I

Павлин поднимался следом за миссис Шортли на холм, где она намеревалась водрузиться. На дороге они, казалось, составляли целую процессию. Шествуя со сложенными на груди руками, миссис Шортли выглядела этакой великаншей здешних мест, которую что-то потревожило и побудило взойти на холм посмотреть. Непоколебимо высилась она там на мощных ногах нагромождением гранитных глыб от широких к более узким, озирая округу парой маленьких источников льдисто-голубого пронизывающего света. Равнодушная к белому послеполуденному солнцу, кравшемуся, как незваный гость, за клочковатой стеной облаков, она опустила взгляд ниже, на красноватую грунтовую дорогу, отходившую от шоссе.

Птица остановилась чуть позади нее, приподняв немного от земли хвост – золотисто-зеленый и голубой, ярко отсвечивающий на солнце. Он плавно струился по обеим сторонам, словно широкий шлейф, а голову на длинной голубой тонкой, как тростинка, шее павлин отвел назад, как будто вглядывался во что-то вдали, никому другому не видимое.

Миссис Шортли смотрела на черный автомобиль, который, свернув с шоссе, проехал ворота. У инструментального сарая поблизости двое негров, Астор и Салк, перестали работать и тоже смотрели. Их не было видно за шелковицей, но миссис Шортли знала, что они там.

Миссис Макинтайр спускалась со своего крыльца встретить машину. Лицо растянула в широченной улыбке, но даже с расстояния миссис Шортли было заметно, что у нее нервно кривится рот. А кто приехал – наемные работники всего-навсего, как миссис Шортли с мужем, как негры. И глядите, хозяйка фермы выходит их встречать. Нарядилась в свое лучшее, на шее бусы, летит вперед, рот до ушей.

Как раз успела к машине, когда она остановилась у пешеходной дорожки. Первым вышел священник, длинноногий старик в черном костюме и белой шляпе, воротник задом наперед, – так у них принято, знала миссис Шортли, чтобы в священнике видели священника. Он-то и устроил сюда эту семью. Он открыл заднюю дверь машины, и из нее выкатились двое детей, мальчик и девочка, а следом, помедленнее, вышла женщина в коричневом с фигурой, напоминающей арахис. Затем открылась передняя дверь, и появился мужчина – Перемещенное Лицо. Невысокий, спина с небольшим гордым выгибом, на носу очки в позолоченной оправе.

Миссис Шортли сперва сосредоточила взгляд на нем, а потом расширила поле зрения до группового портрета: муж, жена, дети. Что ее сразу же поразило – это что они выглядят как все люди. Всякий раз, как она рисовала их себе в воображении, выходило что-то вроде трех медведей, идущих гуськом в деревянных, как у голландцев, башмаках, в плоских соломенных шляпах и ярких камзолах со множеством пуговиц. Но женщина оказалась в платье, какое она могла бы носить сама, дети тоже были одеты самым обычным образом. На мужчине были брюки защитного цвета и синяя рубашка. Миссис Макинтайр протянула ему руку, и вдруг он словно переломился посередке, взял руку и поцеловал.

Ладонь миссис Шортли сама собой пошла к ее губам и тут же опустилась, она энергично вытерла ее о платье сзади. Попробуй мистер Шортли поцеловать эту самую руку, ему бы от хозяйки знатно влетело; впрочем, мистеру Шортли это и в голову бы не пришло. Некогда ему всякой ерундой заниматься.

Миссис Шортли сощурила глаза, пригляделась. Все стояли вокруг мальчика, он что-то говорил. Вроде бы знает по-английски лучше их всех, чему-то там выучился в Польше, так что теперь он слушал, что его отец говорит по-польски, и произносил это по-английски, а потом слушал миссис Макинтайр по-английски и произносил это по-польски. Миссис Макинтайр заранее знала от священника, что его зовут Рудольф и ему двенадцать, а девочку Зузка, ей девять. Зузка – так, на слух миссис Шортли, насекомое могло бы зваться, еще Козявкой бы нарекли. А фамилия у них у всех была такая, какую только им самим да священнику под силу выговорить. Подгузник, так ей слышалось. Всю неделю, пока они с миссис Макинтайр готовились к их приезду, они называли их между собой Подгузниками.

А готовиться надо было основательно, потому что своего у них не имелось ровно ничего, ни табуретки, ни простынки, ни блюдечка, и все пришлось наскребать из вещей, в которых сама миссис Макинтайр уже не нуждалась. Что-то из мебели тут, что-то там, нашли мешки из-под куриного корма, ткань в цветочек, и сделали занавески, две красные и одну зеленую, потому что красных мешков не хватило. Купить занавески, сказала миссис Макинтайр, возможности нет, она денег не печатает.

– Они говорить же толком не умеют, – заметила миссис Шортли. – Думаете, различают, где какой цвет?

После всего, что этим людям выпало, сказала на это миссис Макинтайр, они и за такое должны быть благодарны. Сказала, счастливчики они, что вырвались оттуда и приехали в наши места.

Миссис Шортли вспомнилось, чтó она видела однажды в кинохронике: маленькая комната, заваленная голыми людскими телами, целая груда тел, руки, ноги, все переплетено, тут голова торчит, там еще одна, где-то ступня, где-то колено, где-то часть, которую положено прикрывать, где-то кисть руки хватает пустоту. Еще пытаешься это уложить в голове как невыдуманное, а картинка уже поменялась, и звучит пустой, будто из трубы, голос диктора: «Время не стоит на месте!» Это Европа, там каждый день такое, что с них взять, отсталые же народы, и сейчас, глядя на них со своей высоты, миссис Шортли внезапно подумала, что Подгузники могли, как тифозных блох переносят крысы, перенести эту убийственную заразу через океан прямо сюда. Если там, где они родились, так поступают с ними, кто может поручиться, что они сами на такое не способны? Вопрос раскрылся перед ней во всю поразительную ширь. Внутренности у нее содрогнулись, как будто случилось небольшое землетрясение в сердце горы, и она автоматически пошла спускаться с холма к ним, отправилась знакомиться, словно желая немедленно выяснить, на что они горазды.

Она переступала чинно – живот впереди, голова чуть назад, руки на груди, сапоги мягко хлопают по увесистым икрам. В нескольких шагах от жестикулирующей группы она остановилась и дала миссис Макинтайр почувствовать свое появление, уставив взгляд ей в затылок. Ростом шестидесятилетняя миссис Макинтайр была невелика, лицо круглое, в морщинках, рыжая челка почти до высоких оранжевых подведенных бровей. Ротик у нее был маленький, кукольный, глаза, когда она открывала их широко, нежно-голубые, но, когда она прищуривалась, заглядывая в молочную флягу, они приобретали оттенок стали или гранита. Одного мужа похоронила, еще с двумя развелась, и миссис Шортли уважала ее как человека, которого никому еще не удалось обыграть – кроме, может быть, ха-ха, самих Шортли. Она протянула руку в сторону миссис Шортли и сказала этому мальчику, Рудольфу:

– А это миссис Шортли. Мистер Шортли у меня заведует молочным хозяйством. Где мистер Шортли? – спросила она, когда его жена снова двинулась к ним, держа по-прежнему руки сложенными на груди. – Я хочу его познакомить с Гизаками.

Теперь, значит, они Гизаки. Подгузниками в лицо их не называет.

– Чанси в коровнике, работает, – сказала миссис Шортли. – Некогда ему в кустах прохлаждаться навроде негров этих.

Ее взгляд скользнул по макушкам приезжих, а затем медленной спиралью пошел вниз, как кружит в воздухе, нацеливаясь и опускаясь на падаль, стервятник. Она встала на таком расстоянии, чтобы мужчина не смог поцеловать ей руку. Он взглянул маленькими зелеными глазами прямо на нее и широко ей улыбнулся, приоткрыв беззубый с одной стороны рот. Миссис Шортли, не улыбаясь, переключила внимание на девочку, которая стояла подле матери, поводя плечами из стороны в сторону. У нее были две косички кольцами, волосы длинные, и выглядела она мило, ничего не скажешь, хоть и звалась как насекомое. Смотрелась более выигрышно, чем Энни Мод и Сара Мэй, дочки миссис Шортли, одной почти пятнадцать, другой скоро семнадцать, но Энни Мод ростом не вышла, а у Сары Мэй глаз косит. Мальчика она сравнила со своим сыном, с Эйч-Си, и Эйч-Си не оставил ему шансов. Эйч-Си уже исполнилось двадцать, сложением он пошел в нее, носит очки. Он сейчас в библейской школе, а окончит – собирается учредить свой собственный дом молитвы. У него сильный и сладкий голос, в самый раз для гимнов, и он что угодно умеет убедительно изложить, не поспоришь. Миссис Шортли глянула на священника и вспомнила, что религия у этих людей отсталая. Почем знать, в какую ерунду они могут верить, нереформированные. Вновь ей привиделась комната, где навалены трупы.

Священник и сам говорил как-то по-иностранному, слова английские, а голос – будто в горле комок сена застрял. Нос у него был крупный, лицо, да и вся безволосая голова как вырублены топором. Она смотрела на него, и вдруг его большой рот открылся, челюсть отвисла, и он, глядя ей за спину и показывая пальцем, испустил возглас:

– Ар-р-р-р-р!

Миссис Шортли крутанулась назад. В паре шагов от нее стоял павлин, слегка склонив голову набок.

– Какая распр-р-рекр-р-расная птица! – пробормотал священник.

– Лишний рот, только и всего, – сказала миссис Макинтайр, посмотрев в ту сторону.

– А когда он подни-мает свой велико-лепный хвост? – спросил священник.

– Когда вздумается ему, тогда и поднимает, – ответила она. – Их тут двадцать было или тридцать, но передохли все, я позволила. А то кричали посреди ночи, покоя не было.

– Велико-лепие, – сказал священник. – Хвост, полный солнц.

Он двинулся вперед на цыпочках и сверху оглядел спину птицы, где начинался, сияя гладкой зеленью и золотом, узор ее хвоста. Павлин стоял неподвижно – казалось, только-только спустился с неких солнечных высот, чтобы явить собой видение для всех собравшихся. Красное незамысловатое лицо священника, нависая над ним, разгорелось от удовольствия.

Миссис Шортли стояла, кисло кривя поджатые губы.

– Павлин и павлин, что в нем такого-то, – пробурчала она.

Миссис Макинтайр, вскинув оранжевые брови, обменялась с ней значащими взглядами: мол, впал в детство старичок.

– Ну хорошо, а теперь покажем Гизакам, где они будут жить, – сказала хозяйка нетерпеливым тоном и отправила их обратно в машину.

Павлин двинулся к шелковице, за которой прятались двое негров, и засмотревшийся на него священник повернул поглощенное лицо, пошел садиться за руль и повез перемещенных к лачуге, куда им предстояло вселиться.

Миссис Шортли дождалась, чтобы машина скрылась из виду, а затем кружным путем направилась к шелковице и встала в нескольких шагах за двумя сидящими неграми, из которых один был старик, он держался за полведра телячьего корма, а другой – желтоватый парень со сплюснутой, как у сурка, головой, втиснутой в фетровую шляпу с закругленным верхом.

– Ну что, – медленно проговорила она, – наглядеться было время у вас. Что скажете?

Астор, старик, поднялся с земли.

– Вот, смотрели мы, – сказал он ей, будто новость сообщал. – А кто такие-то?

– Приплыли из-за океана, – объяснила миссис Шортли, махнув рукой. – Перемещенные Лица называется.

– Перемещенные Лица, – повторил он. – Вон оно как. Ничего себе. А как это, перемещенные?

– А так, что, где родились, там уже их нет и идти им некуда, – вот как ежели бы тебя отсюда выгнали и нигде больше брать не хотели.

– Так они же тут, кажись, – задумчиво сказал старик. – Ежели тут, значит, есть куда.

– Вот правда, – согласился второй. – Тут ведь они.

Миссис Шортли всегда досада брала от их негритянской логики.

