом подоконнике, находившемся над матрасом Мансура, прямо у него над головой, стояли его бритвенные принадлежности.

— Ты, что ли, Мансур Булут? — позевывая, спросил парень в камуфляже, с гривой черных волос, которые, по-видимому, как ни стриги, отрастают слишком быстро. Почти лев, точнее, негатив льва. Со смоляными изогнутыми бровями и глубоко посаженными карими глазами, скучающим выражением смуглого круглого лица.

«Красавчик, — машинально подумал Мансур и сел с чувством тревоги, сонно потирая глаза. — Служба безопасности? Неужели опять за меня взялись?»

— Одевайся. Тебя ждут. Давай поживей. Я пока покурю. — Он вышел, на ходу доставая пачку сигарет.

Когда Мансур собрался, курд его бесцеремонно обыскал в поисках мобильника или спрятанного оружия. На языке Мансура вертелся вопрос: «Это арест?» Однако промолчал. Они спустились по тропе к ожидавшему их джипу. Тут Мансуру незнакомец еще и плотную повязку на глаза надел.

«Быстро все закончилось, — подумал Мансур с грустью, пытаясь в полной темноте нащупать ручку на двери, за которую можно будет держаться. На ухабах даже с хорошими рессорами джип мотало из стороны в сторону. Мансур несколько раз ударился головой о боковую панель, пока не ухватился за эту самую ручку. Ехали совсем уж по бездорожью. По крыше машины чиркали ветви деревьев. Это могло указывать на то, что везут его на главную базу, наиболее замаскированную в горах, там, где руководство РПК.

— Меня зовут Джалил, — вдруг раздался голос с водительского места. — У тебя пока нет допуска в тот лагерь, поэтому повязка и обыск. Без обид.

— Нормально, — буркнул Мансур с великим облегчением.

«Джалил Джасим», — он сразу вспомнил имя курда, которого упоминала Кинне и который должен был отвезти его к Секо.

После получасовой поездки на джипе пришлось идти еще почти с километр, запинаясь за корни деревьев, выставив вперед руки. Джалил и не подумал снять с него повязку. Только подал руку, шершавую и твердую, как у статуи.

Когда повязку разрешил снять, Мансур, проморгавшись, увидел перед собой бетонный низкий домик, окруженный деревьями и густым туманом, с открытой террасой, с бетонным же полом. Старый бетон растрескался, местами порос травой и покрылся мхом. Сбоку по стене дома, используя трещины, взобрался назойливый колючий плющ. С беспилотника дом наверняка выглядит брошенным и полуразрушенным.

В глубине террасы кто-то сидел в непроглядной тени у самой стены дома, около черного дверного провала. Чуть виднелись ножки белого пластикового стула и ноги мужчины в камуфляже и в шлепанцах на босу ногу. Джалил оставил Мансура на тропинке перед террасой и исчез в тумане в кустах.

— Что ты там застыл? — раздался глухой слегка заикающийся голос с террасы. — У меня есть полчаса попить кофе.

Нога в шлепанце сдвинулась вправо и, как крюком, зацепила за ножки незамеченный Мансуром в тени еще один пластиковый стул. Ему явно предлагали сесть таким незатейливым образом.

Мансур шагнул на террасу, привыкая к полутьме. Различил очень крупного, плечистого высокого мужчину, даже несмотря на то, что тот сидел, это бросалось в глаза. «Пожалуй, повыше отца будет», — подумал Мансур удивленно. Все его заготовки разговоров с этим человеком вылетели из головы, осели вместе с каплями тумана на поверхности пластикового столика, где дымилась чашка с кофе, а рядом сигарета, нависшая над пластмассовым зевом прозрачной пепельницы.

Крупные черты смуглого лица, отдаленно похожего на Кинне, были расслабленными, как у человека только что проснувшегося, щека его еще хранила рубчик от подушки, взгляд темно-карих глаз казался мягким. Мансур знал, что этот человек — очень опасный и влиятельный. Он уже давно больше чем просто телохранитель Мурата Карайылана.

