– Так старик – как вы сказали, его имя? – он что, самурай? – недоверчиво спросила Света.

– В юности Токиари-сан прошел обряд посвящения. По традиции он и принял самурайское имя – Котэцу. Предки его были известными воинами Кумамото – родовым кланом. Как старший сын он получил и соответствующее воспитание. Но это до войны. – Асахи помедлил. – После поражения в Японии всё изменилось. Запретили не только военную идеологию, но и боевые искусства. Возможно, поэтому, или из собственных убеждений, молодой Котэцу отрекся от прошлого. Он вновь стал Токиари, вернул мирное имя, которое ему дали с рождения. Хотя официально, в документах, числился по-прежнему как Котэцу. Отсюда и эта путаница с именами, когда я пытался найти его в деревне.

– Как интересно! – произнесла Светлана. – Должно быть, странное чувство испытываешь, стоя над могилой того, кого рассчитываешь найти живым. – Она засмеялась и тут же добавила: – А где он, кстати, жил? Там же, в деревне?

– Да. Почти. На вершине горы. Дом у него был больше любого другого в деревне. Старик жил в нем один, как и предупреждал Хиротоши. Я тогда не понимал почему, но и не хотел докучать расспросами. Сразу предложил взять одно из деревенских полей. Во-первых, знал, как выращивать рис. Во-вторых, меньше мозолить старику глаза.

Света с пониманием кивнула.

– Предложение ему понравилось. Он мог позволить себе покупной рис. Но собственный, с деревенского поля – особая гордость.

– Так он все-таки кем был, учителем? – спросил Семён.

– Скорее философом, – улыбнулся Асахи. – Токиари-сан был разносторонним человеком. Прекрасно владел каллиграфией, сочинял стихи, увлекался живописью.

В доме висели необычные картины – пейзажи, составленные из иероглифов. Издалека, например, простая бамбуковая роща, сверху легкие облака. Но приближаешься, и изображение рассыпается на сотни крошечных иероглифов: «бамбук», «облако», «ветер»… – Асахи задумался, словно сверял что-то в памяти. – Но особое место в его жизни занимали дневники, – медленно начал он. – Старик записывал туда свои наблюдения: за природой, людьми. Разбирал тексты, делал пометки. Он мог неделями напролет расшифровывать один-единственный иероглиф. Копаться в словарях, сверяться с древними манускриптами. Любил находить забытые пиктограммы, знаки, те, что в старину образовывали саму письменность.

В деревне Токиари-сан действительно был своего рода учителем. Раз в неделю, обычно по воскресеньям, к нему приходила местная детвора. Он учил разным вещам: как правильно писать и понимать иероглифы, рисовать, сочинять короткие стихи. Особый восторг у детей вызывали уроки фехтования. Они с азартом сражались на бамбуковых мечах у нас во дворе и часто втягивали в это и меня. А старик ходил между нами и следил за движениями, поправлял стойки. Объяснял, как правильно нанести удар.

Асахи на мгновение ушел в себя, затем продолжил тише, осторожнее, словно приближался к границе, за которой начиналось что-то личное.

– В японских домах есть комната с камиданой – семейным алтарем. Это такая синтоистская божница. Там хранятся амулеты, священное зеркало и ветви сакаки – ритуального дерева. В доме Токиари камидана тоже была. Но вместе с религиозными атрибутами там хранились и фамильные мечи. Короткий и длинный – вакидзаси и катана. В ножнах, один над другим, они лежали на деревянной подставке. Рукоятка короткого меча была переплетена черной кожей. А вот у длинного рукоять была красной…

Асахи внезапно умолк. В полумраке лица почти не было видно, но что-то изменилось – словно тень личного чувства легла поверх привычной сдержанности.

