В последнюю ночь перед возвращением в Санкт-Петербург мне приснился кошмар — при огромном стечении народа я нечаянно назвал Петербург Ленинградом. Хорошо хоть про выстрел Авроры не разболтал. Как там в анекдоте — в этот день, как никогда, Штирлиц был близок к провалу…

Проснулся я от стука капель дождя по окнам. Небо затянуло серыми тучами, дождь был не майский, а какой-то моросящий, осенний.

— Я не буду целовать холодных рук, в этой осени никто не виноват, я уехал, я уехал в Петербург, а приехал в Ленинград, — напел я с улыбкой знакомую песенку, и вдруг мне стало безумно грустно — куда забросила меня злодейка-судьба, даже до рождения Гурченко и Моисеева ещё десятилетия, что уж говорить о временной пропасти с миром, близким и понятным мне. Очень захотелось отдохнуть от дел, посидеть и спокойно поболтать с кем-то, к примеру, с царственной супругой.

Александра Фёдоровна сидела за столиком напротив и очень маленькими глотками пила крепкий бразильский кофе из любимой кофейной чашечки. Это было единственное действенное средство, которое придавало ей на какое-то время бодрости и сил.

— Ники, майн либе, ты совсем меня не замечтаешь.

— Замечаешь, дорогая, — я открыто улыбнулся супруге. Эта женщина, безусловно, заслуживала внимания и уважения. Она была мила, прекрасно образована, трудолюбива, по-своему хозяйственна. Верная супруга, многодетная (если ничего не изменится) заботливая мать. Конечно, здоровье Аликс оставляло желать лучшего, болела она много и часто. Беспокоили ноги, мучала подагра, хроническими были проблемы с сердцем и сосудами, периодически случался грипп (они здесь называли его инфлюэнцией). Но основной проблемой была истерия, о которой я знал ещё из прочитанного в прошлой жизни. Пока эта болезнь практически себя не проявляла, ведь рождение больного наследника пока не случилось, но я-то, как никто другой знал, что ген гемофилии В, унаследованный Аликс от своей царственной бабки — английской королевы Виктории, затаился в её организме и уже готовился к внезапному нападению на наших детей. Единственный ген в хромосоме Х, а какие страшные последствия для России и всего Мира он имел. Кстати сказать, и в XXI веке заболевание является очень сложно излечимым. Помогает только введение свежезамороженной донорской плазмы и концентрата фактора свёртывания, а ещё препарат «Хемдженикс» по цене 3,5 миллиона долларов за дозу. Доллары на царском посту я бы, конечно, достал, но вот «Хемдженикса» в XIX веке не было и в помине.

— Ты весь в делах, планах, мыслях, но твоя семья тоже требует внимания, — Аликс холодно улыбнулась и спичкой зажгла папиросу в элегантном вытянутом мундштуке.

— Всё ради семьи, дорогая, всё ради семьи, — я не лукавил, все мои действия с момента появления в этом сюрреалистическом спектакле жизни были направлены на изменение хода исторических событий, но ускоряя их, вполне возможно я не откладывал, а ускорял и нашу общую гибель.

— Отдохни, поговори с умным человеком. Отец Иоанн Кронштадтский просил передать, что у него было видение, — Аликс обожала всё религиозно-мистическое, загадочное и неизвестное.

— Видение?

— Да, от него передали записку, в которой он описал свой сон. Парализованный лысый мужчина и крепкий кавказец сидя на скамейке говорили что-то про яд. Не они ли отравили бедного мальчика-революционера, стрелявшего в тебя?

— Я подумаю над этим, — про себя я улыбнулся, при этом очень сильно удивившись. Как мог святой провидец узреть сквозь время сцену встречи Ленина и Сталина в Горках и даже услышать их разговор, произошедший в период, когда недуг Владимира Ильича временно отступил?

— А ещё, Ники, мне показали чудесную девочку, праправнучку фельдмаршала Кутузова — Анечку. Ей всего 12 лет, но она такая милая, жизнерадостная и разумная, и даже собирается учиться в Петербургском учебном округе, чтобы стать домашней учительницей, когда она немного подрастёт, обязательно приглашу её к себе фрейлиной.

— Это ещё кто? — нечаянно я озвучил свою мысль.

— Анечка Танеева, дочь статс-секретаря Александра Сергеевича.

Я понял о ком идёт речь. Анна Вырубова, правда Вырубовой она станет через несколько лет после неудачного брака с морским офицером, — будущая ближайшая подруга императрицы. Правда, насколько я помнил, в реальной жизни они познакомились только в 1904 году. Время ускоряло свой бег и это было очень тревожно!

