Степанов несколько раз звонил к Никите — он хотел переночевать у него, а назавтра взять командировку и улететь в Арктику на полтора месяца. Никиты все еще не было. Степанов подумал: «Куда он затащил Дуньку, дуралей? Спаси бог, не случилось ли чего?» Но он верил предчувствиям, а сейчас в нем не было страха. Было какое-то недоумение после всего происшедшего в суде. Все было суконно и безнравственно — в общем, так, как он себе и представлял. Только старичок народный заседатель, видимо из кадровых военных, сказал: «Девушка (он так назвал Надю), девушка, вы же его любите... Вы должны его любить больше себя, тогда вы будете счастливы». Больше старик ничего не сказал, а только уперся лбом в ладони и стал рассматривать зеленое сукно судейского стола.

Степанов зашел в скверик около памятника Пушкину, сел на скамейку, мокрую после недавнего дождя, и стал рассматривать памятник.

Он вспомнил, как поэт Григорий Поженян читал ему наизусть, то переходя на шепот, то уходя в крик, поразительные строки, которые — как он уверял — написаны Пушкиным.

— «Я шел по набережной Мойки, — читал Григорий. — Кончили давать премьеру. Двери театра были распахнуты и освещены фонарями. Гвардейские офицеры выносили на руках Кукольника. Дамы аплодировали ему. Он был в распахнутой шубе — счастливый и улыбающийся, а я стоял один под фонарем, и меня никто не видел. И я думал: “Ну и пусть. Все равно мы пишем только для семнадцати прекрасных пар глаз России”».

«Ну, — сказал себе Степанов. — Вуаля.[8] Ты получил то, к чему, видимо, стремился. Ты свободен. Пользуйся своей свободой. Ты можешь делать все, что хочешь. Так что же все-таки свобода: осознанная необходимость или это пустота и одиночество?»

Он снова шел по городу не спеша, как-то по-новому разглядывая его. Возле телефонной будки остановился, поискал две копейки — их не было, опустил гривенник.

«Дорого стоит звонок, — подумал он, — черт возьми. А может быть, дешево. Мы привыкли к чуду. Телефон — это чудо. Мы пресыщены чудесами. Мир набит мудростью радиоволн, в которых заключена вся сумма знаний середины двадцатого века. Это не может не влиять на хитрый и непознанный аппарат мозга».

— Алло, — сказал Степанов, услышав после долгих гудков мужской хрипловатый голос на другом конце провода. — Это ты?

— Я.

— Чем занимаешься?

— Ничем.

— Это смешно. Знаешь, что Николай Второй записал у себя в дневнике в день начала первой мировой войны?

— Не знаю.

— Он записал: «рье».

— Это по-каковски?

— Это по-французски, в переводе значит «ничего».[9]

— Погоди, стучат.

Степанов закурил и стал ждать, пока откроют дверь. Потом голос сказал:

— Ну, пока, созвонимся завтра.

Степанов, усмехнувшись, повесил трубку. Набрал следующий номер.

— Алло, — сказал он. — Это Степанов.

— Даже если вы Иванов, то мне это ни о чем не говорит. Прежние владельцы разъехались. Я здесь живу неделю.

— Простите.

Он набрал третий номер.

— Кто это? — спросил он.

— А вы кто?

— Я — Иванов.

— Что вам надо?

— Многого. А кто это?

— Домашняя прислуга.

— Ах, домашняя прислуга... Понятно. А где ваши подшефные?

— В Коктебле.

— В Коктебеле, по-видимому. Смешно.

— Это вы мне?

— Нет, нет, до свиданья.

Степанов повесил трубку. Звонить дальше расхотелось. Он полистал книжку и набрал последний раз.

— Старик, — сказал он. — Это я. Ты чем занят? Да? Значит, ты закрыт для меня? Втроем? Нет, к черту! Я думал, посидим вдвоем. Я? Ничего. Ну, пока.

Все. Звонить больше было просто-напросто некуда. У всех нас тысячи знакомых и сотни телефонных номеров в записных книжках. Но попробуйте отыскать хоть пяток тех телефонов, куда вы можете позвонить, если пусто и ничего кругом не понятно. Отыщете — значит, вы счастливец.

«Надька, Надька, — вдруг подумал Степанов, — какая же ты дура! Старик сказал точно: “Вам надо любить его больше себя, и тогда вы будете счастливы”».

Он закурил и сел на скамейку возле памятника Пушкину. «А почему, собственно, — возразил он себе, — она должна меня любить больше себя? Что я — Галилей? Или Шекспир? И потом, кто сказал, что жена Шекспира любила его больше себя? Может, такая была стерва — что только держись... Любить больше себя... Эгоизм или мания величия, Степанов? Или я начал рефлектировать, как пореформенный либерал? А может, я во всем виноват пишу свою муру и требую к себе отношения как к богу...»