– Не на своем месте они, – сказала она. – Там у них все привычное, а тут нет. Тут развитие, а там у них отсталость. Но вы смотрите в оба теперь. – Она кивнула головой. – Их еще сто десять миллионов таких, и миссис Макинтайр знаете что сказала?

– Что сказала? – спросил молодой.

– С работой и без того туго нынче, хоть ты белый, хоть черный, но что слыхала я от нее, то слыхала, – промолвила она нараспев.

– Мало ли слыхали вы что, – заметил старик, наклонясь вперед, как будто собрался уже идти, но придержал себя.

– Она говорит, – голос миссис Шортли зазвенел, – ну теперь страху Божьего прибавится у этих лоботрясов черных!

Старик пошел с ведром.

– Нам она сколько уже разов такое, – сказал он. – Ха-ха. Сколько уже разов.

– А ты в коровник иди, помоги мистеру Шортли, – сказала она второму. – За что, по-твоему, она тебе платит?

– Он меня оттудова послал, – пробормотал негр. – Другое велел делать.

– Ну так делай тогда, – сказала она и стояла около него, пока он не двинулся с места. Потом еще немного помедлила в задумчивости, уставив невидящий взгляд прямо на хвост павлина. Он взлетел до этого на дерево и теперь развесил перед ней свой хвост, полный неистовых планет, каждая – зеленое кольцо со зрачком внутри на фоне собственного солнца, то золотого, то, миг спустя, с переменой света, розового. Она словно бы глядела на карту вселенной, глядела, но не воспринимала ее, как и клочки неба, которыми тут и там была прорезана тускло-зеленая крона дерева. Вместо всего этого ей открылось видение. Внутренним оком смотрела она на хлынувшие сюда орды, на сто десять миллионов снявшихся со своих мест и захватывающих новые, а себя она видела огромным ангелом, крылья с дом величиной, который возвещал неграм, что им придется искать другое место. Лицо ее, когда она, размышляя об этом, повернулась к коровнику, было исполнено величавого удовлетворения.

К коровнику она приблизилась немного сбоку, что позволило ей незаметно заглянуть в дверь. Мистер Чанси Шортли, присев на корточки у входа, прилаживал последний доильный аппарат к вымени большой пятнистой черно-белой коровы. К его нижней губе посередке приклеился коротенький окурок сигареты. Миссис Шортли понадобилось полсекунды, чтобы вглядеться хорошенько.

– Ежели она увидит или прослышит, что ты тут куришь, она взбесится, – сказала она ему.

Мистер Шортли обратил к ней изрытое колеями лицо с промоиной под каждой скулой и с двумя протяженными трещинами по обе стороны от волдырчатого рта.

– Ты, что ли, скажешь? – спросил он.

– У ней у самой нос имеется, – сказала миссис Шортли.

Мистер Шортли небрежно, как будто это проще простого было исполнить, поддел окурок кончиком языка, втянул в рот, плотно сомкнул губы, встал, вышел наружу, окинул жену основательным круговым одобряющим взглядом и выплюнул дымящийся окурок в траву.

– Ох, Чанси, – сказала она, – ха-ха, – и, сделав ямку носком сапога, столкнула туда окурок и прикрыла землей.

Этим трюком мистер Шортли выказывал свою любовь к ней. Когда он за ней ухаживал, он не тренькал на гитаре и не одаривал ее приятными вещицами, а садился перед ее домом на крылечке и, ни слова не говоря, изображал из себя парализованного, привалившегося к стенке, чтоб насладиться сигаретой. Когда окурок уменьшался до нужного размера, он вскидывал на нее взгляд, открывал рот, втягивал туда бычок и так сидел, словно проглотил его, глядя на нее до того любящими глазами, что просто невозможно. Это чуть с ума ее не сводило, и всякий раз, как он это проделывал, она хотела надвинуть ему шляпу на глаза и задушить его в объятиях.

– Ну, – сказала она, входя следом за ним в коровник, – приехали, значит, эти Подгузники, и она мне: где мистер Шортли? Хочет тебя с ними познакомить, а я ей отвечаю: некогда ему…

– Тяжести таскает, – сказал мистер Шортли, опять присаживаясь на корточки около коровы.

– Думаешь, он сумеет трактор водить, ежели по-английски не знает? – спросила она. – По-моему, не окупятся они ей. Сынок-то его может объясниться, но хлипкий он еще. Который из них работник, тот не говорит, а который говорит, тот не работник. Лучше бы она ниггеров еще поднаняла.

– Я бы ниггера взял, – согласился мистер Шортли.

– Она говорит, их еще десять миллионов таких, перемещенных. Говорит, священник этот может сколько хочешь их раздобыть.

– Ей бы не водить с ним дружбу, со священником с этим, – сказал мистер Шортли.

– Не большого он ума, кажись, – сказала миссис Шортли. – С виду дурак дураком.

– Я без папы ихнего римского знаю, что мне в коровнике делать, – сказал мистер Шортли.

– Не итальянцы, поляки они, – сказала она. – Из Польши, где мертвые были навалены. Помнишь, показывали?

– Три недели, и не будет их тут уже, – сказал мистер Шортли.

•••

Через три недели миссис Макинтайр и миссис Шортли подъехали к полю сахарного тростника в низине, чтобы посмотреть, как мистер Гизак начнет управляться с силосорезкой, которую миссис Макинтайр сейчас купила, потому что, сказала, теперь наконец есть человек, способный на ней работать. Мистер Гизак мог и на тракторе, и на рулонном прессе-подборщике, и на силосорезке, и на комбайне, и на зернодробилке, и на любой другой машине, какая у нее имелась. Он был умелый механик, и плотник, и каменщик. Он был расчетлив и энергичен. Миссис Макинтайр говорила, что на одном только ремонте он будет экономить ей двадцать долларов в месяц. Сказала, не было в ее жизни дня, который она бы провела с такой пользой, как день, когда она его заполучила. Он и с доильным аппаратом умел обращаться и был безупречно чистоплотен. Не курил.

Она остановила машину у края тростникового поля, и они вышли. Салк, молодой негр, прицеплял к силосорезке открытый сверху фургон, а мистер Гизак прицеплял силосорезку к трактору. Он справился первым, оттолкнул цветного парня и прицепил фургон сам, жестикулируя с ярко рассерженным лицом, когда ему нужен был молоток или отвертка. Все, что делалось, делалось для него слишком медленно. Негры его нервировали.

Неделей раньше он в обеденный перерыв застал Салка с мешком в индюшатнике. Увидел, как он тихо прокрался туда, как он выбрал из молодых покрупнее, пригодную для жарки, сунул в мешок, а мешок спрятал под курткой. Мистер Гизак последовал за ним в обход постройки, налетел на него, притащил к задней двери миссис Макинтайр и без слов разыграл перед ней всю сцену, а негр тем временем бубнил и бурчал, мол, разрази его, Салка, гром Господень, ежели он хотел эту индейку скрасть, он только взял ее, чтоб гуталином голову ей помазать, оспа у ней, правда истинная перед Господом, гром его разрази, ежели он врет. Миссис Макинтайр велела ему отнести индейку обратно, а потом долго объясняла поляку, что негры на то и негры, чтобы воровать. В конце концов ей пришлось позвать Рудольфа и сказать ему по-английски, чтобы он сказал отцу то же самое по-польски, и мистер Гизак ушел, по лицу было видно, огорченный и обескураженный.

Миссис Шортли стояла у тростникового поля и смотрела, надеясь, что с силосорезкой что-то пойдет не так, но все шло гладко. Что мистер Гизак ни делал, его движения были быстрыми и точными. Он ловко, как обезьяна, вспрыгнул на трактор, вывез громоздкую оранжевую силосорезку на поле, и считаные секунды спустя измельченный тростник зеленой струей хлынул из трубы в фургон. Трактор, покачиваясь, двинулся вперед, и вскоре силосорезка, проходя ряд до конца, скрылась из глаз, шум стал отдаленным.

Миссис Макинтайр испустила довольный вздох.

– Наконец-то, – сказала она, – у меня появился надежный человек. Сколько лет я с жалкими людьми промучилась. С отребьем. С белыми нищебродами и ниггерами, – проворчала она. – Все соки из меня высосали. До вас у меня Рингфилды были, и Коллинзы, и Джаррелы, и Перкинзы, и Пинкинзы, и Херрины, и бог знает кто еще, и ни разу они не уехали без того, чтобы прихватить мое что-нибудь отсюда. Ни разу!

Миссис Шортли могла спокойно это выслушивать, потому что знала: если бы миссис Макинтайр и ее считала отребьем, она бы такого разговора с ней не заводила. Нищебродов они обе не жаловали. Миссис Макинтайр продолжала свой монолог, повторяя то, что миссис Шортли часто от нее слышала.

– Я тридцать лет тут хозяйничаю, – сказала она, хмуро оглядывая поле, – и все годы едва справляюсь. Люди думают, я деньги печатаю. А мне налоги платить. Взносы страховые. За ремонт. За корма. – Перечисляя, она взвинчивала себя; она стояла, обхватив себя руками, подперев ими грудь и стискивая локти маленькими ладошками. – С той самой поры, как умер судья, – сказала она, – я едва концы с концами свожу, а они, как уезжают, всегда что-нибудь прихватывают. Ниггеры – те не уезжают, остаются тут и воруют. Ниггер любого, у кого может что стянуть, считает богачом, а белый нищеброд – тот богачом считает всякого, кто может себе позволить нанять отребье вроде него. А все, что у меня есть, это земля под ногами!

Ты нанимаешь, ты же и увольняешь, подумала миссис Шортли, но некоторые свои мысли она держала при себе. Она стояла около миссис Макинтайр и ждала, когда она выговорится до конца, но на сей раз конец был не таким, как обычно.

– Но я дождалась-таки спасения! – воскликнула миссис Макинтайр. – Одному беда, другому счастье. Этому человеку, – она показала в ту сторону, где скрылся из виду Перемещенный, – ему надо работать! И он хочет работать! – Она повернулась к миссис Шортли, светясь морщинистым лицом. – Вот кто мое спасение! – сказала она.

Миссис Шортли посмотрела прямо перед собой, как будто ее взгляд мог пройти насквозь через тростник и холм на другую сторону.

– Мне сдается, спасение-то от дьявола, – проговорила она медленно и сухо.

– Что это значит, собственно? – спросила миссис Макинтайр, остро взглянув на нее.

Миссис Шортли мотнула головой, но ничего к сказанному не прибавила. В сущности, прибавить было и нечего, потому что эти слова продиктовало ей наитие, случившееся прямо сейчас. Про дьявола она не то чтобы много думала: религия, ей казалось, больше для тех, кому мозгов не хватает сторониться зла без нее. А для таких, как она, для людей с характером и с головой на плечах это просто общение, повод собраться и попеть гимны; но если бы она когда-нибудь поразмыслила на эти темы хорошенько, то главным действующим лицом сочла бы дьявола, а Бога так, номером вторым. Появление теперь этих перемещенных стало для нее толчком, чтобы о многом поразмыслить на новый лад.

– Зузка тут сказала Энни Мод кое-что, – промолвила она, но миссис Макинтайр, не желая спрашивать, что же именно, аккуратно этого избежала: отломила веточку сассафраса и стала жевать. И миссис Шортли продолжала, тоном давая понять, что говорит не все: – …сказала, мол, долго они так не выживут, четверо на семьдесят долларов в месяц.

– Ему можно и больше платить, – отозвалась миссис Макинтайр. – Он мне деньги экономит.

А Чанси, получается, не экономит. Чанси вставал в четыре утра доить ее коров; и под зимним ветром шел туда, и в летнюю жару, два года уже как. Столько у нее еще никто не держался. И вся благодарность – вот эти вот намеки, что денег они ей не экономят.

– Как мистер Шортли, лучше ему сегодня? – спросила миссис Макинтайр.

Давно пора было поинтересоваться, подумала миссис Шортли. Ее муж два дня назад слег с приступом. Его работу в коровнике, в дополнение к своим обязанностям, взял на себя мистер Гизак.