— Я так соскучилась по Жамсарану, то есть Петру Александровичу, — продолжала щебетать Александра Фёдоровна, явно неизбалованная моим вниманием в последние дни. — Только он, Бадмаев, умеет быстро лечить мою ужасную мигрень. Тебе с ним обязательно надо поговорить, когда вернёмся домой, у него такие чудесные планы по развитию Дальнего Востока, правда идея включения в состав нашей империи Китая, Монголии и Тибета меня пугает, наши территории и так огромны, сколько средств надо, чтобы навести на них хоты бы минимальный порядок.

— А ещё, Ники, наконец нашли Матрону Босоножку.

О таком персонаже, признаться, я ещё не слышал.

— Она предсказала появление у нас сына-наследника, но вроде бы знает какой-то секрет, чтобы уберечь его от неминуемой гибели, — Аликс заметно оживилась. — Ах, если бы нам найти какого-нибудь чудесного волшебника, чтобы он жил рядом с нами, помогал, советовал и лечил нашу семью. Как было бы прекрасно, ты согласен, мой дорогой?

Перед моими глазами предстал образ незабвенного Григория Распутина. С этим персонажем тоже ещё придётся разбираться. Но спорить с Аликс в это дождливое, но такое уютное утро совсем не хотелось.

— Конечно, дорогая. Лишь бы ты была счастлива!

Не буду утомлять вас, друзья, описанием переезда теперь уже моего многочисленного и пышного Двора в северную столицу. К моему сожалению из-за отсутствия смартфона добавилась печаль от необходимости всё записывать. Огромное количество встреч, новых лиц, событий и фактов требовало серьёзного подхода и систематизации. К моему огромному счастью, человечество уже успело изобрести ежедневники. У меня в итоге их было пять — все в дорогих кожаных обложках. К моему великому счастью в торговом доме Простаковых моим помощникам удалось приобрести пару новомодных ручек Parker, завезённых из США, в которых использовалась новая система подачи чернил Lucky Curve (Счастливая Кривая), которая полностью оправдывала своё название. Трубка для подачи чернил и правда была изогнутой, что предотвращало их вытекание, и это в самом деле было настоящим счастьем не только для меня, но и для всех владельцев перьевых ручек. Цена каждой ручки была дикой — 99 рублей 99 копеек, но они явно того стоили, так как за эти первые дни в новом, а точнее старом времени я наставил больше клякс на бумаге, чем за всю предыдущую жизнь. Ничего, успокаивал я себя, будешь умницей — и до автоматической шариковой ручки доживёшь. Хотя, тут скорее доведут до ручки, — подумал я и усмехнулся.

Условно я называл свои ежедневники: «Армия и флот», «Внутренние дела и безопасность», «Экономика и промышленность», «Социальная сфера», «Исторические события, открытия и изобретения». Скажу сразу, что открытиям и изобретениям я уделял первоочередное внимание. Промышленная разведка, созданная по моему указанию, изучающая и, мягко говоря, добывающая сведения о всех мало-мальски значимых изобретениях в Мире финансировалась по приоритетному принципу, довольно быстро окупая свою работу.

Экскалаторы и застёжки-молнии, крекинг нефти и процесс получения цветной фотографии, радиосвязь, рентгеновские лучи, телефонные станции, паровые турбины и кинематограф — меня интересовало всё, что могло ускорить прогресс внутри страны и увеличить доходную часть бюджета.

Особенно внимательно я присматривался к открытиям Николы Тесла — настоящему Илону Маску тех лет. Трансформатор, радиопередатчик, радиоуправляемое судно и пульт дистанционного управления — вот только некоторые его изобретения в последнем десятилетии 19 века, которые максимально быстро удалось акклиматизировать и начать выгодно использовать в России.

Огромное значение уделялось мною и образованию. Финансирование его было увеличено в 5 раз, но не до 1913 года, как было в прежней реальности, а в первом же бюджете-трёхлетке, который я высочайше утвердил. Даже при таком финансировании мы заметно отставали от развитых стран — мне удалось поднять затраты на одного учащегося с 21 копейки примерно до 1 рубля в год, притом, что в Германии, в пересчёте на рубли, этот показатель был 1 рубль 80 копеек, во Франции- 2 рубля 11 копеек, а в Англии вообще приближался к трём рублям. Число начальных учебных заведений удалось увеличить до 100.000, охват детей начальной школой превысил 30 %, а в городах составлял более 50 %. Было открыто более 800 новых мужских и женских гимназий, постепенно мы готовили общество к единой совместной системе образования. Более 100 ВУЗов готовили больше сотни тысяч высококлассных специалистов. Предвидя промышленный бум, основной приоритет был отдан подготовке инженеров. Специальные мобильные группы, включающие ведущих педагогов Москвы и Санкт-Петербурга, колесили по стране в поисках одарённых детей, из которых (полностью за государственный счёт) мы растили высококлассных специалистов для дня завтрашнего.