«Они были такими друзьями, что даже зевали вместе». Степанов тоже имел таких друзей, с которыми вместе зевал, но один сейчас сидел с милой женщиной, другой улетел черт-те куда, третий разъехался с женой... Пусто. Нет никому дела до свободного человека. Дьявольщина! Дай человеку свободу, так он тюрьму попросит.

Адам и Ева! Адам и Ева! Вопрос вопросов — быть или не быть? Господи, как же мы мельчим проблемы! Кто есть искуситель? Что есть искушение? Почему сладок запретный плод? Где граница между нагромождением ханжеских условностей и предательством самого себя? Человеку ненавистна тирания, но сначала он обязан раскрепостить самого себя. Развитие наук так опережает установившийся уклад, что в этом опережении и кроется вольтова дуга современных конфликтов — во всем, начиная с философии и кончая любовью мужчины и женщины. Разные поколения людей, говорящих на одном языке, все равно нуждаются в переводчиках. Этими переводчиками являются писатели и художники. Они — память века, они — толмачи настоящего. Не надо поклоняться художнику, но обязательно следует понимать, что поиск — всегда самое трудное. Геолог в дальней трассе получает дополнительное питание. Тем, кто строит железные дороги, платят «дорожные» — за то, что они вечно в пути. Кто подсчитал, сколько физической и духовной энергии расходует художник, когда он в своем поиске? Чей герой кричал: «Милосердия прошу, люди! Милосердия!»?

Художник обязан получать от любящей женщины только одну льготу: на счастье и отчаянье, на день и на ночь, на ошибку и на прозрение.

К Степанову подошла молоденькая девушка, еще подросток. В руке у нее была плетеная сумка с ландышами. Ландыши были свежие, только-только из лесу. На них еще были следы росы. А может быть, недавнего дождя, но все равно на острых зеленых листьях эти капли — продолговатые, прозрачные и холодные — казались каплями росы.

— Купите для дамы, — сказала девушка.

— Нет у меня дамы. Ну-ка, присядь.

— Что вы... Мне нельзя. Милиция погонит.

— Подбери мне пять самых красивых букетов.

Девушка выбрала самые красивые букеты, встряхнула ими, как встряхивают материалом продавцы текстиля, и на колени Степанова упали холодные капли с тонких бледно-зеленых стебельков.

— Вот, пожалуйста, — сказала девушка.

— Спасибо. Держи, — сказал Степанов, протягивая ей деньги, — и это тоже. От меня, — он протянул ей цветы. — Ну, держи, держи, не бойся, глупая.

Девушка порицающе качнула головой и быстро отошла от Степанова, кося маленькими черными глазами, подведенными синей краской.

Какая глупость: сейчас, после того как мы разошлись, я могу идти куда хочу, и не звонить, когда вернусь, и ничего не объяснять, где я, и не оправдываться, отчего задержался. Но какая все это, в сущности, мелочь — и как она гадит то, что следует называть «затянувшимся диалогом». Кто это сказал: «Человеку надо жить в тюрьме, откуда выпускают на воскресенье»?

А может быть, вся трагедия заключалась в том, что я мало мечтал из-за того, что слишком много работал? Может, я стал слепнуть, а она по-прежнему видела все в том будущем, которое нам хотелось видеть тогда, восемь лет назад?

Степанов повторил про себя: «в будущем, которое хотелось видеть восемь лет назад». Он хмыкнул: «Ничего себе фразочка. Сплошной плюсквамперфектум.[10] По-моему, именно так — классический образчик. Обидно совсем я немецкий стал забывать...»

Мальчишкой Степанов жил под Берлином — он трижды убегал на фронт, к отцу, и наконец попал к нему. Это были первые мирные дни сорок пятого года. Он тогда жил с отцом в Рансдорфе, вокруг были озера с песчаными берегами и сожженными купальнями. Черные, обуглившиеся столбы трагически смотрелись на светлом песке, возле прозрачной тихой воды. В доме, где жил Степанов, каждый день к обеду подавали громадных сытых раков. Они лежали красной горой на большом белом блюде. Однажды Степанов попросился поехать со стариком немцем, который поставлял этих раков. Они долго плыли по озеру, а потом остановились возле небольшого островка, и старик стал ловить раков.

— Почему они такие большие?

— О, это мой секрет, — ответил старик. — Тут был сильный бой. Раки питаются падалью, поэтому они такие жирные, милый мальчик.

А потом было много лет — и прекрасных, и страшных лет, пока он не встретил Надю. Слишком много у него было всего до нее — дорог, разлук, радости, горя. А у нее ничего не было. У нее появилось только одно — любовь к Степанову, отчаянная и единственная, готовая на все, — другую такую редко сыщешь. Она прощала ему все, что было раньше, до нее, и принимала все то, с чем он шел к ней, а потом наступил какой-то день или час, или минута, когда она не захотела ничего прощать — и даже того, чего не было вовсе. А если так, то приходит крах. Вот он и пришел.