– Нет, не лучше, – сказала она. – Доктор говорит, переутомление.

– Если у мистера Шортли переутомление, – сказала миссис Макинтайр, – то он, не иначе, где-то подрабатывает на стороне.

И она посмотрела на миссис Шортли почти закрытыми глазами, как будто разглядывала дно молочной фляги.

Миссис Шортли не сказала на это ни слова, но ее сумрачное подозрение налилось чернотой, как грозовая туча. Дело было в том, что мистер Шортли и правда подрабатывал на стороне, – но миссис Макинтайр это не должно было касаться, тут свободная страна. Мистер Шортли гнал виски. В дальней части фермы у него имелся небольшой аппарат, да, на земле миссис Макинтайр, но этого участка она не возделывала, только владела пустым этим участком, от которого все равно никакой пользы. Мистер Шортли работы не боялся. Вставал в четыре, доил хозяйкиных коров, а в середине дня, когда считалось, что он отдыхает, отправлялся к своему аппарату. Не всякий будет так вкалывать. Негры знали, что он гонит виски, но про них он знал то же самое, поэтому между ними все было чин чинарем. А вот с этими иностранцами, у которых только глаза и есть, а понимания никакого, которые понаехали оттуда, где вечно дерутся, где религия нереформированная, – с ними каждую секунду надо держать ухо востро. Она считала, закон нужен против них. Почему не могут оставаться, где были? Ведь освободились же места, раз столько людей погибло в их войнах и бойнях.

– И еще выясняется, – вдруг сказала она. – Зузка говорит, когда ее папа накопит денег, он машину купит подержанную. А как у них машина появится, уедут они от вас.

– Ну, об этом я не беспокоюсь, – сказала миссис Макинтайр. – Я не могу ему столько платить, чтобы он копил деньги. Разумеется, – добавила она, – если мистер Шортли работать не сможет, придется использовать мистера Гизака в коровнике постоянно, и тогда надо будет ему прибавить. Он не курит, – сказала она. Пятый уже раз за неделю это отметила.

– Покажите мне кого-нибудь, – сказала миссис Шортли с чувством, – кто бы так пластался на работе, как Чанси, кто к коровам бы так знал подход, кто христианином был бы таким. – Она сложила руки на груди и буравила взглядом даль. Тарахтение трактора и силосорезки стало нарастать, и появился мистер Гизак, пройдя ряд до конца и возвращаясь по соседнему. – Не каждому такое дадено, – пробормотала она. Если поляк найдет аппарат Чанси, подумалось ей, поймет он, что это такое, или не поймет? В том-то и беда с этими людьми: неизвестно, что они понимают, а что нет. Всякий раз, как мистер Гизак улыбался, в воображении миссис Шортли во всю ширь вытягивалась Европа, таинственная и зловредная, опытная станция и полигон дьявола.

Трактор, силосорезка и фургон, громыхая, клацая и лязгая, проехали мимо.

– Вот представьте, сколько бы времени ушло, если по старинке, люди и мулы! – прокричала миссис Макинтайр. – А так у нас два дня – и все поле убрано.

– Может быть, – пробормотала миссис Шортли, – ежели никакой аварии жуткой не случится.

Трактор, подумала она в очередной раз, обесценил мулов напрочь. Сейчас мул никому даром не нужен. Сейчас мул, а следующими будут ниггеры.

Ближе к вечеру она взялась это объяснять Астору и Салку, которые накидывали навоз в разбрасыватель в коровьем загоне. Она села к блоку соли под небольшим навесом, живот на коленях, руки на животе.

– Вам, цветным, в оба надо глядеть, – сказала она. – Сколько за мула нынче дают, знаете?

– Нисколько не дают, – сказал старик, – ни гроша ломаного.

– Не было трактора – мул годился, – сказала она. – Не было Перемещенного – ниггер годился. Приходит такое время, – пророчески заявила она, – когда про ниггера и думать забудут.

Старик вежливо засмеялся.

– И то верно, – сказал он. – Ха-ха.

Молодой ничего не говорил. Только хмурился, а когда она ушла в дом, бросил:

– Послушать Пузатую, она все на свете знает.

– Не боись, – сказал старик. – Твое место – ниже не бывает, кто на него позарится?

Мистеру Шортли она про свои страхи насчет аппарата не говорила, пока он опять не начал работать в коровнике. Потом однажды вечером, они уже в кровати лежали, сказала:

– Шпионит он, высматривает.

Мистер Шортли сложил руки на костлявой груди и прикинулся трупом.

– Высматривает, – повторила она и двинула его в бок коленом. – Поди знай, что им известно, а что нет. Поди знай, пойдет он к ней или не пойдет рассказывать, ежели увидит аппарат. Думаешь, они не гонят в Европе у себя? Они трактора водят, техника у них имеется – и такая, и сякая. Что ты молчишь?

– Не трогай меня сейчас, – сказал мистер Шортли. – Я мертвец, понятно тебе?

– Глазки эти его маленькие, вот что чужое-то, – пробормотала она. – И как он плечами дергает. – Она подняла плечи повыше и дернула ими несколько раз. – Вот с чего он ими дергает, а? – спросила она.

– Ежели бы все такие мертвецы были, как я, всем бы спокойно было, – сказал мистер Шортли.

– Священник еще этот ихний, – пробормотала она и некоторое время молчала. Потом продолжала: – Может, в Европе они по-другому как гонят спиртное, но мне думается, они все способы знают. Кривые люди, неправедные. Там у них кругом отсталость, реформы не было, религия как тысячу лет назад. Не иначе, дьявол им все это устроил. Дерутся между собой без конца. Спорят, враждуют. А потом нас в это втягивают. Два раза уже втянули, не хватило у нас мозгов туда к ним не соваться, сунулись, навели порядок, так они теперь, наоборот, к нам и давай все вынюхивать тут, и как только твой аппарат на глаза попадется, так наверняка сразу бегом к ней. И ручку ей целует каждую минуту. Слышишь меня?

– Нет, – ответил мистер Шортли.

– Я тебе больше скажу, – продолжала она. – Ни капельки не удивлюсь, ежели он все, что ты говоришь, хоть по-английски, хоть как, понимает.

– Да не говорю я на других-то языках, – пробурчал мистер Шортли.

– Мне сдается, – сказала она, – что ниггеров тут вскорости не будет уже. И знаешь что? По мне, лучше ниггеры, чем поляки. И, ежели на то пошло, я буду за ниггеров, когда час наступит. Когда Подгузник только приехал, помнишь, как он им руки жал? Так, будто разницу не знал, будто он такой же черный мог быть, как они. Но увидел, что Салк индюшек таскает, – тут же пошел и доложил ей. Я давно знала, что он их таскает. Могла сама ей сказать, но не сказала.

Мистер Шортли дышал мягко, как если бы спал.

– Ниггеры не видят, кто им друг настоящий, – сказала она. – И еще послушай меня. Мне уйму всего Зузка рассказывает. Говорит, в Польше они жили в кирпичном доме, и, мол, однажды ночью к ним пришли и велели убраться вон до рассвета. Ты веришь, что они в кирпичном доме могли жить?

– Важничают, – продолжала она. – Цену себе набивают. Мне-то деревянный дом в самый раз. Чанси, – сказала она. – Да повернись же сюда. Не переношу, когда ниггеров обижают, когда их вытуривают. К ниггерам, к беднякам у меня жалости немерено. Всегда такая была – ну скажи, разве я не была им всегда другом, ниггерам и беднякам?

– Когда час наступит, – добавила она, – я горой встану за ниггеров, вот и весь сказ. Не допущу, чтоб священник этот всех ниггеров отсюда выставил.

•••

Миссис Макинтайр купила новую пружинную борону и трактор с подъемным механизмом, потому что, сказала, наконец-то у нее есть человек, который может управлять техникой. Она поехала с миссис Шортли к заднему полю посмотреть участок, который он боронил накануне.

– Чудо как хорошо! – воскликнула миссис Макинтайр, глядя на красноватую волнистую землю.

За время, пока Перемещенный у них работал, миссис Макинтайр в чем-то стала другой, и миссис Шортли присматривалась к этому изменению очень пристально: хозяйка начала вести себя так, будто тайно богатела, и она меньше прежнего откровенничала с миссис Шортли. Священник, подозревала миссис Шортли, вот кто первопричина изменения. До чего же скользкие они люди. Сперва ее в Церковь свою заманит, а потом запустит руку ей в карман. Что ж, думала миссис Шортли, пусть она пеняет на себя тогда! У нее у самой была маленькая тайна. Кое-что Перемещенный затеял, миссис Макинтайр, если ей сообщить, удар хватит.

– А я все равно повторю, – пробормотала она. – Не будет он вечно тут работать за семьдесят в месяц.

Свой секрет она не собиралась выбалтывать, сказала только мистеру Шортли.

– Ну, – промолвила миссис Макинтайр, – я, может, надумаю с кем-нибудь из других распрощаться, тогда смогу ему прибавить.

Миссис Шортли кивнула, показывая, что ничего нового не услышала.

– Не буду говорить, что эти ниггеры сами не виноваты, – сказала она. – Но уж как умеют, лучше не могут они. Ниггеру сказать надо, что ему делать, и рядом стоять, пока не сделает.

– Так судья говорил, – сказала миссис Макинтайр и посмотрела на нее одобрительно.

Судья – это был ее первый муж, от которого она унаследовала ферму. Миссис Шортли слыхала, что она вышла за него, когда ей было тридцать, а ему семьдесят пять: думала, разбогатеет, когда его не станет, но старик оказался бессовестным человеком, и после всех посмертных расчетов выяснилось, что у него не было ни гроша. Ей достались только пятьдесят акров земли и дом. Но она всегда отзывалась о нем с уважением и повторяла его присловья: «Одному беда, другому счастье», «Лучше свой сатана, чем пришлый».

– Так ли, сяк ли, – заметила миссис Шортли, – лучше свой сатана, чем пришлый.

Ей отвернуться пришлось, чтобы миссис Макинтайр не увидела ее ухмылку. О том, что Перемещенный замыслил, она узнала от старика, от Астора, и никому, кроме мистера Шортли, не сказала. Мистер Шортли так в кровати и поднялся, прямо Лазарь из гробницы.

– Закрой рот! – сказал он.

– Правду говорю, – сказала она.

– Нет! – сказал мистер Шортли.

– Да, – сказала она.

Мистер Шортли упал на спину обратно.

– Поляк не соображает, что тут можно, а чего нельзя, – сказала миссис Шортли. – Мне сдается, священник виноват. Подначивает его.

Священник часто приезжал повидать Гизаков, а заодно всегда заглядывал к миссис Макинтайр, и они вместе обходили ферму, она показывала ему усовершенствования и слушала его нескончаемую болтовню. Миссис Шортли вдруг пришло в голову, что он, наверно, уговаривает ее поселить тут еще одну польскую семью. Тогда польская речь забьет здесь английскую! Негры уйдут, и будут две чужие семьи против нее с мистером Шортли! Ей представилась война слов: польские слова и английские движутся друг на друга, грозно наступают, не фразы, отдельные слова, выкрики фальцетом, курлы-мурлы, курлы-мурлы, пущены в атаку, наступают, схлестываются, дерутся. Она увидела, как польские слова, грязные, заносчивые, нереформированные всезнайки, мечут мерзость в чистые английские слова, и вот уже разница пропадает, все запачкано одинаково. Она увидела, как все они лежат, наваленные грудой в маленькой комнате, все мертвые грязные слова, их слова и ее, будто голые тела в кинохронике. Избавь меня, Господи, молча вскричала она, от зловонной силы сатанинской! И начала с того дня читать Библию с новым вниманием. Она вчитывалась в Апокалипсис, принялась цитировать пророков и вскоре пришла к более глубокому пониманию своего бытия. Она ясно увидела, что в основе мироздания лежит мистический план, и без удивления заподозрила, что, будучи сильной, играет в этом мировом плане не последнюю роль. Всемогущий Господь, увидела она, сотворил сильных людей, чтобы делать то, чему надлежит быть сделанным, и она почувствовала, что будет готова, когда ее призовут. А пока ее задача – она чувствовала – приглядываться к священнику.

