ПЕТРОВ

12 декабря состоялись торжественные похороны несчастного Карпова. Я счёл своим долгом присутствовать на них. Добржинский порывался пойти со мной, но я его убедительно попросил заняться вплотную расследованием. Какая жуткая смерть. Во имя чего? Все желают России блага, но убивают друг друга в споре за власть. Особенно трогательно прозвучали слова товарища министра внутренних дел Павла Григорьевича, слёзы наворачивались и мгновенно застывали на ледяном ветру. Я был настолько глубоко погружён в свои мысли, что лучше просто процитирую заметку из петербургской газеты от 12 декабря 1909 года:

В 9 часов утра после краткой литии, совершённой священником Свято-Николаевской церкви управления Санкт-Петербургского градоначальства, гроб с телом был вынесен из часовни клинического военного госпиталя и установлен на погребальную колесницу. К этому времени около часовни были построены: сборная команда нижних чинов Санкт-Петербургского жандармского полицейского управления железных дорог и наряды околоточных надзирателей и городовых, а на Нижегородской улице напротив здания госпиталя находились оркестр пожарной команды, рота лейб-гвардии Измайловского полка с хором музыки и эскадрон Санкт-Петербургского жандармского дивизиона. Когда процессия вышла на Нижегородскую улицу, войска взяли на караул, а музыка заиграла «Славен Наш Господь». Перед открытой могилой произнес речь товарищ министра внутренних дел генерал-майор Павел Григорьевич Курлов:

«Мы потеряли дорогого товарища, человека кристально-чистого и высокочестного, запечатлевшего своей смертью служение Престолу и Отечеству. Отдельный корпус жандармов будет всегда гордится таким беззаветным исполнителем долга. Земной поклон безвременно погибшему полковнику Сергею Георгиевичу Карпову, которого все искренне любили и глубоко уважали».

По окончании отпевания гроб с телом покойного был вынесен на руках градоначальником и другими лицами и перенесен к могиле на Никольском кладбище, где он и был похоронен.

Сразу после похорон, промёрзший и злой, я направился не во Дворец, а в Департамент полиции, где в одной из секретных камер цокольного этажа содержался негодяй Петров. Люди! Чего вам надо? Реформы — пожалуйста, Дума — на блюдечке, бюджет профицитный, доходы людей заметно выросли, страна быстрыми темпами шагает из феодализма в капитализм. И, заметьте, — без особых репрессий, ГУЛАГов с их миллионами заключённых, а с использованием самых современных технологий, машин и механизмов. Понятно, что современных для 1909 года. Нет, всё мало? А не кажется ли вам, любезные эсеры и прочая дрянь, что не добра вы желаете для Родины, а разгула анархии, прикрываясь которым, вы будете творить свои грязные делишки и набивать бездонные карманы? Нет у меня другого объяснения вашим злодеяниям. Нет…

Моё неожиданное прибытие в Департамент полиции произвело фурор. Начальство всех рангов повываливало из кабинетов и старалось встать по стойке смирно, втянув хотя бы на короткий миг свои животы и приняв вид подтянутый и подобострастный. Какого, спрашивается, лешего?

— Вольно, — гаркнул я, не выдержав этой показухи. — Всем приказываю вернуться к работе и не отсвечивать. Где Добржинский?

Тут же всех сдуло, словно ветром. Только услужливый улыбающийся капитан с набриолиненными изящными усиками бросился провожать меня в специальное помещение для допросов, элегантно открывая металлические двери и решётки передо мной, и моментально закрывая их за нами. Как он не путался в этой безразмерной связки ключей, для меня так и осталось загадкой.

В конце концов мы попали в светлую комнату с высокими потолками. Террорист сидел у стены — руки в наручниках, ноги в кандалах, шея широким металлическим хомутом с прослойкой чего-то мягкого внутри надёжно закреплена около стены позади его лавки. Когда мы вошли, возникла буквально секундная пауза, после которой все присутствующие вскочили на ноги, мне показалось, что даже допрашиваемый сделал невольную попытку подняться и таким образом поприветствовать меня.

— Приветствую вас, господа. Как продвигается беседа?

— Ваше Величество, крепкий орешек попался, на сотрудничество не идёт, — Добржинский на правах старшего ответил на мой вопрос.

— Да уж он посотрудничал, уважаемый Антон Франциевич, с несчастным Сергеем Георгиевичем Карповым, да так посотрудничал, что последнего в гроб по кускам закладывали. Я, конечно, не сторонник жёстких методов, но мне кажется пришло время применить нашу химическую новинку.

— Я не решился без Вашего указания на её применение, помрёт ненароком — последняя ниточка оборвётся.