— Что там у вас с Кинне? Она даже рискнула связаться с Джалилом, чтобы сообщить о тебе. Влюбилась, что ли? — Он с прищуром оглядел все еще робко стоявшего перед ним Мансура. — Да сядь ты! — Секо постучал ладонью по стене сбоку от себя. Мансуру показалось, что посыпалась штукатурка. Выскочил встрепанный паренек лет четырнадцати с закопченным чайником в руке. Когда он налил кофе Мансуру и скрылся в доме, Секо пояснил: — Навязали дальнего родственника из деревни. Он даже кофе нормальный сварить не в состоянии. Словно с лягушками.

Мансур отодвинул от себя чашку.

— Да ты пей, — захохотал Секо так басовито, будто в бочку, настолько густой тембр голоса. — Я ему врезал пару раз, и он уже научился. Так что с сестрой? Может, поженитесь? Ей бы неплохо было остепениться. А то у нее все революция на уме. Сюда рвется. Боюсь я за нее.

— Можно и пожениться, — сказал Мансур, повертев кольцо на пальце, чтобы уж Секо заметил наверняка. — Но только как ее будет потом уговорить, чтобы она сюда за мной не ринулась? Она в самом деле хочет острых ощущений.

Мансур сразу смекнул, что звонок от Кинне Джалилу последовал после того, как он пожаловался Авдаляну, дескать, так и не состоялась встреча с Секо. Даже если бы Бахрам ее попросил, дело вряд ли сдвинулось бы с мертвой точки… До сей поры она ведь ничего так и не сообщила Джалилу о Мансуре, так что вдруг ее подвигло теперь? Ответ напрашивался сам собой. Все-таки Центр взял ее в плотный оборот, и она звонила Джалилу уже в другом качестве. Не просто сестра Секо, а агент российской разведки. Поэтому хоть у Мансура с трепетом и замерло сердце при мысли, что может стать ее мужем, что это более чем возможно, он все же не рискнул подложить Центру такую свинью. Увезти агента с рыбного, выгодного местечка в Стамбуле в горы Ирака, да к тому же Кинне не захочет сидеть дома и готовить ему обеды. Она нацепит камуфляж, схватит автомат и переквалифицируется на полевую хирургию. Ринется на передовую борьбы с ИГ, которую по сей день ведут бойцы РПК. Поэтому раненых всегда хватает, даже если Турция, подражая Израилю или Штатам, пока не объявляет очередную спецоперацию. Могил тут на многочисленных кладбищах много. Мансур уже видел белое столпотворение надгробий, белеющих как колотый сахар на склонах гор.

— Ладно, подумаем, — помрачнел Секо. — Эту упрямую ослицу и палкой не вразумишь. Эмансипе! Слушай, я не мог тебя раньше видеть? Правда, в Стамбуле сто лет не был… Хм. Меня там, видишь ли, не ждут. С турками при их кажущейся простоте договориться очень непросто, особенно если ты курд, да еще из РПК, да еще приближенный Мурата[10] , — он хмыкнул снова. — А мать твою покойную встречал однажды в Сирии. Красивая женщина была. Очень красивая. А ты случайно не знал такого Кабира Салима?

У Мансура резко отхлынула кровь от лица и даже заколол лоб от мурашек. Секо спрашивал про Горюнова, которого знал как Кабира Салима. Неужели догадывается о романе Кабира и Дилар? Как утверждал отец, Секо такой информацией не обладает. Тем более официально отцом Мансура числится ныне покойный Аббас.

Он пожал плечами, отпив кофе и закуривая. Это дало ему небольшую передышку, чтобы не выказать волнение.

— Как вы сказали? Кабир? В школе был у нас какой-то Кабир. А сколько вашему знакомому лет?

— Не важно, — отмахнулся Секо. — Давай по делу. — Он взглянул на циферблат крупных часов на металлическом браслете. — Я видел твою анкету. В самом деле знаешь арабский?

Мансур скромно потупился.

— Где выучил?