Его визиты все больше и больше ей досаждали. В последний раз ходил и собирал с земли перья. Нашел два павлиньих пера, четыре или пять индюшачьих и старое коричневое куриное перо, сложил из всего этого подобие букета и увез с собой. Как он ни строил из себя дурачка, миссис Шортли это не обманывало нисколько. Хорош гусь: насылает орды иноземцев занимать чужие места – только бы вражду посеять, только бы ниггеров вытурить, только бы Церковь свою, блудницу вавилонскую, укоренить среди праведного народа! Всякий раз, как он появлялся, она пряталась за чем-нибудь и наблюдала, пока он не уезжал.

А однажды в воскресенье, ближе к вечеру, ей видение было. Она отправилась загонять коров вместо мистера Шортли, у него разболелось колено, и медленно шла через пастбище, руки сложены, взгляд на далеких, низко лежащих облаках, похожих на белых рыб, выброшенных рядами на бескрайний голубой берег – один ряд, другой, третий. Одолев пологий подъем, остановилась перевести дух, ей же повсюду свой огромный вес приходилось таскать, а не молоденькая уже. Иногда сердце давало о себе знать: будто кулачок детский сжимался и разжимался в груди, и, когда такое случалось, все мысли в голове кончались и она расхаживала бесцельно, как большая пустая оболочка самой себя; но этот подъем миновала без дрожи, без спазмов и, довольная собой, задержалась наверху. Вдруг у нее на глазах небо завернулось назад двумя половинками, словно театральный занавес, и перед ней предстала гигантская фигура. Цветом была как солнце вскоре после полудня, бело-золотая. А каких очертаний, не поймешь, но вокруг нее, сверху, снизу, с боков, стремительно вращаясь, сияли огненные колеса с неистовым темным зрачком внутри каждого[8]. И невозможно сказать, вперед или назад она движется, до того величественна была фигура. Миссис Шортли закрыла глаза, чтобы смотреть сквозь веки, и фигура сделалась кроваво-красной, а колеса – белыми. И голос, очень звучный, произнес одно-единственное слово: «Прорицай!»

Она слегка пошатывалась, но стояла во весь рост, глаза зажмурены, кулаки стиснуты, соломенная широкополая шляпа низко надвинута на лоб.

– Дети нечестивых народов пойдут под нож мясника, – изрекла она громогласно. – Ноги заместо рук, ступня на лице, ухо где ладонь. Кто останется цел? Кто останется? Кто?

Через некоторое время она открыла глаза. Небо было полно белых рыб, они лежали на боку, лениво позволяя какому-то скрытому течению себя сносить, а из-под них, как будто несомые в противоположную сторону, то и дело выныривали кусочки подводного солнца. С трудом переставляя одеревеневшие ноги, она кое-как пересекла пастбище и добралась до построек. Через коровник прошла в каком-то забытьи, не обращая внимания на мистера Шортли. Двинулась дальше по дороге и немного погодя увидела машину священника, стоящую у дома миссис Макинтайр.

– Опять, – пробормотала она. – Явился, губитель.

Миссис Макинтайр и священник прохаживались во дворе. Чтобы не столкнуться с ними лицом к лицу, она свернула влево и вошла в сарайчик без перегородок, где вдоль стены громоздились мешки в цветочек со сборным кормом. В одном углу был насыпан корм из устричных ракушек, на стене висели старые запачканные календари с рекламой корма для телят и разнообразных безрецептурных медикаментов. На одном был изображен бородатый джентльмен в сюртуке со склянкой в руке, а под ногами у него шла надпись: «Это волшебное открытие отрегулировало мой стул». Миссис Шортли всегда, глядя на него, ощущала в нем нечто близкое, ее словно возвышало в собственных глазах это знакомство с важной персоной; но сейчас на уме у нее было только опасное присутствие священника. Она заняла позицию у щели между двумя досками, откуда ей было видно, как он и миссис Макинтайр, гуляя, приближаются к питомнику для индюшат, который почти примыкал к сарайчику.

– Ар-р-р-р-р! – произнес он, подойдя к питомнику. – Какие славные малыши!

Он наклонился и стал смотреть сквозь проволочную сетку.

Губы миссис Шортли скривились.

– Как вы думаете, уедут Гизаки от меня? – спросила его миссис Макинтайр. – Не захотят перебраться в Чикаго или еще куда-нибудь?

– А какой для них сейчас в этом смысл? – спросил священник, придвинув длинный нос к проволоке и крутя пальцем перед индюшонком.

– Деньги, – ответила миссис Макинтайр.

– Ар-р-р-р, так пр-р-рибавьте им, – сказал он рассеянно. – Им надо как-то справляться.

– И мне тоже, – пробормотала миссис Макинтайр. – Если им платить больше, мне от кого-то придется избавиться.

– А как Шор-р-ртли, вы ими довольны? – поинтересовался он, обращая больше внимания на индюшат, чем на нее.

– Пять раз за месяц я застала мистера Шортли в коровнике с сигаретой, – сказала миссис Макинтайр. – Пять раз.

– А негр-р-ры лучше?

– Врут, воруют, и все время надо за ними присматривать, – ответила она.

Он поцокал языком.

– И кого вы думаете уволить?

– Я решила завтра уведомить мистера Шортли, что через месяц он свободен, – сказала миссис Макинтайр.

Священник, похоже, слушал ее вполуха, так был занят кручением пальца, просунутого через сетку. Миссис Шортли опустилась на открытый мешок с кормом для несушек – села с глухим звуком, подняв из мешка пыльное облако. Она смотрела теперь на противоположную стену, где джентльмен на календаре показывал всем свое волшебное открытие, – смотрела, но не видела его. Она глядела вперед так, словно не видела ничего вообще. Потом встала и побежала в свое жилье. Лицо полыхало, как раскаленная докрасна лава.

Там принялась выдвигать ящик за ящиком, вытащила из-под кровати коробки и старые потертые чемоданы. Стала перекладывать содержимое ящиков в коробки, не давая себе передышки, даже солнечную шляпу не сняв. Дочек тоже подключила. Когда появился мистер Шортли, и не взглянула на него, всего лишь вытянула руку в его сторону, другой рукой продолжая упаковывать вещи.

– Подгони машину к задней двери, – сказала она ему. – Нечего сидеть и ждать, чтоб тебя уволили!

Мистер Шортли ни разу в жизни не усомнился в ее всезнании. Он сообразил, что к чему, за полсекунды и без единого слова, только кисло нахмурившись, двинулся обратно за дверь и пошел к машине.

К верху автомобиля они прикрутили две железные кровати, промеж них засунули два кресла-качалки и два скатанных матраса. На все это взгромоздили клетку с цыплятами и тоже привязали. Внутренность машины забили старыми чемоданами и коробками, оставив немного места для Энни Мод и Сары Мэй. Провозились с этим весь вечер и полночи: миссис Шортли твердо решила, что они уедут до четырех утра, что ни к какому доильному аппарату мистер Шортли тут больше не притронется. Все время, пока она трудилась, ее лицо стремительно меняло цвет от красного к белому и обратно.

Перед самым рассветом, когда стал накрапывать дождик, они были готовы к отъезду. Кое-как все влезли в машину и уместились среди коробок, узлов и скатанных постелей. Прямоугольный черный автомобиль, тронувшись, заскрежетал громче обычного, будто жалуясь на перегрузку. Две долговязые, костлявые желтоволосые девицы втиснулись на заднее сиденье поверх коробок, с собой они еще, накрыв одеялами, везли щенка бигля и кошку с двумя котятами. Машина медленно, точно какой-то перегруженный и давший течь ковчег, двигалась по грунтовой дороге, оставляя позади их домишко, минуя белый дом, где крепко спящей миссис Макинтайр было невдомек, что мистер Шортли не пойдет сегодня доить ее коров, минуя домишко поляка на холме, к воротам, куда входили, один за другим, два негра помогать с дойкой. Они посмотрели на машину и сидящих в ней в упор, но даже когда тускло-желтый свет фар ударил им в лица, они вежливо притворились, что ничего не увидели, а если и увидели, то не придают этому значения. Как если бы это был не автомобиль, набитый людьми и вещами, а плывущий мимо сгусток предутреннего тумана. Они шли себе дальше по дороге тем же ровным шагом, не оглядываясь назад.

Шоссе и небо, где восходило дымчато-желтое солнце, были одинаково гладкими и темно-серыми. По обе стороны тянулись поля, заросшие жесткими сорняками.

– Куда мы едем-то? – спросил мистер Шортли первый раз за все время.

У миссис Шортли нога стояла на коробке, колено поэтому подпирало ей живот. Локоть мистера Шортли маячил у нее почти под самым носом, босая левая ступня Сары Мэй, нависая над передним сиденьем, касалась ее уха.

– Куда мы, а? – повторил вопрос мистер Шортли и, снова не услышав ответа, повернулся и посмотрел на нее.

В лицо ей, казалось, потек неистовый жар, затопляя его медленно и всецело, словно накапливая силы для последнего приступа. Она сидела прямо, хотя одна нога была подобрана под нее и неловко выкручена, а другая чуть ли не упиралась коленом ей в шею; но ее льдисто-голубые глаза странно потускнели. Весь ее взгляд был обращен как бы внутрь. Вдруг она схватила мистера Шортли за локоть, а Сару Мэй в тот же миг за ступню и принялась тянуть то и другое к себе – можно подумать, хотела приладить к телу еще две конечности.

Мистер Шортли начал чертыхаться и быстро остановил машину, Сара Мэй заорала, требуя перестать, но миссис Шортли, похоже, решила все в машине разом переиначить. Она колотила по всему спереди и сзади, хватала и пыталась прижать к себе что только могла: голову мистера Шортли, ногу Сары Мэй, кошку, белый ком постельного белья, свое лунообразное колено; но затем в одну секунду неистовость в ее лице сменилась изумлением, хватка ослабла, она выпустила, что держала. Один глаз подкатился к другому и словно бы тихо погас; она перестала двигаться.

Две девицы, которым было невдомек, что с ней случилось, стали спрашивать: «Куда мы, ма? Куда мы?» Они думали, это она так шутит, а их отец ей подыгрывает: смотрит на нее в упор пустым взглядом, изображая мертвеца. Им было невдомек, что она обрела великое познание и что она была в этом мире перемещенным лицом, живущим в разлуке со своим достоянием. Их пугало гладкое серое полотно дороги впереди, и они повторяли все более и более визгливо: «Куда мы, ма? Куда мы?» – а в это время их мать, чье тучное тело застыло, привалившись к спинке сиденья, чьи глаза неподвижно синели, точно крашеное стекло, казалось, впервые обозревала необъятные просторы своей подлинной родины.

II

– Ну так что ж, – сказала миссис Макинтайр старому негру, – мы и без них справимся. Сколько мы их видели – приезжали, уезжали, черные и белые.

Она стояла с граблями в руках в телятнике, который он чистил, и время от времени пускала их в ход: то выкатит из угла кукурузный початок, то покажет старику на пропущенное им слякотное место. Когда обнаружила, что Шортли уехали, она была несказанно этому рада: значит, не надо никого увольнять. Люди, которых она нанимала, всегда сами уходили – такие уж они были люди. Из всех семей, что у нее работали, Шортли были самые лучшие, если не считать Перемещенного. Не полные нищеброды, нет; миссис Шортли хорошая женщина, и с ней, может, и жалко было бы расстаться, но, как говаривал судья, либо волки сыты, либо овцы целы, и она была довольна, что у нее есть Перемещенный.

– Сколько мы их видели – приезжали, уезжали, – повторила она не без удовлетворения.

– А я тут, – сказал старик, наклонившись поскрести мотыгой под кормушкой, – и вы тут.