– Катана… – он говорил медленно, – считается главным оружием самурая. Его душой… Но старик никогда не доставал его из ножен. Он вообще старался даже не подходить к мечам. Говорил, клинки осквернены, пропитаны кровью и страданием. И этого уже не смыть…

Над мечами висела его картина. Каллиграфия: иероглиф «человек». Буквально две черты, как ноги, разошедшиеся в разные стороны. Одна была выписана из множества мелких иероглифов «преданность», а вторая – иероглифов «предательство». Токиари говорил, что человек есть пересечение этих смыслов…

Японец задумался. И вдруг на его лице появилось что-то светлое.

– У старика было особое чувство юмора. По субботам мы ходили в местный онсэн. Такие горячие источники, проще говоря, бани. В горной префектуре Кумамото их много.

После терм мы ужинали обычно большой компанией мужчин из деревни. Тепло, еда, сакэ… Потом возвращались в раздевалку. И тут кто-нибудь мог обнаружить, что одежда пропала. Она находилась позже, в каком-нибудь другом ящике. Несчастный думал, из-за лишнего сакэ забыл, куда сам же и положил ее. Всем было весело.

Однажды, правда, и сам оказался в такой ситуации. Я оглядывал своих товарищей, а те разыгрывали искреннее удивление. Токиари смотрел то на пустой шкафчик, то на меня, голого. Кто-то даже возмутился: раньше за такое местный самурай отрубил бы вору руку! Все посмотрели на Токиари, а я намека так и не понял. Только больше растерялся. Но выхода не было, пришлось замотаться в полотенце и отправиться домой в банных гэта.

Светлана вопросительно посмотрела на Асахи.

– Это традиционные, жутко неудобные деревянные сандалии, – пояснил он. – Под деревянной колодкой в центре – дощечки. В них и одном полотенце мне пришлось пробираться сквозь деревню. Как только слышал голоса – прятался в кустах. А Токиари шел рядом. Время от времени показывал рукой, когда вылезать, а когда пригнуться.

А дома я обнаружил свою одежду. Она аккуратно лежала у входа. Выстиранная и сухая. Токиари посмотрел на сверток и всплеснул руками: «Старая башка! Спросили же, куда доставить после стирки, я машинально и назвал наш адрес».

Три дня с ним не разговаривал потом. Уходил в поле до рассвета. После работы возился подолгу в ангаре. В один из вечеров Токиари принес чай. Сел на доски рядом и кивнул мне, присаживайся, мол. Я сел и пробормотал, что кому-то следовало бы отрубить руку за воровство. Старик вздохнул и ответил: «Тогда не страшно – самураи перевелись уже все».

Асахи замолчал, вспоминая один эпизод. Именно после него они со стариком по-настоящему сблизились. История была, как он понял позже, очень типичная. Японцы удивительные люди. Но иногда они впадают в какую-то осторожную нерешительность, особенно когда дело касается инициативы или личной ответственности.

– Однажды в деревне случилось нашествие макак. Стая карабкалась по деревьям, но после дождей стволы были скользкими. Одна из обезьян соскользнула и упала прямо на электропровода. Током ее не убило, но она застряла – провода искрили, животное дергалось и запутывалось всё сильнее. Если вовремя не обесточить линию, могла загореться подстанция. Тогда вся деревня осталась бы без света. Ну я и побежал. Надо было успеть…

Обрадовался, когда увидел распахнутую дверь подстанции. Внутри кто-то уже был – значит, всё под контролем. А зря радовался! Электрик действительно сидел за столом, но ничего не делал. Только с тревогой посматривал на щит, где тлел и потрескивал рубильник. На столе перед ним стоял телефон. Он нервно переводил взгляд с него на дымящийся щит, будто ждал, что решение кто-то примет за него.

Увидев меня, он вскочил и закричал, что посторонним сюда нельзя, даже попытался вытолкнуть меня силой. Мне это казалось абсурдом – я упирался, повторял: нужно срочно отключить питание, иначе сгорит! Но электрик твердил только одно: в инструкции именно такого случая нет. Сообщил на центральную станцию – жду указаний.

