Когда мистер Хед проснулся, комнату озаряла луна. Он сел в кровати и осмотрелся: доски пола были точно серебряные, ткань наволочки можно было принять за парчу, а в зеркальце для бритья – рядом, только руку протянуть, – он секунду спустя увидел половинку луны, замершей, словно она дожидалась от него позволения войти целиком. Катясь вперед, она все облагораживала своим светом. Стул стоял у стены навытяжку, он будто ждал господских приказаний, а висевшие на его спинке брюки мистера Хеда имели вид почти аристократический, их, казалось, бросил слуге некто могущественный. Но лик луны был печален. Она смотрела через комнату и за окно на себя самое, плывущую над конюшней, взглядом юноши, который видит свою грядущую старость.

Мистер Хед мог бы на это сказать, что старость – ценнейшее приобретение, что только с годами человек получает то спокойное понимание жизни, какое делает его достойным руководителем юных. Так, по крайней мере, говорил ему его опыт.

Он подался вперед, схватился за железные столбики в изножье кровати и приподнялся, чтобы увидеть на перевернутом ведре около стула циферблат будильника. Два часа ночи. Звонок будильника был испорчен, но мистер Хед, чтобы просыпаться, не нуждался ни в чем механическом. В шестьдесят лет он по-прежнему живо на все откликался; его физические реакции, как и нравственные, управлялись волей и сильным характером, и это хорошо было по нему видно. У него было длинное трубчатое лицо с длинным закругленным подбородком, губы разомкнуты, нос тоже длинный и как бы вдавленный. Глаза живые, но спокойные, и в чудотворном лунном сиянии они излучали безмятежную древнюю мудрость, как будто принадлежали одному из великих вожаков человечества. Он мог показаться Вергилием, призванным посреди ночи на выручку Данте, или, лучше, Рафаилом, которого пробудил всполох Божьего света, чтобы он полетел сопровождать Товию. Единственным темным пятном в комнате был тюфяк Нельсона в тени под окном.

Нельсон свернулся на боку, подтянув колени к подбородку, пятки подобрав к ягодицам. Его новый костюм и шляпа лежали, как были доставлены из магазина, в коробках, а коробки лежали на полу рядом с тюфяком у его ног, чтобы он мог, как проснется, тут же все это надеть. Ночной горшок, освещенный луной и снежно-белый в ее лучах, стоял подле него словно на страже, этакий маленький личный ангел-хранитель. Мистер Хед снова лег, вполне уверенный, что нравственная задача предстоящего дня ему по плечу. Он намеревался встать раньше Нельсона и начать готовить завтрак до того, как мальчик откроет глаза. Нельсон всегда злился, если оказывалось, что мистер Хед встал первым. Чтобы успеть на полустанок к пяти тридцати, им надо было выйти в четыре. Поезд должен подойти в пять сорок пять и специально ради них остановиться, опаздывать нельзя.

Мальчику предстояло первый раз отправиться в город – впрочем, он заявлял, что второй, ведь он там родился. Мистер Хед на это возражал, что, когда он только родился, у него еще ума не было понимать, где он находится; но на Нельсона эти слова не действовали, и он твердил, что для него это будет второй раз. Для мистера Хеда – третий. Нельсон сказал ему:

– Мне десять только, а я уже два разочка там побываю.

Мистер Хед с ним не согласился.

– Вот ты пятнадцать лет там не был, откуда знаешь, что не заблудишься? – спросил его Нельсон. – Может, там все уже не так, мало ли.

– Ты хоть раз видел, – спросил его мистер Хед, – чтобы я заблудился?

Нельсон, разумеется, не видел, но он такой был мальчишка, что не успокоится, пока не надерзит.

– Да негде тут у нас заблудиться-то, – сказал он.

– Придет день, – пророчески заявил мистер Хед, – когда ты увидишь, что ты не такой умник, каким себя считаешь.

Он несколько месяцев обдумывал эту поездку, а замыслил он ее по большей части из нравственных соображений: преподать мальчику урок, которого он никогда не забудет. Нельсон должен был увидеть, что, пусть он и родился в городе, гордиться тут нечем. Он должен был увидеть, что ничего в городе замечательного нет. Мистер Хед намеревался показать ему там все, что можно показать, чтобы он никогда туда не рвался и всю жизнь был доволен привычными местами. Вновь засыпал он сейчас с мыслью, что мальчик поймет наконец, что он не такой умник, каким себя считал.