Она сполна восприняла то, что он хотел ей передать словами и тоном. Полосы солнца, светившего сквозь трещины в потолке, отчетливо рассекли фигуру негра натрое. Ей видны были его длинные кисти рук, обхватившие рукоятку мотыги, и его кривой стариковский профиль чуть выше. Да, сказала она про себя, ты появился тут до меня, но почти наверняка ты до меня и отчалишь отсюда.

– Я полжизни промучилась с никчемными людишками, – промолвила она сурово, – но теперь с меня довольно.

– Черные и белые, – сказал он, – одинаково.

– С меня довольно, – повторила она и ухватила пальцами у горла свой темный рабочий халат, который набросила на плечи, как накидку. На ней была широкополая черная соломенная шляпа, купленная двадцать лет назад за двадцать долларов, которая теперь служила как солнечная. – Деньги – вот корень всякого зла, – сказала она. – Судья все время это твердил. Он говорил, что деньги ему ненавистны. Говорил, вы, ниггеры, потому так обнаглели, что слишком много денег в обращении.

Старый негр помнил судью.

– Судья говорил, он до такой бедности дожить хочет, что нечем платить ниггеру за работу, – сказал он. – Говорил, вот когда придет такой день, мир тогда опять на ноги встанет.

Она наклонилась вперед, руки уперла в бока и вытянула шею.

– Ну так этот день пришел уже почти, и я всем вам и каждому говорю: смотрите у меня. Дурь вашу мне терпеть надоело. Теперь у меня есть человек, которому надо работать! Который живет работой!

Старик знал, когда ответить, а когда промолчать. После долгой паузы сказал:

– Много мы их видели – приезжали, уезжали.

– Шортли, однако же, были вовсе не самые плохие, – сказала она. – Я хорошо помню Гарритов.

– Которые перед Коллинзами были, – сказал он.

– Нет, перед Рингфилдами.

– Мать честная, Рингфилды эти! – пробормотал он.

– Чтоб хотели работать, не было такого ни разу, – сказала она.

– Много мы их видели – приезжали, уезжали, – сказал он, будто повторяя рефрен. – Но как этот сейчас, – он выпрямился и посмотрел ей в глаза, – такого не бывало у нас тут никогда.

Кожа у него была коричного цвета, а глаза от старости до того мутны, что казались затканными паутиной. Она посмотрела на него пристально и не отводила взгляда, пока он не взялся покрепче за мотыгу и не наклонился опять, чтобы протащить ворох стружек вдоль тачки. Она сказала сухо:

– Он может весь коровник отмыть за столько времени, сколько мистер Шортли с силами собирался, чтоб только начать.

– Он из Польки, – пробормотал старик.

– Из Польши.

– В Польке у них не по-тутошнему все, – сказал он. – Они не так живут, как мы.

И начал что-то бубнить неразборчиво.

– Что ты сказать хотел? – спросила она. – Есть что про него – давай выкладывай.

Он молчал, шатко согнув ноги в коленях и медленно возя своим орудием под кормушкой.

– Если он что-то неправильное сделал и ты про это знаешь, не мнись и говори прямо, – сказала она.

– Он не правильное или неправильное, – пробурчал старик. – Он такое, как никто больше не делает.

– В общем, нет у тебя ничего против него, – заключила она, – и он тут останется.

– Не бывало никогда у нас, чтоб как этот, – пробормотал он и вежливо усмехнулся.

– Времена сейчас другие, – сказала она. – Слыхал, что с миром делается? Он пухнет, как тесто. В нем так много народу стало, что выживет только знаешь кто? Толковые выживут, деловитые, энергичные.

Она отбивала такт ребром ладони: толковые, деловитые, энергичные. Сквозь дальний открытый конец телятника, глядя поверх дороги, она видела Перемещенного – он стоял в дверях коровника с зеленым шлангом в руке. В его фигуре была какая-то жесткость, чопорность, из-за которой она, приближаясь к нему даже мысленно, замедляла шаг, иначе не могла. Все дело в том, объясняла она это себе, что с ним попробуй поговори. Всякий раз оказывалось, что она повышает голос и как-то нелепо кивает, и возникало чувство, что тот или другой из негров тайком наблюдает из-за угла ближайшей постройки.

– Нет, хватит с меня! – заявила она, садясь на одну из кормушек и складывая руки. – Я решила – никакого больше отребья тут не будет до конца моих дней. Я не намерена на старости лет мучиться со всеми этими Шортли, Рингфилдами и Коллинзами, когда в мире полно людей, которым надо работать.

– Как это лишних столько? – спросил он.

– У людей свое только на уме, – сказала она. – Слишком много детей заводят. А какой в этом смысл?

Он тем временем взялся за тачку и, пятясь, выходил наружу, но теперь приостановился, наполовину на солнце, наполовину в тени, и стоял, жуя свои десны, как будто забыл, куда ему надо двигаться.

– Чего вы, цветные, не понимаете, – сказала она, – это что всё тут на мне держится. Не будете работать – у меня дохода не станет, и я не смогу вам платить. Вы все до одного от меня зависите, а ведете себя так, будто я от вас.

Не поймешь по его лицу, слышал он ее или нет. Наконец двинулся дальше с тачкой задом наперед.

– Судья говорил, лучше свой сатана, чем пришлый, – пробормотал он отчетливо и покатил тачку по дороге.

Она встала и пошла за ним, ее лоб под рыжей челкой вдруг разделила напополам глубокая вертикальная складка.

– Судья задолго до смерти по счетам перестал платить! – прокричала она ему вслед.

Он один из ее негров знал судью, когда тот был жив, и он считал, что это дает ему права. О двух ее последующих мужьях, о мистере Крумсе и о мистере Макинтайре, он был невысокого мнения и после каждого из разводов на свой завуалированно-вежливый лад поздравил ее. Когда считал нужным, он работал под окном, за которым, он знал, она сидела, работал и разговаривал сам с собой, вел аккуратную окольную беседу: вопрос, ответ и затем рефрен. Однажды она неслышно встала и так громко задвинула окно, что он от неожиданности повалился на спину. А то с павлином примется разговаривать. Павлин следовал за ним повсюду: шел, не спуская глаз с кукурузного початка, торчавшего из заднего кармана старика, или усаживался рядом и принимался чистить себе перья. Однажды сквозь открытую дверь кухни она услышала, как он сказал птице: «Когда-то, помню, два десятка вас тут ходило, а теперь только ты да две павы. Крумс – двенадцать. Макинтайр – пять. А сейчас ты один да их две».

Она вышла тогда на крыльцо: «МИСТЕР Крумс и МИСТЕР Макинтайр! Только так, и чтоб по-другому я от тебя не слышала. И заруби себе на носу: когда этот сдохнет, новых я заводить не буду».

Она терпела павлина только из суеверной боязни рассердить судью, лежащего в могиле. Ему нравилось смотреть, как они разгуливают по ферме: говорил, глядит и чувствует себя богачом. Из троих ее мужей его присутствие было для нее сейчас наиболее ощутимо, хотя он был единственным, кого она похоронила. Он покоился на семейном кладбище – на маленьком огороженном участке посреди заднего кукурузного поля – рядом со своими родителями, дедушкой, тремя двоюродными бабушками и двумя троюродными братьями, умершими в младенчестве. Мистер Крумс, второй муж, был в психиатрической больнице штата в сорока милях от фермы, а мистер Макинтайр, третий и последний, валялся пьяный, предполагала она, в каком-нибудь гостиничном номере во Флориде. А вот судья, погребенный на кукурузном поле со своими родными, всегда пребывал дома.

Она вышла за него, когда он был стариком, вышла ради его денег, но было и другое, в чем она не признавалась тогда даже себе: он ей нравился. Грязноватый, со всегдашним табаком во рту, он был колоритной фигурой в здании суда, и по всему округу о нем шла слава как о человеке состоятельном. Высокие ботинки, галстук-ленточка, серый костюм в черную полоску, на голове что зимой, что летом пожелтевшая шляпа-панама; зубы и волосы у него были табачного цвета, а лицо – красноватая глина, таинственно изрытая и исчерченная, вся словно в доисторических отметинах, как если бы он был ископаемой окаменелостью. От него шел особый запах замусоленных потными пальцами купюр, хотя денег он никогда с собой не носил и в его руках не видели ни цента. Она несколько месяцев проработала у него секретаршей, и остроглазый старик очень быстро увидел: вот женщина, которую он восхищает сам по себе. В жизни миссис Макинтайр три года от их женитьбы до его кончины были самыми счастливыми и изобильными, но после его смерти оказалось, что он был весь в долгах. Он оставил ей заложенный дом и пятьдесят акров земли, где успел напоследок вырубить лес. Можно подумать, под конец удавшейся жизни дал этакий финальный аккорд, сумев триумфально забрать все с собой.

Но она выстояла. Справилась с чередой фермеров-арендаторов и доильщиков, с которыми и самому старику тяжело было бы сладить, справилась с постоянным оттоком своенравного и переменчивого негритянского племени, и ей даже удавалось стоять на своем, имея дело с заезжими кровопийцами: с торговцами скотом и лесом, с покупателями и продавцами всего и вся, которые прикатывали на собранных по кусочкам грузовиках и гудели у нее под окнами.

Она стояла сейчас, чуть откинувшись назад и сложив под халатом руки на груди, и удовлетворенно наблюдала за Перемещенным, пока он не перекрыл шланг и не ушел в коровник. Ей было жаль, что бедняге пришлось покинуть Польшу, пересечь пол-Европы и ютиться теперь в чужой стране в домишке для арендаторов, но она за это не в ответе. Сама хлебнула изрядно. Знает, что такое бороться за себя. Человек и должен за себя бороться. Может быть, мистер Гизак все даром до сих пор получал и в Европе, и здесь. Может быть, ему не так уж много пришлось бороться. Она дала ему заработок. Она не знала, испытывает ли он за это благодарность. Она вообще ничего о нем не знала, кроме одного: что он отлично управляется с работой. По правде говоря, он еще не стал для нее чем-то реальным. Он был каким-то чудом, в которое ей все никак не верилось, хотя она видела, что оно произошло, и рассказывала об этом чуде другим.

Он вновь появился, выйдя из коровника, и поманил к себе Салка, который как раз огибал постройки. Она увидела, как поляк что-то объясняет ему жестами, а потом вынимает из кармана какой-то предмет, и они вдвоем стоят и рассматривают его. Она двинулась по дорожке к ним. Долговязый расхлябанный негр на свой обычный идиотский манер тянул круглую башку вперед. Он был почти слабоумный, но от таких как раз можно ждать хорошей работы. Судья ей говорил: нанимай слабоумного, у него соображения не хватит сачковать. Поляк энергично жестикулировал. Он оставил цветному парню то, что они рассматривали, повернулся и пошел, и она еще не миновала поворот дорожки, как услышала, что он запустил мотор трактора. Едет в поле. А негр по-прежнему стоял и таращился на то, что держал в руке.

Она вошла в коровник и, проходя его насквозь, с одобрением смотрела на мокрый бетонный пол без единого пятнышка. Было всего только девять тридцать, а мистер Шортли хорошо если к одиннадцати мог управиться с мытьем. Выйдя наружу с другой стороны, она увидела негра – он очень медленно переходил перед ней дорогу по диагонали, не сводя глаз с того, что ему дал мистер Гизак. Не замечая ее, он приостановился, чуть согнул ноги в коленях и наклонился над своей ладонью, описывая кончиком языка маленькие круги. В руке у него была фотография. Он поднял палец и легонько провел им по снимку. Потом поглядел вперед, увидел ее и замер с выставленным пальцем, с полуоткрытым ухмыляющимся ртом.

– Почему ты не в поле? – спросила она.

Он приподнял одну ногу, и рот у него открылся шире, а рука с фотографией тем временем медленно двинулась к заднему карману.

– Что это у тебя? – спросила она.

– Ничего, – пробормотал он и автоматически протянул ей карточку.

На ней была девочка лет двенадцати в белом платье. Ее светлые волосы были украшены венком, светлые глаза смотрели вперед мягко, спокойно.