Этот вопрос Мансуру не понравился, но у него имелся ответ:

— Бахрам… Вы же знаете его? Он настаивал, чтобы я учил язык, нашел какого-то иракца-учителя. Кажется, старик надеялся, что я стану муфассиром[11] или мухаддисом[12].

— Здесь тебе удастся совершенствоваться только в этом, — Секо со смехом хлопнул себя по бедру, где висела кобура с «береттой». Несмотря на то что он только встал с постели, еще не обулся, кобуру уже нацепил. Это автоматически. — Что же ты так расстраиваешь старика? Помню этого морщинистого вечно живого Бахрама.

Секо ненавязчиво все еще прощупывал Мансура.

— Он все такой же морщинистый, хотя не такой уж живой. Но по шее может навалять запросто. Все еще поучает.

Телохранитель покивал и зевнул. Мансур умолчал в анкете о своем знании французского и о том, что начинал учить персидский. Это уже могло вызвать подозрения.

— Мне нужен помощник. Тем более неплохо будет, если мы породнимся, — Секо подмигнул Мансуру.

— Да я хоть сейчас, но как Кинне…

— И спрашивать не стану! — довольно бесцеремонно заявил Секо. — Раз за тебя хлопотала, значит, влюбилась. Колечко свое отдала… Но это потом. Наша СБ тебя проверила и в хвост и в гриву. Теперь надо получить разрешение, чтобы ты переехал сюда. Мне ты нужен под рукой. Наверное, здесь и поселишься, — он ткнул большим пальцем себе за плечо. — Хочу посмотреть уровень твоей боевой подготовки на полигоне. Мне сказали, что ты стреляешь хорошо. Только лишь переводчик — это не то. В тех заварушках, в которые мы можем угодить, особенно на территории Сирии, мне нужен будет боец, а не полиглот-очкарик.

Мансур смекнул, что речь идет о контактах с сирийскими курдами. От продажи сирийской нефти РПК тоже получает доходы, делятся с ними братья. От иракских не обломится.

— Поначалу переведешь мне пару документов на турецкий. — По лицу Секо пробежала легкая судорога: последствие контузии, о которой упоминал Горюнов. — А вообще, думаю, нет смысла тебе возвращаться на старую базу. Останешься здесь. Все документы оформим, пропуска.

Секо его взял в оборот сразу. Без передышки. Мансур предпочел бы вернуться домой — та база уже стала ему домом, переварить сегодняшнюю встречу, а еще лучше повидаться с Авдаляном, передать весточку в Центр. Но такой возможности ему явно не предоставят.

Кажется, Секо продолжал его проверять. Через день они съездили в другой лагерь РПК, куда допускали курдов дружественной ПСК[13] . Мансур разговаривал с ними по-арабски. Поздно вечером, когда они добрались до своего домика в зарослях тамариска и кустов, Секо, скинув тяжелые берцы сорок седьмого размера, переобувшись в шлепанцы (этого было достаточно, чтобы гигант-телохранитель чувствовал себя дома, так он отдыхал, не снимая при этом сбрую и в особенности кобуру с «береттой»), сказал, попивая кофе:

— Абдулкабир сказал, что ты говоришь на багдадском диалекте.

— Естественно. Учитель-то был из Багдада. А что, неподходящий диалект? — Его уже начинали злить вопросики Секо, вроде бы невинные, но все с подвохом.

— Чего ты завелся? Просто прикидываю, поймут ли тебя в Сирии.

— Не волнуйся. Разберусь. — Мансур уже перешел с Секо на «ты», несмотря на существенную разницу в возрасте. — Если я сказал, что справлюсь с переводом, то так оно и будет. «Как ты себя поведешь, такое и будет воздаяние», — сказал он по-арабски.

Секо арабский знал, но не слишком хорошо, попросил перевести.

— Это отсылка к Корану. В том смысле, что если обману, то мне воздастся. Предпочитаю быть правдивым. Дешевле обходится во всех отношениях.

— Ценное качество, хафиз[14] , — вроде как с иронией назвал его Секо.

