Никита шел с Дунечкой по Садовому кольцу. Он вдрызг разругался с радиорежиссером и ушел с репетиции. В кармане у него были только те деньги, которые он одолжил у Степанова. А вечером он договорился увидеться с Аней и вместе пойти куда-нибудь посидеть.

— Давай позвоним — может, пришли твои родители, — сказал Никита, — а то ты мне уж порядком поднадоела.

— А ты мне совеем не надоел.

Они зашли в автомат, и Никита набрал номер. Он долго прислушивался к длинным безразличным гудкам, а потом повесил трубку, легонько стукнул по зеленому ящику телефона и получил назад две копейки.

— Копейка, — сказал он поучительно, — рубль бережет.

— Как часовой?

— Да.

— А у копейки есть ружье?

— Бомба. Теперь едем на Разгуляй.

Дуня долго смеялась, повторяя: «Разгуляй, разгуляй, сиди дома, не гуляй!»

— Вот дуреха, — сказал Никита. — Разгуляй — это улица, понимаешь? А на этой улице — институт. А в институте — Гранатиков.

— Вовка?

— Да.

— Который танцует?

— Да.

— А зачем ему учиться, если он умеет танцевать?

— Жизнь диктует свои жестокие законы. Едем.

Гранатиков завалил два экзамена, и его сняли со стипендии.

Гранатикова надо было выручать. Выручать его взялся, как всегда, Никита. В два часа Никиту должен был ждать на Разгуляе Гранатиков, набитый шпаргалками, и Леха — с тремя фотоаппаратами.

Дуня с Никитой опоздали на четверть часа. Гранатиков ходил возле института с пылающими ушами и растерянным лицом.

— Ну, — сказал Никита, — что грустишь, строитель? И засуху победим,[3] только спокойней. Леха, побудь с Дунькой.

— Здоро́во, — сказал Леха Дунечке, — как дела, старуха?

— Хорошо, — ответила Дунечка, смутившись. Она была уже давно влюблена в Леху. Среди Никитиных друзей он казался ей самым красивым.

Никита сказал:

— Дуня, от Лехи ни на шаг — поняла?

— Поняла.

— Леха, смотри за ней.

— Давай, давай, — лениво сказал Леха, зевнув, — топайте, там профессор икру мечет.

Когда Никита и Гранатиков ушли, Леха спросил:

— Мороженого небось хочешь, старуха?

Дунечка сделала Лехе глазки и неопределенно засмеялась.

Гранатиков сидел за последним столом. Уши у него были синего цвета. Глаза округлились, а губы сделались белыми. Профессор расхаживал по аудитории злой как черт. Ему надоели эти пересдачи, они отрывали его от работы над учебником. Поэтому он, как правило, ставил всем тройки.

Отворилась дверь, и в аудиторию вошел Никита, увешанный фотоаппаратами.

— Что вам? — спросил профессор. — В каком вы виде? Вам здесь не парк культуры.

— Я из газеты, — сказал Никита, — семь тысяч извинений.

И он показал издали красную книжку, в которой значилось, что Леха является лаборантом в фотоцехе редакции.

Профессор кашлянул и пошел навстречу Никите.

— Здравствуйте, — сказал он, — простите, я не сразу понял. У нас такие горячие дни.

— Я делаю репортаж о студенческих экзаменах, — сказал Никита, лихо прилаживая объектив, с которым он не умел обращаться. — Посоветовали познакомиться с вашим курсом, говорят, хорошие ребята.

— Да, есть способные люди.

— Пожалуйста, сядьте к столу, — попросил Никита, — хорошо бы вам в руки логарифмическую линеечку. Ну, ничего. Возьмите перо. Хорошо. Только повернитесь, пожалуйста, к окну — там больше света. Левее. Нет, правей! Голову выше.

Профессор повернулся к окну. Никита искоса поглядел на Гранатикова. Тот кивнул и положил перед собой шпаргалку.

Никита сделал несколько снимков на пустую кассету.

— Четко, — сказал он. — Теперь позвольте мне сделать несколько снимков студентов.

— Да, да, прошу, — сказал профессор, подумав: «Забелин с кафедры сопромата[4] взъярится, увидев меня в газете. Он болезненно честолюбив. А у меня, по-моему, воротничок мятый».

Профессор потрогал свой воротничок, поправил галстук и сказал ласковым голосом:

— Ну, друзья мои, кто решится на подвиг первым?

Студенты молчали.

Никита попросил профессора:

— Позвольте поработать во-он над тем типажем. Он фотогеничен и производит впечатление думающего человека.

— Гранатиков? — ужаснулся профессор.

— Я не знаю, — ответил Никита. — Гранатиков или Пулеметиков. Вон тот, с ушами.

— Ну... Пожалуйста... Если он кажется вам фотогеничным.

— Идите к доске, — сказал Никита Гранатикову.

— Я еще не совсем...

— Идите, идите, — сказал Никита. — Быстренько!

Гранатиков подошел к доске и начал отвечать сдавленным голосом. Никита попросил профессора стать рядом со студентом и защелкал камерой.

— Так... Хорошо. Теперь ставьте ему оценку, — сказал Никита, — а то я не успею в номер газеты. За стол садитесь, за стол.

— Да, но он еще не ответил...

— Потом доспросите, — сказал Никита, — потом...

Профессор поставил Гранатикову «хорошо», Никита достал блокнот и записал фамилию профессора и Гранатикова.

— Значит, пойдет подтекстовочка: «Студент третьего курса Гранатиков сдал на “хорошо” экзамен профессору Пинчуку. Фото Бальтерманца».

— Вы тот самый Бальтерманц? — удивился профессор. — Я помню довоенные фотографии Бальтерманца. Вы... э... э...

Никита на мгновенье похолодел, потому что фамилию Бальтерманца выпалил экспромтом, не продумав заранее.

— Нет, — сказал он, — я не тот Бальтерманц, собственно, я тот Бальтерманц, но только сын. Ну, всего хорошего, простите, что помешал.

Гранатиков тоже поднялся, схватил свою зачетку и, что-то пробормотав, выскочил из аудитории первым.

— Какой-то странный, — сказал Никита. — Что с ним?

Профессор проводил Никиту до двери и улыбнулся:

— Вы невольно помогли этому лоботрясу, но пусть это будет нашим секретом. Фотогеничность в вашем деле прежде всего. Когда выйдет номер?

— Завтра, — сказал Никита, — покупайте в киоске.