Он проснулся в три тридцать от запаха жарки. Соскочив с кровати, увидел, что тюфяк пуст, а коробки раскрыты. Натянул брюки и побежал в другую комнату. Мальчик уже пожарил мясо, и теперь на другой сковороде у него лежала кукурузная лепешка. Он сидел за столом в полутьме и пил из банки холодный кофе. На нем был новый костюм и новая серая шляпа, низко съехавшая на глаза. Она была ему велика, заказали на вырост. Он ничего не говорил, но всем своим видом демонстрировал довольство тем, что встал до мистера Хеда.

Мистер Хед подошел к плите, взял сковороду с мясом и принес на стол.

– Спешить некуда, – сказал он. – Так и так скоро ты там будешь, и нет никакой гарантии, что тебе понравится.

Он сел напротив мальчика, чья шляпа медленно качнулась назад, открывая вызывающе бесстрастное лицо, чертами очень похожее на лицо мистера Хеда. Дед и внук, они могли показаться братьями, причем не слишком далекими друг от друга по возрасту: при дневном свете мистер Хед выглядел моложе своих лет, а у мальчика в лице проступало, наоборот, что-то старческое, как будто он все уже знал и был не прочь забыть.

У мистера Хеда в прошлом имелись жена и дочь, но жена скончалась, а дочь после этого сбежала и вернулась уже с Нельсоном. А потом однажды утром, с кровати не поднявшись, умерла, и мистер Хед остался с годовалым ребенком один. Он зря сказал Нельсону, что он в Атланте родился. Умолчи мистер Хед об этом, Нельсон не твердил бы так настойчиво, что для него сегодня будет второй раз.

– Тебе, может, совсем не понравится, – продолжал дедушка. – Там полно ниггеров.

Мальчик сделал презрительное лицо: подумаешь, ниггер, дело какое.

– Да ладно тебе гримасничать, – сказал мистер Хед. – Ты в глаза ниггера не видел.

– А ты поздновато глаза продрал, – сказал Нельсон.

– Ты в глаза ниггера не видел, – повторил мистер Хед. – В нашей округе ни одного черного нет уже двенадцать лет, с тех пор как того спровадили, а тебя еще на свете не было тогда.

Он посмотрел на мальчика с вызовом, словно подначивал его сказать, что он видел негра.

– Откуда ты знаешь, что я не видел ниггера, когда я там жил? – спросил Нельсон. – Может, я уйму ниггеров повидал.

– Если ты кого и видел, то не понимал, что он ниггер, – сказал мистер Хед, совсем выведенный из терпения. – Шестимесячный ребенок не может ниггера распознать.

– А я думаю, я распознаю ниггера, как увижу, – сказал мальчик, встал из-за стола, поправил гладкую серую шляпу с рельефной вмятиной и вышел по нужде на двор.

К полустанку подошли загодя и встали в шаге от рельсов. У мистера Хеда был с собой бумажный пакет с перекусом: мягкие хлебцы и банка сардин. Солнце, неотшлифованный оранжевый диск, поднимаясь из-за гор на востоке, окрашивало небо за их спинами в тускло-красный цвет, но впереди по-прежнему была серость, наверху слабеньким отпечатком пальца висела серая прозрачная луна, совсем лишенная света. Если бы не маленькая металлическая стрелочная коробка и не черный топливный бак, даже не поймешь, что тут полустанок; рельсов было две пары, и где они с той и с другой стороны соединялись обратно в один путь, не видать за поворотами в лес, обступавший вырубку. Проходящие поезда выскакивали на мгновение из туннеля, образованного деревьями, их окатывало холодное небо, и они в ужасе снова прятались в лес. Мистер Хед, чтоб поезд остановился, специально устроил это через кассира, и он втайне опасался, что состав промахнет мимо, а Нельсон уж точно скажет тогда: «А я так и знал, будет он для тебя останавливаться». Под бесполезной утренней луной рельсы выглядели белесыми, хлипкими. Оба, и старик, и мальчик, неотрывно смотрели вдаль, как будто ждали чего-то из потустороннего мира.