Спорить было бесполезно. Я решил действовать сам. Ткнул его ладонью в нос, он отшатнулся и осел на пол. Рубильник оказался раскаленным – я даже обжег ладонь, но опустил его. И сразу всё стихло…

– Наверняка власти благодарили вас за героизм! – подмигнул Семён.

Асахи рассмеялся – легко, почти мальчишески.

– Ну, как сказать. В деревню приехал чиновник из города. Ему поручили найти виновных в нарушении инструкции и техники безопасности. Электрик показал на свой распухший нос и, разумеется, рассказал обо мне. Тот отправился искать дом Токиари.

Местные мальчишки успели нас предупредить. Когда чиновник появился у порога, старик был готов. Проводил гостя в дом. Угостил зеленым чаем, сладостями. Потом даже вынес один из мечей. Чиновник был так польщен, что принял меч с поклоном. Вытащил клинок из ножен и, как в старинном фильме, принял боевую стойку.

После Токиари пригласил гостя в онсэн на ужин. Там были ванны, стол и много сакэ. Ну а дальше приходят они в раздевалку, а одежды нет, украли. Причем обчистили оба шкафчика. Неслыханное преступление по японским меркам.

Единственное, не тронули белые носки, которые старик зачем-то принес с собой. Он вытащил их из ящика, долго смотрел на них. Потом протянул один чиновнику, а второй натянул себе на причинное место. Кивнул тому, мол, надевай так же. Но чиновник не решился, схватил банное полотенце и побежал…

В деревне долго потом вспоминали, как он промчался по мостку через ручей в одном полотенце и деревянных гэта.

– Веселый старик! – довольно кивнул Семён.

– А инспектор тот больше не появлялся? – с любопытством спросила Света.

– Инспектор? – Асахи вздрогнул, услышав это слово. – Нет… не появлялся. – Голос его потяжелел. – Но пришел другой…

– Другой чиновник? – удивился Семён. – Начальник предыдущего?

Асахи ответил не сразу. В голове сам по себе всплыл крик мальчишек, сыновей хозяина лавки у въезда в деревню:

– Беда, беда! Что-то плохое может случиться с учителем!

Несмотря на кажущуюся сонную атмосферу, в деревне ничего не ускользало от зорких глаз местной детворы. А уж визит чужака – тем более.

– Черная машина с черными дядями! – тараторили они наперебой. – Остановилась у магазина. Вышли двое. Один – низкий, с короткой стрижкой. Второй – высокий, нос как у птицы. Он и спрашивал про дом учителя!

Возле дома Токиари действительно стоял черный автомобиль. Когда Асахи вбежал внутрь, в прихожей сразу наткнулся на низкорослого коренастого мужчину. Толстая шея, ежик коротких волос, лицо темное, напряженное. Глаза – как щелки под нависшими веками. Мужчина покосился на него и без слов вытянул руку, огромную, как лопата, перегородив путь.

За ним, в глубине дома, в проеме гостиной показался Курояма. Он стоял спиной, но Асахи узнал его сразу по выправке и позе. Инспектор прошел в комнату, даже не сняв обуви – явное неуважение. Лакированные ботинки вызывающе блестели на татами. Правая рука Куроямы была прижата к груди, но из прихожей разглядеть, что он держал в ней, было невозможно.

В дверном проеме, ведущем в комнату с камиданой, стоял сам Токиари. В руке он сжимал ножны. Красная рукоять катаны торчала наружу, словно рвалась в бой. Старик вытянул руку с мечом перед собой, преградив путь незваному гостю. Лицо его оставалось спокойным, но побелевшие костяшки пальцев выдавали напряжение. Токиари заговорил ровно, видимо, продолжая какой-то ранее начатый диалог:

– Как можно украсть то, что само выбирает, кому служить?!