– Кто эта девочка? – спросила миссис Макинтайр.

– Его двоюрная, – ответил парень визгливым тоном.

– Так, а у тебя это почему? – спросила она.

– Она за меня пойдет, – сказал он еще более визгливо.

– Замуж?! – воскликнула она.

– Я половину плачу, чтоб она сюда, – ответил он. – Три доллара ему плачу в неделю. Она больше сейчас. Его двоюрная. Ей за кого пойти без разницы, ей только оттуда чтоб сюда.

Его голос визгливо и нервно взвился звуковой струей и упал, когда он взглянул на миссис Макинтайр. Глаза у нее были как голубой гранит, когда на него падает свет, но смотрела она не на парня. Она смотрела вдоль дороги, в ту сторону, откуда доносилось далекое тарахтение трактора.

– Так и так не приедет она, наверно, – пробормотал он.

– Я прослежу, чтобы ты все деньги до цента получил обратно, – сказала она бесцветным голосом, а затем повернулась и двинулась прочь, держа фотографию, сложенную вдвое. Ничто в ее маленькой жесткой фигуре не показывало, что она потрясена.

Войдя в дом, сразу же легла на кровать, закрыла глаза и прижала к сердцу ладонь, как будто его надо было удержать на месте. Губы разомкнулись, и она издала два-три сухих маленьких звука. Немного погодя села и сказала вслух:

– Все они одинаковые. Как было, так оно и осталось. – И снова рухнула на спину. – Двадцать лет они так меня и сяк, и даже могилу его ограбили!

Вспомнив об этом, она тихо заплакала и принялась вытирать набегавшие слезы краем халата.

А подумалось ей об ангеле над могилой судьи. Это был обнаженный гранитный херувим, которого старик однажды приметил в центральном городе штата в витрине магазина надгробий. Он тут же положил на скульптуру глаз, отчасти потому, что лицом херувим напомнил ему жену, отчасти потому, что хотелось покоиться в могиле под настоящим произведением искусства. Из города на ферму изваяние ехало рядом с ним на зеленом плюшевом сиденье поезда. Сходства с собой миссис Макинтайр не обнаруживала. Она всегда считала скульптуру уродливой, но, когда Херрины украли ее с могилы старика, она была потрясена и возмущена. Миссис Херрин скульптура очень нравилась, она часто ходила на кладбище на нее посмотреть, и когда Херрины уехали, ангел уехал с ними – весь, кроме пальцев ног, потому что, откалывая его топором, старик Херрин взял чуть высоко. А поставить нового было дорого, миссис Макинтайр не могла себе этого позволить.

Наплакавшись, она встала и пошла в заднюю комнату, похожую на чулан, где было сумрачно и тихо, как в молельне; там села на краешек черного механического кресла судьи и облокотилась на его письменный стол. Это было гигантское бюро с цилиндрической крышкой, с множеством ящиков и отделений, набитых пыльными бумагами. В ящиках, выдвинутых наполовину, стопками лежали старые банковские и бухгалтерские книги; имелся и небольшой сейф, пустой, но запертый, который был водружен посреди стола, как дарохранительница. В этой части дома она после кончины старика ничего не меняла. Тут был своего рода мемориал в его честь, его деловое святилище. При малейшем наклоне в ту или другую сторону кресло издавало ржавый скрип скелета, чуточку похожий на его голос, когда он жаловался на свою бедность. Его первейшим правилом было выставлять себя в разговоре самым неимущим из людей, и она этому правилу следовала – не только из почтения к нему, но и потому, что так оно и было. Когда сидела сейчас перед пустым сейфом, обратив к нему напряженно стиснутое лицо, она знала, что нет никого на свете бедней, чем она.

Миссис Макинтайр неподвижно просидела за столом минут десять-пятнадцать, а затем, словно набралась сил, встала, отправилась к машине и поехала на кукурузное поле.

Дорога шла через тенистую сосновую рощу и заканчивалась на пригорке, за которым, плавно спускаясь как бы широким веером, а потом снова поднимаясь, зеленело метельчатое поле. Мистер Гизак со своей силосорезкой продвигался от его края по спирали к центру, где было кладбище, почти скрытое сейчас за стеблями кукурузы; миссис Макинтайр видела поляка на противоположном склоне за рулем трактора, тянувшего силосорезку и фургон. Время от времени ему приходилось слезать, забираться в фургон и ровнять зеленую массу, потому что негр еще не появился. Она стояла в нетерпеливом ожидании перед своим черным двухдверным автомобилем, сложив под халатом руки на груди и следя за трактором, который медленно ехал краем поля и постепенно приближался к ней. Поляк увидел, что она ему машет, остановил трактор, спрыгнул и побежал к ней, вытирая красный подбородок тряпкой.

– Нам надо поговорить, – сказала она и жестом позвала его в тень, под сосны.

Он снял кепку и, улыбаясь, последовал за ней, но, когда она повернулась и посмотрела на него, улыбка сошла с его лица. Ее брови, тонкие и свирепые, как паучья нога, были зловеще сведены, и между рыжей челкой и переносицей пролегла глубокая вертикальная складка. Она молча вынула из кармана сложенную карточку и протянула ему. Потом отступила назад со словами:

– Мистер Гизак! Вы хотели вызвать сюда это бедное невинное дитя и отдать девочку замуж за слабоумного черного вороватого ниггера! Да вы просто чудовище!

Он взял у нее фотографию, медленно возвращая улыбку на место.

– Мой кузина, – сказал он. – Она тут двенадцать. Первый причастие. Сейчас шест-надцать.

«Чудовище!» – повторила она про себя и посмотрела на него словно в первый раз. На лбу и выше, где голову защищала кепка, кожа была у него белая, но внизу она покраснела от солнца и обросла короткой желтой щетиной. Глаза под очками в позолоченной оправе с перемычкой из проволоки взамен сломанной были как два блестящих гвоздя. Его лицо, казалось, было составлено из кусков нескольких лиц.

– Мистер Гизак, – начала она не спеша, но потом стала разгоняться и под конец задохнулась, осеклась на полуслове. – Этот ниггер ну никак не годится в мужья белой девушке из Европы. Нельзя так с ниггерами разговаривать. Вы его взбудоражите, и нет, просто не выйдет из этого ничего. В Польше так, может, делают, но тут не Польша, поэтому прекратите. Это глупость полная. У этого ниггера нет ни грамма соображения, вы его взбу…

– Она в лагерь три лет, – сказал он.

– Ваша двоюродная сестра, – промолвила она твердо, – не может сюда заявиться и выйти замуж за одного из моих негров.

– Она шест-надцать, – сказал он. – Из Польша. Мама умер, папа умер. Она лагерь, там ждать. Один лагерь, два, три. – Он вынул из кармана бумажник, порылся в нем пальцем и вытащил другой снимок той же девочки, тут она была на несколько лет старше и одета во что-то темное и бесформенное. Она стояла у стены рядом с невысокой женщиной, у которой, похоже, не было зубов. – Ей мама, – пояснил он, показывая на женщину. – Умер в лагерь два.

– Мистер Гизак, – сказала миссис Макинтайр, отводя рукой фотографию. – Прошу моих ниггеров не баламутить. Я не смогу управляться с фермой без моих ниггеров. Без вас смогу, но без них нет, и если вы еще раз заикнетесь про эту девочку Салку, ваша работа у меня закончится. Понимаете меня?

Его лицо не выражало понимания. Казалось, он складывает в уме все эти слова воедино, чтобы выстроилась мысль.

Миссис Макинтайр вспомнила, что говорила ей миссис Шортли: «Да все он понимает, только прикидывается, будто нет, чтоб по-своему делать», и ее лицо приобрело изначальное выражение потрясения и гнева.

– В голове не укладывается, – сказала она, – как человек, называющий себя христианином, может вызвать сюда бедную невинную девочку и отдать ее замуж вот за это. В голове не укладывается. Отказываюсь это понимать!

Она покачала головой и страдальчески устремила голубой взгляд в пространство.

После секундной паузы он пожал плечами и уронил руки, будто обессилел.

– Она не важно черный, – сказал он. – Она в лагерь три лет.

Миссис Макинтайр ощутила странную слабость в коленях.

– Мистер Гизак, – сказала она, – я не хочу, чтобы нам второй раз понадобилось объясняться на эту тему. Тогда и вам придется искать себе другое место. Вы меня поняли?

Составное лицо его не давало ответа. Ей почудилось, что он не видит ее вообще.

– Это моя ферма, – сказала она. – Мне решать, кто сюда приезжает, а кто нет.

– Йа, – промолвил он и надел кепку обратно.

– Я за все несчастья в мире не могу отвечать, – проговорила она в дополнение.

– Йа.

– У вас хорошая работа. Вам бы надо благодарным за нее быть, – добавила она, – но что-то я сомневаюсь в вашей благодарности.

– Йа, – повторил он с коротким своим пожатием плеч и пошел обратно к трактору.

Она смотрела, как он залезает в кабину и опять выруливает в кукурузу. Когда трактор, описывая дугу, проехал мимо нее, она поднялась по склону доверху, встала со сложенными руками и сумрачно оглядела поле.

– Все они одинаковые, – пробормотала она, – хоть из Польши, хоть из Теннесси. Я и с Херринами справилась, и с Рингфилдами, и с Шортли, значит, справлюсь и с Гизаком. – Она сузила взор до маленького кружка, словно смотрела на уменьшающуюся фигуру на тракторе сквозь прицел винтовки. Всю жизнь отражала натиск внешнего мира, и вот теперь этот внешний мир принял форму поляка. – Ты как все прочие, – сказала она, – только дошлый и энергичный, но и я такая же. И ферма здесь моя.

Она постояла еще, маленькая, в черном халате, в черной шляпе над стареющим ангельским личиком, руки сложены на груди – любую битву готова принять. Но сердце колотилось так, словно над ней уже было совершено какое-то внутреннее насилие. Она широко открыла глаза, чтобы обозреть все поле, где фигура в кабине трактора стала теперь размером не больше кузнечика.

Она не спешила уезжать. Дул легкий ветерок, и кукуруза на обоих склонах ходила большими волнами. Громоздкая силосорезка с монотонным стрекотом продолжала свою работу, ровной струей отправляя в фургон измельченные стебли и листья. До ночи Перемещенное Лицо успеет проделать все сужающиеся круги, и на склонах ничего не останется, кроме стерни, а внизу, посередине, островком выступит кладбище, где лежит судья, склабясь под оскверненным памятником.

III

Священник, подперев одним пальцем пресное продолговатое лицо, уже десять минут рассуждал про Чистилище, а миссис Макинтайр, сидя напротив, яростно щурила на него глаза. Они пили на ее передней веранде имбирную газировку, и она, как нетерпеливая лошадка сбруей, звякала всем, чем только можно: льдинками в стакане, бусами, браслетом. Никакой нет моральной необходимости его тут держать, повторяла она еле слышно, абсолютно никакой. Вдруг вскинулась, и ее голос упал поперек его ирландского говора, как будто сверло угодило в зубья циркулярки.

– Послушайте, – сказала она, – я же не по богословской части. Я практический человек! И разговор у меня к вам практический!

– Ар-р-р-р-р-р-р, – проскрежетал, стопорясь, священник.

Чтобы вынести его визит в полном объеме, она поднялась и подлила себе в газировку на добрый палец виски, а обратно села неуклюже, кресло оказалось ближе, чем она думала.

– Мистер Гизак мне не подходит, – сказала она.

Старик в притворном изумлении вскинул брови.

– Он лишний тут, – сказала она. – Выбивается. А мне нужен такой, чтобы не выбивался.

Священник аккуратно крутил шляпу у себя на коленях. У него был приемчик на вооружении: выждать молча несколько секунд, а потом перевести разговор обратно на свое. Ему было около восьмидесяти. До того, как съездила к нему, чтобы получить через него Перемещенного, она с католическими священниками дела не имела. Сосватав ей поляка, он, само собой, использовал чисто деловое знакомство с ней, чтобы попытаться ее обратить.