Мансур и до этого цитировал аяты священной книги довольно часто, причем применял их в подобающей обстановке, не для шутки, только так их и дозволялось произносить мусульманину. Обладая фотографической памятью (как выяснилось во время его спецобучения), он в самом деле помнил Коран практически наизусть и относился к священной книге с трепетом.

Мансур пожал плечами, подумав, что его учитель арабского, и в самом деле багдадец, наверняка очень удивился бы, услышав, с какой легкостью теперь разговаривает его нерадивый ученик. Причем может перейти и на классический арабский, и на сирийский диалект. Мансур рассчитывал, что, уж во всяком случае, Секо и его коллеги по РПК не обладают богатыми лингвистическими и филологическими познаниями в арабском и не заметят таких нюансов.

В темном, как в подвале, доме Секо было четыре комнаты с окнами-амбразурами. Тут все время хотелось включить свет. Установленная курдами на горной речке динамо-машина питала не только почти все лагеря, разбросанные по горам, но и фермы иракских крестьян, расположенные чуть ниже. Однако светила лампочка под потолком тускло. Оружия в доме было столько, что в непредвиденной ситуации они смогли бы вести полноценный бой несколько часов, используя узкие окна для выцеливания врага. Но это в честном бою. А если нагрянут турки, да с неба, да по точным координатам, полученным от шпионов из ДПК… Останется груда дымящихся обломков бетона, висящих на ржавой арматуре, и более ничего.

Мансуру выделили заднюю комнату с похожим на прежний сырым матрасом, пластиковой табуреткой, выполняющей многогранную роль столика, полки, письменного стола и собственно табуретки. Впрочем, и обычный письменный стол в доме имелся — с ноутбуком, принтером и рацией. Он находился в подобие гостиной — помещении, куда выходили двери остальных комнат, расположенной в центре дома, без окон — наверное, самое безопасное место, чтобы этот островок оставался наиболее защищенным и можно было в случае боя успеть связаться со своими. Хотя имело ли это смысл, если учесть, что у Секо всегда на поясе находится трубка спутниковой связи…

Сперва Мансур было выдохнул, когда встреча с Секо состоялась и схлынуло первое напряжение, но за первой волной неизменно накатывали вторая и третья… И они накатили. С безысходностью вкупе. Его положение не сильно-то изменилось. Из плюсов лишь то, что появилась своя отдельная комната, без соседей. А во всем остальном, по большому счету, все шло по-прежнему. Никакого доверия сверх ожидаемого. Уровень рядового писаря-переводчика при Секо, который выполнял при Карайылане роль начальника службы безопасности. За две недели работы он так ни разу и не увидел Черную змею — такое прозвище носил Мурат Карайылан. Собственно, Мурат получил фамилию, как и многие курды Турции, по названию турецкого города, которое переводилось именно так — черная змея.

Как форсировать ситуацию, поднимать свои ставки, Мансур пока не знал. Понимал только одно: надо терпеливо в манере паука ждать подвернувшуюся дичь, расставив сети. Сойдет даже «дрозофила», самая ничтожная мушка. Главное, зацепиться за любую возможность и проявить себя, развить успех.

Намечались более интенсивные, чем обычно, контакты ПСК и РПК с сирийскими курдами, шла речь о подготовке каких-то документов для встречи с кем-то влиятельным — это единственное, что ему удалось вычленить из документов, которые переводил, из разговора с бойцом ПСК, по косвенным намекам Секо, напоминающим нечеткие тени, каждый вечер оккупировавшие большую комнату с компьютером и рацией, когда свет лампочки под потолком мигал, а то и гас на несколько мгновений. С чем связана возросшая интенсивность, Мансур пока понять не мог. Но очевидно, намечалось что-то интересное.

Об этих контактах в Центре, разумеется, знали. Когда Мансура готовили к работе, буквально накануне отъезда его загрузили по полной программе актуальной на тот момент информацией, все, что поступало от агентуры и других разведчиков. В такой ситуации Мансура накачивали максимально совсекретными сведениями по этому направлению, чтобы он мог анализировать, сопоставлять с тем, что происходит на его участке работы, на его делянке. Он сам себе казался бойцом боев без правил, которого в качестве подготовки к бою нашпиговали анаболиками.