— А какой толк в этой ниточке, если она всё равно не тянется. Заодно посмотрим, как недавнее изобретение американца Роберта Хауса покажет себя в деле.

По сигналу Добржинского, один из присутствующих, скорее всего медик, открыл небольшую деревянную коробочку, вынул из неё шприц и большую стеклянную ампулу, ловко открыл её и наполнил шприц прозрачной жидкостью. Глаза террориста округлились, в них явно читался испуг Он попытался отбрыкиваться, но со связанными руками, ногами и плотно зафиксированной шеей шансов отбиться от укола у него не было.

Что мы решили вколоть Петрову? В самом начале 1900-х годов акушеры в качестве наркоза для пациенток использовали «скополамин» — растительный алкалоид, содержащийся в некоторых растениях семейства паслёновых. Вколотый вместе с морфином, он вызывал расслабление и «сумеречный сон» — особое состояние, при котором сознание не теряется, но человек становится нечувствительным к боли. По сути это был популярный в Европе и США анестетик, но в определённых дозах, как выяснил изобретатель метода врач Роберт Хаус из Далласа, штат Техас, эта адская смесь подавляла волю пациентов и вводил их в особое психическое состояние, делающее их предельно откровенными. По сути, они были расслаблены настолько, что у них просто не оставалось сил выдумывать ложь. С идеальной сывороткой правды нас разделяли десятилетия, но надо же было с чего-то начинать.

Шприц опустел, и мы стали внимательно наблюдать за действием вещества на допрашиваемого. Прошла примерно минута, когда он обмяк и захрипел.

— Освободите шею, а то он ненароком задохнётся, — скомандовал Антон Франциевич.

Шею освободили, но разомлевший Петров только слегка приоткрыл глаза и снова сомкнул веки, его рот чуть приоткрылся, из его уголка вытекла тонкая струйка слюны. Террорист застонал, а потом вдруг весёлым голосом нараспев произнёс:

— Что же вы, суки, со мной делаете? Окон нет, а солнечный свет так и льётся, так и льётся, прямо внутрь головы. А слабость-то какая, помираю что-ли?

— Александр, Вы меня слышите, — наклонился к нему тот, кто скорее всего был медиком.

— Слышу, только отвечать лень, глаза открыть и то тяжко…

— Скажите, зачем Вы взорвали полковника Карпова? Кто дал Вам приказ — это сделать?

— Приказ-указ. Шибко ушлый был ваш Карпов. Шибко — Шишко. Надо же экое смешное совпадение, — Петров слабо хихикнул.

— Шишко, это который Леонид Эммануилович?

— Для вас — Херилович, для меня Лёня, — эта фраза снова развеселила допрашиваемого, но сил смеяться у него тоже не было.

— А его кто попросил? Товарищи по партии?

— Тепло, но не горячо, — мозг террориста под воздействием сыворотки вёл себя странно и непредсказуемо, оттого диалог стал слегка напоминать детскую игру.

— А кто же тогда, коли не товарищи?

— Коля не товарищ? Коля — господин! Коля, Коля, он такой один.

Внезапно что-то произошло с Петровым, он дёрнулся, начал задыхаться и синеть.

— Что происходит? — крикнул я медику.

— Пока не понимаю, возможно аллергическая реакция, такое бывает. Судя по внешним признакам, состояние резко ухудшается.

— Что можно сделать?

— Попробую укол адреналина в сердце по методу Пеля, но риск огромный. Сформулируйте один самый главный вопрос, возможно он успеет на него ответить, дальнейшая ситуация непредсказуема.

Наручники и кандалы были сняты, рубашка разорвана на груди, медик шприцем со специальной длинной иглой совершил внутрисердечную инъекцию. Глаза Петрова широко раскрылись и уставились на меня.

— Кто такой Коля? — не знаю, что спросили бы вы в такой момент, думаю этот вопрос был единственно возможным в такой ситуации.

— Николай он и есть Николай, одинарный, не двойной. Тёзка твой и смерть твоя… — Петров как-то судорожно икнул, тело его сотряслось в конвульсиях, и он затих, как оказалось — навсегда.

— Загадка, Антон Франциевич, ещё какая загадка, но отгадывать её мы будем в другом месте и с другими людьми. Простите господа, мне жаль, что всё так получилось, но похоже другого выхода у нас не было. В конце концов Александра Алексеевича всё равно бы ждала виселица в ближайшее время, так что мы в какой-то степени даже облегчили ему страдания.

Я отвернулся, чтобы присутствующие не увидели слёзы в моих глазах. Вроде умер враг, а всё равно жалко — человек ведь, заблудшая в потёмках, несчастная душа…