– Погодите, дайте ему время, – сказал старик. – Он научится не выбиваться. Но где же, где же ваша распр-р-рекр-р-расная птица? – спросил он. – Ар-р-р-р-р, вижу, вижу!

Он встал и выглянул на лужайку, где напряженно и чинно выступали павлин и две павы. Предвечернее солнце ярко освещало их длинные взъерошенные шеи – неистово синюю у павлина, серебристо-зеленые у пав.

– Мистер Гизак – работник очень дельный, – упрямо, с ровным напором продолжала миссис Макинтайр. – Это я за ним признаю. Но он не знает, как обращаться с моими ниггерами, и они его не любят. Я не могу себе позволить остаться из-за него без ниггеров. И еще мне не нравится, как он настроен. Ни малейшей благодарности за то, что он здесь.

Священник уже положил руку на сетчатую дверь и теперь открыл ее, решив, что пришло время выбираться отсюда.

– Ар-р-р-р, мне пора, – пробормотал он.

– Если бы у меня был белый человек, который понимает, как обращаться с неграми, я бы, честно вам скажу, отпустила мистера Гизака на все четыре стороны, – сказала она и снова встала.

Услышав это, он повернулся и посмотрел ей в глаза.

– Ему некуда от вас ехать, – сказал он. Потом продолжал: – Милая дама, я неплохо уже вас знаю, и я уверен, что вы не выгоните его из-за пустяка!

И, не дожидаясь ответа, он поднял руку и благословил ее раскатистым голосом.

Она улыбнулась сердитой улыбкой.

– Не я поставила его в это положение.

Священник позволил взгляду перейти на птиц. Они уже вышли на середину лужайки. Вдруг павлин остановился и, выгнув шею назад, поднял хвост и распустил его с переливчатым, звучным шелестом. Ярус за ярусом маленьких беременных солнц поплыли в золотисто-зеленой дымке над его головой. Священник стоял будто вкопанный, челюсть у него отвалилась. Миссис Макинтайр не могла припомнить, видела ли еще когда-нибудь в жизни такого глупого старика.

– Вот так Христос явится! – провозгласил он громко и весело и, вытерев рот ладонью, не закрывал его, стоял в изумлении.

Лицо миссис Макинтайр по-пуритански замкнулось, она покраснела. Услышать, как посреди беседы поминают Христа, ей было так же неловко, как ее матери услышать что-нибудь про половую жизнь.

– Если мистеру Гизаку некуда отсюда ехать, я ответственности за это не несу, – сказала она. – Я не могу за всех лишних людей на свете отвечать.

Старик будто не слышал ее. Все его внимание было сосредоточено на павлине, который, приблизив голову к распущенному хвосту, крохотными шажками пятился назад.

– Преображение Господне, – пробормотал священник.

Она понятия не имела, о чем он толкует.

– Мистеру Гизаку вообще не надо было сюда являться, – сказала она, глядя на него жестко.

Павлин опустил хвост и начал щипать траву.

– Ему не надо было сюда являться, – повторила она с ударением на каждом слове.

Старик рассеянно улыбнулся.

– Он явился спасти нас, – промолвил он и, найдя ее руку, мягко пожал ее и сказал, что ему пора.

•••

Не вернись несколькими неделями позже мистер Шортли, она начала бы подыскивать нового работника. Не то чтобы она сожалела, что он с ней расстался; но, когда увидела подъезжающую к дому знакомую черную машину, возникло чувство, что это она возвращается домой после долгой и несчастливой отлучки. Ей сразу стало ясно, что она скучала по его жене. С тех пор, как миссис Шортли уехала, ей не с кем было поговорить, и она подбежала к двери, ожидая увидеть, как та тяжело поднимается по ступенькам.

Мистер Шортли стоял у крыльца один. На нем была черная фетровая шляпа и рубашка с красными и синими пальмами, но длинное его волдырчатое лицо было изрыто глубже, чем месяц назад.

– Ну, с приездом! – сказала она. – А где миссис Шортли?

Мистер Шортли молчал. Перемена в лице, казалось, постигла его изнутри; он выглядел так, будто пришел из безводных мест.

– Она была ангел Божий, – произнес он громким голосом. – Золото, а не женщина, лучше всех на белом свете.

– Да где же она? – тихо спросила миссис Макинтайр.

– Померла, – ответил он. – Удар приключился, как мы отсюдова ехали. – От его лица веяло каким-то трупным покоем. – Я так себе думаю, поляк ее сгубил, – сказал он. – Она только его увидела, сразу и распознала. Поняла, от дьявола он. Так мне прямо и сказала.

Миссис Макинтайр целых три дня понадобилось, чтобы пережить смерть миссис Шортли. Любой, говорила она себе, мог бы подумать, что они родня. Она взяла мистера Шортли обратно, наняла на полевые работы, хотя без жены он, по правде говоря, был ей не нужен. Заверила его, что в конце месяца предупредит Перемещенного об увольнении за положенные тридцать дней и тогда Чанси получит свою прежнюю работу в коровнике. Мистер Шортли предпочел бы сразу коровник, но согласен был подождать. Сказал, ему полегчает на душе, когда поляка выгонят, а миссис Макинтайр на это ответила, что ей очень сильно полегчает. Ей следовало с самого начала, призналась она, быть довольной теми работниками, какие у нее имелись, и не заглядывать в другие части света, чтобы подыскать себе нового. Мистер Шортли сказал на это, что об иностранцах давно ничего хорошего не думает, с тех пор еще, как побывал на Первой мировой и насмотрелся там на них. Сказал, он повидал их там всяких, но ни единого не встретил, чтобы был как мы. Сказал, до сих пор помнит одного, который кинул в него гранату, лицо его помнит, точно такие же у него были маленькие круглые очки, как у мистера Гизака.

– Мистер Гизак поляк, а тот был немец, – заметила миссис Макинтайр.

– А какая разница, что те, что эти, все одно, – ответил мистер Шортли.

Негры были довольны, что он вернулся. Перемещенный ожидал от них такого же усердия, с каким трудился сам, а мистер Шортли понимал, чего от них можно требовать, а чего нет. Он работником и сам был неважным, миссис Шортли при жизни кое-как держала его в узде, но без нее он стал еще забывчивей и медлительней. А поляк работал все так же яростно и, похоже, не подозревал, что вот-вот будет уволен. Миссис Макинтайр видела, как быстро делаются дела, которые, она думала, никогда не будут сделаны. И все же твердо была настроена от него избавиться. Его маленькая негибкая фигурка, быстро движущаяся то там, то здесь, стала из всего, на что падал ее взгляд на ферме, самым большим источником досады, и у нее было ощущение, что старый священник ее провел. Сказал, юридических обязательств держать у себя Перемещенного, если он ее не удовлетворяет, нет, но затем заговорил о моральном долге.

Она хотела ему ответить, что ее моральный долг – перед своими, перед мистером Шортли, который сражался за страну на мировой войне, но уж никак не перед мистером Гизаком, приехавшим сюда на готовенькое. Она чувствовала, что должна объяснить это священнику перед тем, как уволить Перемещенного. Но настало первое число, священник не показывался, и она отодвинула ненамного день, когда предупредит поляка за месяц.

Мистер Шортли сказал тогда себе, что женщина – она женщина и есть, в жизни не сделает, как обещала, не надо было ему об этом забывать. Он не знал, сколько еще готов ждать, чтоб она перестала тянуть резину. Подозревал, она слабину дает, не решается уволить поляка из боязни, что тяжело ему будет найти другое место. Он, мистер Шортли, мог бы открыть ей на это глаза: даст она поляку расчет – и через три года у него будет свой дом, телевизор и антенна на крыше. Мистер Шортли взял за правило каждый вечер приходить к ее задней двери и сообщать ей кой-какие факты. «Белому, – говорил он, – другой раз внимания меньше, чем ниггеру, но это ладно еще, белый черным от этого не сделается, но бывает… – тут он примолкал на несколько секунд и переводил взгляд в пространство, – …бывает, сражался человек, кровь свою проливал, умирал за страну, а внимания ему меньше, чем такому, как эти, с кем он воевал. И вот я вас спрашиваю: правильно это?» Когда задавал ей такие вопросы, он по лицу ее видел, что они на нее действуют. Она в эти дни не очень хорошо выглядела. Вокруг глаз, он заметил, появились новые морщинки, их прибавилось с тех пор, когда они с миссис Шортли были на ферме единственными белыми работниками. Стоило ему подумать о миссис Шортли, он тут же чувствовал, как сердце летит вниз, будто старое ведро в пересохший колодец.

Старик священник долго не приезжал, его, можно подумать, напугал их последний разговор, но в конце концов, видя, что миссис Макинтайр не уволила Перемещенного, он решился нанести новый визит и продолжить наставление с того места, где, он помнил, ему пришлось его прервать. Ни о каком наставлении она не просила, но он все равно его давал, он в любой разговор, не важно с кем, что-нибудь да впихивал: то коротенькое определение какого-либо таинства, то один или другой догмат. Он сидел у нее на веранде, не обращая внимания на ее лицо, отчасти насмешливое, отчасти возмущенное, на то, как она качала ногой, дожидаясь возможности вбить клин в его разглагольствования.

– Ибо, – говорил он словно о чем-то, произошедшем в городе вчера, – когда Бог послал Сына Своего Единородного, Господа нашего Иисуса Христа, – он слегка склонил голову, – во спасение людскому роду, Он…

– Отец Флинн! – перебила она его голосом, от которого он вздрогнул. – Я хочу о серьезном с вами поговорить!

Правое подглазье старика дернулось.

– Как по мне, – она бросила на него яростный взгляд, – Христос был просто одним из перемещенных лиц.

Он слегка вскинул руки и уронил на колени.

– Ар-р-р-р-р-р, – пробормотал он, как будто раздумывал об услышанном.

– Я намерена с этим человеком расстаться, – сказала она. – Я ничего ему не должна. Долг мой моральный – перед теми, кто что-то сделал для страны, а не теми, кто приехал сюда на готовенькое.

И она зачастила, вспоминая и выкладывая все свои доводы. Священник, казалось, отправил свое внимание в какую-то приватную домовую церквушку дожидаться, пока она кончит. Раз или два его взгляд переходил на лужайку, как будто он искал возможности сбежать, – а она все не умолкала. Разобъяснила ему, как тридцать лет корячилась с этой фермой, вечно еле концы с концами сводила, обороняясь от тех, кто приходил неизвестно откуда и уходил неизвестно куда, кто ничего не хотел, кроме как обзавестись автомобилем. Сказала, ей стало ясно, что все они одинаковые – хоть из Польши, хоть из Теннесси. Сказала, Гизаки, если их оставить, сами без колебаний от нее уйдут, как только будут готовы. Сказала ему, что люди, которые кажутся богатыми, на самом деле беднее всех, потому что на них больше возложено. Спросила, понимает ли он, во что ей обходятся корма. Сказала, ей бы хотелось отремонтировать дом, но она не может себе этого позволить. Даже скульптуру на мужниной могиле не на что восстановить. Спросила, попробует ли он угадать, сколько у нее уходит в год на страховые взносы. Напоследок спросила, не думает ли он, что она деньги печатает, и старик вдруг громогласно и отвратительно гоготнул, как будто она пошутила.

Когда визит был окончен, она почувствовала, что опустошена, хотя очевидно было, что она одержала над священником верх. Она твердо решила теперь, что первого числа предупредит Перемещенного об увольнении, и сообщила о своем решении мистеру Шортли.

Он ничего на это не сказал. Из всех женщин, с какими он был знаком, только его жена никогда не боялась поступать по своему слову. Она ему говорила, что поляка послали сюда дьявол и священник. Мистер Шортли не сомневался, что священник возымел над миссис Макинтайр какую-то особую власть и скоро она начнет посещать его мессы. Со стороны казалось, ее что-то подтачивает изнутри. Она похудела и сделалась более суетливой, не такой бдительной и остроглазой, как раньше. Заглянет теперь в молочную флягу и не увидит, что она грязная, и мистер Шортли обратил внимание, что иной раз она молчит, а губы шевелятся. Поляк очень сильно ее раздражал, хотя всегда все делал правильно. Сам мистер Шортли делал так, как ему нравится, не обязательно как она хочет, но она, казалось, не замечала. Заметила, однако, что поляк и вся его семья потолстели; сказала мистеру Шортли, что щеки у них уже не впалые и они откладывают каждый цент заработка.