В ту же секунду рука с мечом начала медленно опускаться. Все как зачарованные следили за его перемещением. И вот красная рукоять смотрит уже снизу – прямо в лицо Куроямы. Под светом лампы она показалась не просто красной, а зловеще кровавой. Асахи мгновенно понял, что сейчас произойдет, и рванулся вперед. Он хотел остановить это. Но тут раздался глухой удар пятки о татами. В одно мгновение Токиари сблизился с Куроямой, перенеся свой вес на одну ногу. Обнаженный клинок со свистом прошел вдоль лица инспектора и застыл под потолком…

– Никогда не забуду тот момент, – медленно произнес Асахи, – сталь сверкнула на свету и застыла. А Куро… так и остался стоять. В той же позе. Он как будто окаменел. Я сделал шаг и тут только заметил, как на его ботинок стекала липкая алая струйка…

Светлана сжала подушку, а Семён даже привстал. Асахи закончил:

– А через секунду на пол упал шарик клубничного мороженого, что продавали в нашем магазине при въезде в деревню. Куро опустил руку, в ней был обломок вафельного рожка…

– Ничего себе! – восхищенно выпалил Семён, вскакивая с кровати. – Так точно ударить мечом: разрубить рожок прямо перед носом у человека!

Асахи смотрел на реакцию Семёна и вспомнил, как толстощекий спутник Куроямы тогда замер от свиста клинка. Он будто не мог решить: бежать или провалиться под землю. В глазах застыл чистый, неподдельный ужас. Из грозного пса он внезапно превратился в испуганного котенка.

В следующую секунду Курояма развернулся и бросился прочь. Помощник едва успел отскочить, чтобы не угодить под пролетающего босса. Старик стоял в центре комнаты. Спокойно. Катана уже покоилась в ножнах. Токиари развернулся и направился в сакральную комнату, но у самого порога внезапно замер, будто вспомнив что-то и слегка повернул голову.

– Знаешь, – сказал он Асахи, – в чём разница между добрым человеком и злым?

Злой везде видит только тьму. А добрый даже в ней способен разглядеть свет. – Через секунду он добавил: – Этот инспектор окончательно потерялся во мраке. И ты не враг. Ты – японец!

В этот момент Асахи почувствовал: старик Токиари-сан – не просто учитель…

Светлана слегка наклонилась вперед. Она внимательно смотрела на Асахи, о чем-то размышляя.

– Получается, Токиари – ваш отец?

Ее слова прозвучали негромко, но удивительно сильно. По лицу Асахи пробежала тень.

– Да. Я перестал быть ему просто помощником по хозяйству. Или учеником. Я стал кем-то близким, равным, значимым для него. Тем, о ком он заботился, делился не столько знаниями – чем-то бо́льшим… Словно готовил меня к жизни. Не как учитель – как отец.

– А почему он жил один? – вдруг спросил Семён. – У него были родственники?

Асахи ответил не сразу. Он перевел взгляд на полоску света, пробивавшуюся между штор. Она напоминала белое лезвие: острый меч, разрезающий комнату пополам. И пусть это был лишь бестелесный луч, казалось, он отделял его от всех – от мира и людей, заключая на островке из темноты.

– Когда-то он сказал мне: «Хуже всего быть отрезанным от других». Я, помню, усмехнулся. Видел, что Токиари сам избегал людей и давно из родных ни с кем не общался. Главное – со своим младшим братом. Они порвали много лет назад.

Не подумав, я опрометчиво ответил, что в этих словах и его поступках есть противоречие. Но слова старика прозвучали неожиданно: «Мой брат – часть моей жизни. Именно поэтому я разорвал с ним. Хочу уберечь от беды». В тот день Токиари попросил меня позаботиться о младшем брате… Когда его самого не станет.

Голос Асахи немного осип от долгого рассказа, но он продолжал:

– Оба родителя братьев Йокой погибли в последний день войны. Младший брат был еще маленьким и мало что помнил из тех времен. После он получил хорошее светское образование и был огражден от самурайского прошлого их семьи. Его воспитывала бабушка. Несмотря на это, младший брат вырос довольно воинственным. Он верил, что Япония должна вернуть себе величие – с оружием в руках. Он тянулся к фамильным мечам как к символам силы.

