Жара была медленной, с синевой, которая поглощалась красной водой реки. Речной трамвайчик плыл по самой середине красной реки. Носом он разрезал солнце, которое катилось от него прочь, подталкиваемое двумя тяжелыми черными волнами.

У Нади еще было время до приема в клинике, и поэтому она решила доехать до Химок на пароходике, а там дойти пешком, чтобы глаза не были опухшими, красными.

Она сидела на палубе одна, и ветер обдувал ее, и он был упругим, и если вытянуть навстречу ему ладонь, то он сразу же послушно, по-пёсьи, принимал форму ладони, повторяя линию жизни, подушечки пальцев, рисунок ногтей.

«У меня рука похожа на Тонину, — подумала Надя, опуская пальцы на колено. — Только у нее ногти еще короче обстрижены».

Тоня работала вместе с ней. Она часто говорила:

— Надюша, дуреха, ну что ты качаешься на люстре?! Мужики все одинаковые. Они как козлы. Или волки — все в лес смотрят. Если их на короткой веревке держать — оборвут, и поминай как звали, а на длинной привязи — ходят себе всю жизнь — и счастливы! Свобода, брат, свобода, брат, свобода...

— При чем здесь веревки? — сердилась Надя. — Вообще держать никого нельзя рядом — насильно. Но ведь есть же люди, которые все время рвутся домой, а он, наоборот, все время норовит улететь из дома.

— «Улететь, улететь», — передразнила ее Тоня, — мужья сейчас по небу не летают... А отцы — особенно... В этот жестокий век надо милосерднее быть, Надюха, добрее, что ли... Ты все идеального хочешь, а Дунька тебя потом спросит: «Отчего папа ушел?» Что ты ответишь ей? Он что — к другой бабе ушел?

— Да не волнует меня это, — поморщилась Надя, — не в этом дело...

— В этом, в этом, — жестко прервала ее Тоня. — Именно в этом, милая, и себе-то хоть не ври... Хотя ты из самоедок, таким — трудней.

Пароходик проезжал мимо пляжа. Там было много людей, кто-то пронзительно играл на маленькой серебряной трубе. Надя не могла рассмотреть — кто, потому что трубача окружала большая толпа ребят и девушек.

Надя закрыла глаза и увидела Степанова в красной рубашке с короткими рукавами, он что-то говорил и смеялся. И был такой же летний день, только воскресенье, на улицах было много народу — начался фестиваль молодежи, и все люди тоже смеялись, из автобусов вылезали негры с трубами и гитарами и пели песни, зазывая прохожих петь вместе с ними, и прохожие пели вместе с ними, а негр-трубач заходился, закатывая глаза. Степанов смеялся, говорил что-то Наде, обняв ее за шею, и было это прошлым летом, нет, не прошлым летом, а нынешней весной, нет, это было сегодня, когда они сидели в суде, и она смотрела на него сзади, когда он стоял перед судейским столом, и она видела его оттопыренные уши, затылок с двумя макушками и вихром, а ей казалось, что она видит его лицо и как он смеется, смотрит на поющих негров и говорит ей: «Прелесть какая, а? Какая прелесть...»