Один из переведенных Мансуром документов, полученных от Секо, походил на совместное коммюнике с туманными формулировками о примирении. Кого с кем и кому адресовано — никакой конкретики. Вроде бы болванка, в которую в самый последний момент вставят названия сторон, о которых идет речь, и адресат.

С кем могли желать примирения сирийские курды? И так, чтобы в качестве помощника выступала РПК? Вариантов не так уж много.

О турках речь не может идти ни при каких обстоятельствах. Они непримиримые. Мансур это знал как никто другой. Он учился в турецкой школе, варился в стамбульском котле все детство и часть юности, понимал, что отношение к курдам не менялось, несмотря на внешнюю картинку. Да, хотя бы перестали называть курдов горными турками, позволили участвовать в делах Турции на государственном уровне, даже разрешили получить на парламентских выборах около шестидесяти мест для ДПН. Открыли два университета для курдов, заработал ТВ-канал «TRT Kurdi». Но все это вместе взятое выглядело как разрешение на прогулки в тюремном дворе под висящим на кирпичной стене узилища лозунгом «А что вас не устраивает? Воздух свежий, ходить можно от стены к стене. Ну небо в клетку, ну выйти нельзя, но это же все-таки прогулка. Вечно вы всем недовольны».

Американцы? Но с ними-то какое примирение? Сирийские курды жили за их счет до недавнего времени. Затем поднадоевших курдов фактически отдали туркам. Кинули как откормленного барана. Американцы спешно оставили свои базы на территории Рожавы. Планировалось, что их займут турки по тайной договоренности со спецслужбами Штатов. Если бы не русские, просчитавшие этот маневр и предотвратившие очередной геноцид — в данном случае по отношению к курдам, все кончилось бы плачевно. По идее, курды должны были очень обидеться на своих «благодетелей». Но поскольку американцы лицемерно продолжили их подкармливать, смолчали и утерлись.

Оставался один вариант — с сирийской властью. Зачем? Что им это даст в перспективе? Почему именно сейчас? И кто выступит в роли посредника? Не Турция же… Почуяли курды, что законное правительство Сирии вот-вот нарастит вес, утерянный за годы войны с ИГ, поднаберется сил и жахнет по Рожаве, сметет Сирийскую свободную армию и прижмет их к ногтю, — вот и засуетились.

Если бы Россия выступала посредником, Мансур знал бы. В последнее время ДСС и даже РПК заметно снизили градус доверия по отношению к Москве из-за ее близости, конечно же, относительной, к Анкаре. Хотя участие в деле РПК могло говорить о том, что прорабатывается и такой вариант. Все же связи РПК с Россией, несмотря на некоторое охлаждение, более чем тесные.

Мансур пока еще не совсем понимал, как перешагнуть на другую ступень, как завоевать доверие Секо, чтобы свободно передвигаться и по лагерю, и за его пределами. Спецпропуск-то ему оформили. Но толку от него? Выезжать Мансур не мог, вроде как не имелось формального повода, на самом же деле он оказался практически арестантом.

Пока что добился только одного — заполучил невесту, которая пока и не знает о своем «счастье». Секо загорелся всерьез этой идеей. Предлагал съездить во Францию, выманить туда под благовидным предлогом Кинне и поженить их.

Мансур догадывался, что Центр не отпустит ее ни в какую Францию, тоже под «благовидным» предлогом, но если уж получится, то Мансур в качестве мужа сможет отправить ее обратно в целях безопасности. И Секо тут ничего поделать не сможет. Да и согласится, скорее всего. Ведь он и до того не позволял ей влиться в ряды РПК. Ему нужно только привязать Мансура понадежнее. «А это пожалуйста, — думал Мансур, мечтательно закинув руки за голову, лежа на своем матрасике в уже отдельной комнате, без соседей. — Свадьба это не тот неприемлемый вариант, когда повязывают кровью, терактом. Тем более Кинне…»