А Токиари был убежден в обратном: мечи впитали в себя зло. Скверну, как он это называл. Клинки служили поколениям воинов, пропитываясь их судьбами и кровью…

Он хотел оградить брата от их влияния. Считал, мечи способны сломать любую душу, особенно ту, что к этому совсем не готова. – Асахи перевел дыхание. – Странно, но такая забота лишь сильнее распаляла брата. В какой-то момент Токиари понял: переубедить уже невозможно.

Тогда он и решил разорвать отношения. Это был единственный выход.

Мечи он оставил себе. Никого к ним не подпускал. Токиари считал: его главная миссия – освободить, защитить как-то их семью от проклятия. От фамильных самурайских мечей. Но как?

Закопать в землю или смыть скверну водой, как в некоторых обрядах очищения? Нельзя. Нужен был особый ритуал. Такой, который очистил бы не столько клинки, а сами души. Токиари искал такой ритуал всю жизнь. Копался в манускриптах, перечитывал древние книги. Но так и не нашел… А с годами и вовсе засомневался: существует ли такой ритуал вообще?

Асахи замер. Слова будто назревали в тишине.

– Но я понял, как помочь ему, – наконец произнес он. – Знал, какая сила способна очистить клинки! Та, что однажды возродила мое тело и душу, могла очистить и древнюю сталь.

Я рассказал ему всё: о заброшенных катакомбах, об острове. О том, что изменило и возродило меня…

Он слушал внимательно, будто взвешивал каждое мое слово. А потом я отвел его к могильному камню. Туда, где мы когда-то встретились впервые. Старик был бодр, я даже подумал, что слова мои дали ему силы. Он с легкостью спустился с дороги на тот выступ, сел напротив плиты и долго смотрел то на меня, то на высеченные в камне иероглифы. Мы словно поменялись местами. Теперь он был учеником. А я стал учителем…

Асахи говорил, а мысли несли туда – к камню. Он снова был рядом с Токиари, как в тот день. Вспомнил, как попросил его прочитать надпись – не слитно, как по правилам, а по одному иероглифу. Старик вглядывался в поверхность камня, беззвучно шевеля губами. А Асахи – в него. Он знал: ответ был зашифрован в самурайском имени их рода еще сотни лет назад.

Внезапно лицо старика озарилось:

– Хочешь сказать… – голос его дрожал, – одинокий клинок на краю колодца? В глубине заброшенной шахты… где свет… прорывается сквозь сердце императорской хризантемы?

В глазах Токиари стояли слезы. Он едва слышно произнес:

– Я искал этот путь всю жизнь… а он, оказывается, всё время был передо мной…

Асахи замолчал. А потом, глядя куда-то сквозь стены и лица, тихо добавил:

– Это и есть мой путь…

За окном стало необычно тихо, словно улица прислушивалась к ним сейчас. У Светланы на глазах выступили слезы. Семён застыл, уставившись в одну точку.

– Невероятно, – прошептала она, давая тишине прозвучать после такого рассказа. – Я так рада, что ваш учитель все-таки обрел, что искал…

– К сожалению, не успел, – ответил Асахи довольно резко. – Он скончался через несколько недель.

– Как?! – растерянно переспросил Семён. – Вы же говорили: был полон сил…

Сдержав эмоции, Асахи через силу произнес:

– Рано или поздно это случается со всеми. Он прошел через свои тории…

– А мечту его, – едва слышно спросила Света, – вам удалось исполнить?

В темноте голос Асахи прозвучал почти бестелесно:

– Да. Я вернулся на дно колодца… куда иногда заглядывает Аматэрасу.

Утром, когда Светлана с Семёном проснулись, за окном сияло яркое августовское солнце. Их японский гость исчез.