Заметно выросли и ассигнования средств на развитие культуры. Сеть городских и сельских домов культуры широко раскинулась по стране, дав людям не только возможность качественно проводить досуг и раскрывать собственные таланты, но и многочисленные новые рабочие места. Учитывая не самый удачный опыт советского строительства, Дома культуры в сельской местности строились небольшими, уютными и компактными, чтобы в будущем не тратить огромные средства на их освещение и отопление.

Активно поощрялось мною и правительством расширение сети отделений Государственного и частных банков. Были разработаны программы кредитования и микрокредитования с дотируемыми государством ставками и специальная система государственного депозита с единым повышенным процентом по вкладам, привязанным к значению ключевой ставки.

Денежная реформа Витте, значительно расширенная и ускоренная мной, уже давала свои первые плоды, но денег всё равно категорически не хватало. Подпитанная кредитами предпринимательская инициатива принесла стране резкий рост промышленного производства, значительное расширение в структуре внутреннего валового продукта доли сферы услуг. Практически не отставало и сельское хозяйство.

Вы ведь прекрасно помните, что первый в мире паровой гусеничный трактор в 1881 году изобрёл россиянин Фёдор Блинов, а через 7 лет смог его построить. Трактор имел устройство по типу вагона, в котором была установлена паровая машина мощностью 12 л. с. Конструкция развивала скорость 3 версты в час (3,2 км/час). К сожалению, сам Фёдор Абрамович к моменту нашего знакомства был уже человеком весьма пожилым, а потому, с его благословения, работы по совершенствованию конструкции трактора возглавил Яков Васильевич Мамин, его талантливый ученик, на счету которого к этому времени уже были изобретения двулемешного плуга и пожарного насоса, а также усовершенствование парового двигателя своего учителя — Блинова.

Именно в этот момент я понял, что в отличии от «Янки из Коннектикута», рождённого буйной фантазией горячо любимого мною Марка Твена, я — совершеннейший профан в технике. Чем я мог помочь Мамину? Рассказать о мощных тракторах моего времени, нарисовать картинку, не зная и не понимая их устройства и принципов работы? Интересно, а многие из вас досконально разбираются в устройстве карбюратора, самолётного двигателя, не говоря уже об атомной электростанции?

Что я мог в этих условиях? Опять же, искать людей талантливых, всячески помогать и благоприятствовать их работе. Я мог бы, конечно, назвать всех, но не буду утомлять вас бесконечным списком имён и изобретений. Всего нам удалось отследить и помочь скорейшему внедрению в жизнь достижений 193 учёных. Ботаника и математика, физика и химия, медицина и военное дело…

Дни пролетали почти мгновенно — бесконечные аудиенции, переговоры, расчёты, записи и обсуждения. А вечером — балы и званые вечера, которые лишь раздражали и отвлекали. Здесь я следовал одной из любимых цитат Булгакова. Помните наставления, которые давал незабвенный Коровьев Маргарите Николаевне перед балом? «Среди гостей будут различные, ох, очень различные, но никому, королева Марго, никакого преимущества! Если кто-нибудь и не понравится… я понимаю, что вы, конечно, не выразите этого на своем лице… Нет, нет, нельзя подумать об этом! Заметит, заметит в то же мгновение. Нужно полюбить его, полюбить, королева. Сторицей будет вознаграждена за это хозяйка бала! И еще: не пропустить никого. Хоть улыбочку, если не будет времени бросить слово, хоть малюсенький поворот головы. Все, что угодно, но только не невнимание. От этого они захиреют…».

От всех этих «малюсеньких улыбочек» лицо моё стало чрезвычайно подвижно, а сам я порой чувствовал себя провинциальным актёром, внезапно попавшим на столичную сцену. Только теперь я в полной мере начал понимать, что двуличие Николая II, о котором столько много сказано в мемуарах и воспоминаниях современников, было качеством вынужденным и вполне объяснимым, скорее всего часть обещаний он не выполнял, просто забывая о них из-за широты ежедневного круга рассматриваемых вопросов.

Но за всей этой внешней добротой и улыбками мною были надёжно спрятаны трудолюбие, упорство в достижении поставленных целей и стальная воля, которые усиливались чувством самосохранения. Я не просто латал дыры, а создавал систему, ускорял процессы, экспериментировал, ещё не зная, какой страшный удар ждёт меня в самые ближайшие дни.