— Кот, Кот! — крикнула режиссер в микрофон. — Больше экспрессии, не бойтесь мяукнуть так, чтобы детям стало страшно. Вы хищник, вы злодей. Ну-ка, снова.

— Мяу! — заорал Никита. — Мя-а-ау!

— Вот теперь хорошо! — обрадовалась режиссер.

— Так коты не кричат, — сказала Дунечка громким шепотом. — Так никто не кричит вообще.

Она сидела на стуле в углу комнаты, возле окна, и смотрела, как актеры репетировали сказку.

— Тихо! — сказала режиссер. — Тише, девочка, ты мешаешь тётям и дядям. Снова!

— Мяу! Мя-а-ау! — снова заорал Никита. — Ряба, сейчас я потаскаю всех твоих цыплят!

— Цыпляточек! — крикнула режиссер. — Не цыплят, а цыпляточек! Мы пишем на детей!

— Мы сюсюкаем на детей! — буркнул Никита под нос.

— Продолжаем!

— Мя-у! Я съем твоих цыпляточек! — проревел Никита.

— Кот! — выкрикнула пожилая актриса, игравшая роль Воробья. — Все птицы просят тебя только об одном...

— Стоп! — сказала режиссер. — Шумы! Приготовьте ветер! Нужно ощущение тревоги.

Включили рев ветра. Это был страшный, пронзительный ветер — зимний, записанный где-то в лесу, потому что было слышно, как скрежетали стволы деревьев.

— Дальше! Кот!

— Я не хочу слышать ваших просьб! — взревел Никита.

— Не верю! Не чувствую! Мало злобы! — крикнула режиссер и от волнения топнула каблуком.

— А я больше радио слушать не буду, — сказала Дунечка тихо.

— Что? Что? — спросила режиссер и, не дожидаясь ответа, крикнула: Никита, я подыграю вам за Лису. «Котик, а скажи-ка мне, где удобней пролезть в сарай!» Ну, Кот, отвечайте.

— Молчи, Никита, — сказала Дунечка, — такие лисы не бывают. Уродина какая-то.

Режиссер засмеялась деревянным смехом и сказала:

— Непосредственность этого экспоната обворожительна.

— Это не экспонат, — сказал Никита, — давайте мяукать дальше.

— Почему такая нервозность?

— Потому что мы делаем все не так.

— Вы так считаете?

— Иначе бы не говорил.

— Садитесь на мое место и ставьте спектакль.

— Радиоспектакль, — поправил Никита. — Мы мяукаем как крокодилы и лаем как львы. У нас все получается плохо, понимаете? Вон на нее посмотрите. Она должна сидеть с раскрытым ртом, а она смотрит в окно, когда мы мяукаем. Вы так же мяукали, когда мне было три года, это скучно, а искусство не может быть скучным.

— Эту дискуссию мы продолжим после репетиции. Прошу вступать цыпленка.

Старый лысый актер в парусиновой куртке крикнул:

— Мамочка, мне страшно!

Голос у него был тоненький, писклявый, и Дунечка засмеялась. И Никита, не выдержав, тоже засмеялся. Старый лысый актер вздохнул, достал из потертого дерматинового портфеля леденец и дал его Дунечке. Никита смутился и сказал:

— Василий Васильевич, простите...

— Э, — махнул рукой старый лысый актер, — э, чего там.

— Девочка, — сказала режиссер, — пожалуйста, сиди тихо и не мешай дядям и тётям.

— А тут только один дядя, Никита. Больше нет.

— Весь диалог с цыпленком, пожалуйста.

— Мамочка, мне страшно, — снова пропищал лысый актер тонким голосом и обернулся к Никите.

Никита колыхался на стуле от сдерживаемого смеха.

— Мяу, — прохрипел он, — ты почему ушел из дому, а?

— Я — Лиса! «Цып-цып-цып, — проиграла режиссер, — цыпленок, иди сюда».

— Не ходи, не ходи, — крикнула Дунечка, — это не лиса совсем даже.

Режиссер поднялась со стула и сказала:

— Товарищ Андреев, успокойте ребенка и объясните ему, как себя надо вести.

Никита вывел Дунечку из комнаты и сказал:

— Ты понимаешь, что такое десять рублей?

— Нет. Кукла сколько стоит?

— Кукла? Не знаю, сколько стоит кукла. А рубашка стоит семь рублей и пол-литра — три. Сиди и молчи, даже если смешно.

— А ты почему смеешься?

— Почему? По кочерыжке, вот почему.

Дунечку очень рассмешило это Никитино «по кочерыжке». Она долго смеялась, а потом вдруг грустно сказала:

— Никит, а мне потанцевать захотелось.