– Да, мэм, и вы оглянуться не успеете, как он вас скушает со всеми потрохами, – отважился в ответ мистер Шортли, и ему видно было, что слова на нее подействовали.

– Я жду первого числа, – сказала она ему.

Ждал и он, и вот оно, первое число, настало и прошло, а она так поляка и не уволила. Ну, он знал, пари мог держать, что так будет. Он был человек, в общем, тихий, но сил не было смотреть, как женщина стелется перед иностранцем. Уж что-что, а это противно мужскому глазу.

Для того чтобы тянуть с увольнением мистера Гизака, у миссис Макинтайр причины не было никакой, но она все медлила. Ее беспокоили счета, беспокоило ее здоровье. Ночами лежала без сна, а когда засыпала, ей снилось Перемещенное Лицо. Она ни разу еще никого не выгнала, все сами уходили. Однажды ей приснилось, что мистер Гизак с семьей вселяется в ее дом, а она переходит жить к мистеру Шортли. Это уже было для нее слишком, она проснулась и несколько ночей потом не спала; а другой раз ей привиделся священник, пришел и начал нудить: «Милая дама, я увер-р-р-рен, ваше доброе сердце не позволит вам выставить вон этого беднягу. Подумайте о тысячах таких, как он, о печах, товарных вагонах, лагерях, больных детях, о Господе нашем Иисусе Христе».

«Он лишний тут, он все равновесие у нас нарушил, – сказала она ему, – а я женщина практичная, рассуждаю логически, и нет же тут у нас ни печей никаких, ни лагерей, ни Господа Иисуса Христа, а в другом месте он больше заработает. Устроится на лесопилку, машину себе купит – нет, не надо мне возражать, им только машина и нужна».

«Печи, товарные вагоны, больные дети, – твердил священник, – и наш драгоценный Господь».

«Лишний он, лишний, пятое колесо», – сказала она в ответ.

Наутро за завтраком она решила, что предупредит его об увольнении прямо сейчас; тут же встала, вышла из кухни и отправилась по дороге, забыв в руке салфетку. Мистер Гизак, выгнув на свой манер спину и подбоченясь одной рукой, окатывал из шланга коровник. Он перекрыл кран и повернулся к ней с какой-то досадой, как будто видел в ней только помеху в работе. Она пришла без приготовленных слов, просто пришла и теперь стояла в дверях коровника, хмуро оглядывая мокрый пол без единого пятнышка и стойловые рамы, с которых капало.

– Йа гут? – спросил он.

– Мистер Гизак, – сказала она, – я едва справляюсь сейчас со своими обязательствами. – Затем продолжила более громким, более сильным голосом, делая ударение на каждом слове: – Мне надо платить по счетам.

– И мне, – сказал мистер Гизак. – Много счет, мало деньги. – И дернул плечами.

В другом конце коровника она увидела долговязую носатую тень, по-змеиному скользнувшую в освещенную солнцем открытую дверь и вставшую на полдороге; увидела и почувствовала, как тихо вдруг сделалось у нее за спиной, где до этого негры шумно гребли лопатами.

– Это моя ферма, – сердито сказала она. – А вы тут все лишние. Все до единого!

– Йа, – сказал мистер Гизак и опять пустил воду из шланга.

Она вытерла рот салфеткой, которая была в руке, и вышла – можно подумать, исполнила то, ради чего приходила.

Тень мистера Шортли освободила дверной проем, и он, прислонясь снаружи к стене коровника, достал из кармана половинку сигареты и закурил. Ему ничего не оставалось, кроме как дожидаться, чтобы Божья рука нанесла удар, но он знал, и знал точно: молча он ждать не будет.

Начиная с того утра, он принялся жаловаться и излагать свою правду всем и каждому, белым и черным. Он и в продуктовой лавке жаловался, и у здания суда, и встречным на улице, и самой миссис Макинтайр – а все потому, что был человек открытый. Мог бы поляк его понимать, он бы и поляку выложил.

– Все сотворены свободными и равными, – сказал он миссис Макинтайр, – и я воевать за это ходил, рук-ног своих и жизни самой не жалел. Поехал, сражался, кровь проливал, умирал за страну, а назад вертаюсь, и кто у меня тут работу перехватил? С кем я сражался, тот и перехватил. Там меня гранатой чуть не убило, и видел я, кто ее кинул – маленький такой, в очках, как у этого. Может, в одном магазине покупали. Правду говорят, что мир тесен.

И он горько усмехнулся. Раньше за него по большей части высказывалась миссис Шортли, а теперь он принялся говорить сам и обнаружил в себе к этому талант. Он мог изложить человеку мысль так, чтобы он увидел и понял. Он много разговаривал с неграми.

– А чего ты в Африку не едешь обратно? – спросил он Салка однажды утром, когда они чистили силосную яму. – Родина же твоя там.

– Очень мне надо в Африку, – ответил парень. – Там меня слопают запросто.

– Ну, будешь вести себя как следует – никто тебя отсюда не выгонит, – милостиво сказал ему мистер Шортли. – Ведь ты ниоткуда не сбежал. Дедушку твоего купили, он не по своей, значит, воле в эти места. Вот которые из своих краев сбегают, тех я не жалую.

– Мне разъезжать без надобности, – сказал негр.

– Ежели бы мне опять в путь отправляться, – сказал мистер Шортли, – я бы лучше в Китай либо в Африку. Вот две страны, там сразу разницу видать промеж тобой и ними. А в других странах всяких ничего понять нельзя, покуда он не заговорит. Да и то не всегда поймешь, там каждый второй с английским. Вот она ошибка наша где, – сказал он, – зачем им английский дали выучить? Знал бы каждый только один свой язык, куда меньше было бы бед. Моя жена говорила, знать два языка – это как другие глаза иметь на затылке. Ну, она-то никому себя провести не давала.

– Она никому, – пробормотал парень, а затем добавил: – Славная была женщина. Прямо славная. Я такой славной белой женщины не видал больше нигде.

Мистер Шортли повернулся в другую сторону и некоторое время работал молча. Через пару минут выпрямился, прислонился к стенке и тронул плечо цветного парня рукояткой лопаты. Несколько секунд просто смотрел на него влажными глазами с превеликим значением. Потом тихо сказал:

– Мне отмщение, говорит Господь.

Миссис Макинтайр обнаружила, что весь городок знает со слов мистера Шортли о ее делах, знает в его версии и не одобряет ее поведение. Она начала понимать: ее моральный долг состоит в том, чтобы уволить поляка, а она от этого трудного долга уклоняется. Чувство вины в ней росло и делалось невыносимым, и однажды холодным субботним утром она, позавтракав, отправилась его увольнять. Пошла к гаражу, где он, судя по долетавшим звукам, запускал мотор трактора.

Землю изрядно прихватило морозом, и поля из-за этого выглядели как взъерошенная овчина; солнце было почти серебряное, вдоль горизонта сухо щетинился дальний лес. Местность, казалось, пятилась, отступая от маленького кружка шума, стоявшего вокруг гаража. Мистер Гизак сидел на корточках около трактора, меньшего из двух, и прилаживал какую-то деталь. Миссис Макинтайр надеялась, что тридцати дней, какие он еще будет тут работать, хватит, чтобы вспахать поля. Цветной парень стоял с ним рядом с какими-то инструментами в руке, а мистер Шортли был в гараже, готовился сесть на большой трактор и вывести его задним ходом. Она решила дождаться, чтобы он и негр оставили их с поляком наедине, и тогда исполнить неприятный долг.

Она стояла и смотрела на мистера Гизака, притоптывая по жесткой земле, потому что ноги начинали уже неметь от холода. На ней было плотное черное пальто и красный головной платок под ее черной широкополой шляпой, которую она надела, чтобы не слепило глаза. Ее лицо под черными полями выглядело рассеянным, губы раз или два принимались шевелиться без звука. Мистер Гизак крикнул негру поверх тарахтения трактора, чтобы тот дал ему отвертку, и, получив ее, лег на морозную землю на спину и потянулся к днищу машины. Лица его она не видела, из-под трактора сбоку беззастенчиво торчали только ноги и туловище. На нем были резиновые сапоги, потрескавшиеся и забрызганные грязью. Он приподнял одно колено, затем опустил и слегка повернулся. Из всего, что ее в нем возмущало, сильней всего ее возмущало то, что он не ушел сам.

Мистер Шортли уже влез в кабину большого трактора и сейчас выезжал из гаража задним ходом. Казалось, машина подогревает его изнутри сквозными восходящими толчками жара и силы, а он этих толчков моментально слушается. Он двигался в сторону маленького трактора, но теперь затормозил на пологом спуске, спрыгнул и пошел назад к гаражу. Взгляд миссис Макинтайр был прикован к ногам мистера Гизака, они сейчас лежали на земле плоско. Она услышала скрежет проскальзывающих тормозов и, подняв глаза на большой трактор, увидела, как он перемещается под горку, рассчитывая свою траекторию. Потом вспоминала, что успела заметить, как негр беззвучно отскочил с дороги, словно из земли выпрыгнула пружина и толкнула его, как мистер Шортли невероятно медленно повернул голову и молча уставился назад через плечо, и вспоминала, что хотела крикнуть Перемещенному, набрала в грудь воздуха, но не крикнула. Она почувствовала, что ее глаза, и глаза мистера Шортли, и глаза негра смерзлись накрепко в едином взгляде, который сделал их сообщниками навеки, и она услышала негромкий звук, раздавшийся, когда колесо трактора переломило позвоночник поляка. Двое мужчин кинулись к нему, а она упала в обморок.

Потом вспоминала, что, очнувшись, куда-то побежала, наверное в дом, а оттуда опять наружу, но не помнила зачем и не помнила, теряла ли снова сознание. Когда наконец вернулась к тракторам, уже приехала скорая. Тела мистера Гизака не было видно из-под согбенных тел его жены и детей и из-под черной фигуры, нагнувшейся над ним и бормочущей непонятные ей слова. Сначала она подумала, что это врач, но потом с досадой узнала священника, он приехал со скорой и теперь просовывал что-то раздавленному в рот. Чуть погодя старик выпрямился, и она посмотрела сначала на его окровавленные брюки, а потом ему в лицо, которое было повернуто к ней, но так же отчуждено и лишено выражения, как вся местность вокруг. Она глазела на него, и только, потому что от потрясения была не в себе, ум не справлялся с происходящим. Ей чудилось, она в какой-то чужой стране, люди, склонившиеся над телом, казались местными жителями, а она, иноземка, смотрела, как погибшего кладут в машину и увозят.

Вечером того же дня мистер Шортли без предупреждения уехал искать новое место, а негр Салк, внезапно пожелав увидеть другие края, отправился на юг штата. Старик Астор не мог работать один. У миссис Макинтайр совсем не осталось работников, но она едва это заметила, потому что у нее случился нервный срыв и ей пришлось лечь в больницу. Когда оттуда вышла, то увидела, что с такой большой фермой ей теперь не справиться, и отдала своих коров в профессиональные руки аукциониста (который продал их ей в убыток), а сама стала жить за счет прочего, что у нее было, стараясь спасти остатки здоровья. Одна нога у нее начала неметь, руки и голова тряслись, и в конце концов она совсем слегла, ходила за ней только одна цветная женщина. Видела она все хуже и хуже, голос потеряла напрочь. Мало кто выбирался ее проведать; исключение составлял старый священник, который приезжал регулярно. Раз в неделю он появлялся с сумкой, полной кусочков хлеба, и, скормив их павлину, входил в дом, подсаживался к ее постели и принимался растолковывать ей церковные доктрины.