Вдруг – мистер Хед так и стоял, не поворачиваясь, – за лесом густо прогудело, и показался поезд, он очень неторопливо и почти беззвучно выползал из-за деревьев ярдах в двухстах, светя перед собой единственным желтым огнем. Мистер Хед все еще не был уверен, что он остановится, и боялся, что выйдет еще большим идиотом, если он проедет медленно. И дед, и внук, однако, были готовы равнодушно проводить глазами поезд, если это случится.

Локомотив тяжело протащился мимо, наполнив их ноздри запахом нагретого металла, но затем второй вагон остановился точнехонько напротив них. Проводник с обрюзгшим лицом, похожий на престарелого бульдога, стоял на подножке, как будто ждал их, – впрочем, выглядел он так, словно ему безразлично было, сядут они или нет.

– Направо, – сказал он.

Их посадка заняла какую-то долю секунды, и, когда они вошли в тихий вагон, поезд уже набирал ход. Пассажиры по большей части еще спали, иные пристроив голову на подлокотнике, иные разлегшись на двух сиденьях, иные выставив ноги в проход. Мистер Хед увидел два свободных места и подтолкнул к ним Нельсона.

– Садись к окну, – сказал он обычным своим голосом, но в такую рань прозвучало слишком громко. – Видишь, тут пусто, садись, никто тебя не сгонит. Сядь и сиди.

– Зачем так орешь, – пробормотал мальчик. – Слышу, я не глухой.

Он сел и повернул голову к окну. В стекле увидел бледное призрачное лицо, хмуро пялящееся на него из-под серой призрачной шляпы. Его дед, тоже взглянув мельком, увидел другого призрака, бледного, но в черной шляпе и с ухмылкой на лице.

Мистер Хед уселся, устроился, достал билет и принялся читать вслух все, что на нем было напечатано. Люди зашевелились. Несколько человек проснулись и уставились на него. «Сними шляпу», – сказал он Нельсону, снял свою и положил себе на колено. Волос у него было немного, и все они плоско лежали на затылке – в прошлом седые, но с годами ставшие табачного цвета. Спереди голова была голая и морщинистая. Нельсон тоже снял шляпу и положил на колено, и они стали ждать проводника.

Через проход от них на двух сиденьях лежал мужчина, ноги на подоконнике, макушка в проходе. На нем был светло-синий костюм и желтая рубашка с расстегнутым воротом. Он только-только открыл глаза, и мистер Хед уже готов был с ним познакомиться, но тут сзади подошел проводник и прорычал:

– Ваши билеты!

Когда проводник двинулся дальше, мистер Хед вручил Нельсону обратную половину билета.

– Положи в карман и не теряй, – сказал он, – а то навсегда в городе останешься.

– Может, и останусь, – сказал Нельсон, как будто это было дельное предложение.

Мистер Хед пропустил это мимо ушей.

– Первый раз малец на поезде едет, – сообщил он тому пассажиру через проход. Пассажир теперь сидел на краю сиденья, спустив ноги на пол.

Нельсон рывком надел шляпу обратно и сердито повернулся к окну.

– Он ничего еще не видал, – продолжал мистер Хед. – Совсем свежий, как сегодня родился, но я ему все что надо намерен дать по полной программе. Раз и навсегда.

Мальчик наклонился к незнакомцу поперек колен деда.

– Я там и родился, в городе, – сказал он. – Там прямо. Второй раз у меня сегодня уже.

Он произнес это повышенным тоном, уверенно, с напором, но непохоже было, что пассажир понял. Под глазами у него набрякли темные полукружья.

Мистер Хед потянулся к пассажиру через проход и похлопал его по плечу.

– Когда у тебя малец растет, – сказал он глубокомысленно, – ему, будь любезен, все покажи как есть. Не вздумай ничего скрывать.

– Ага, – бросил пассажир. Он опустил взгляд на свои опухшие ступни, затем приподнял левую ногу. Подержал немного, поставил на пол, приподнял правую. По всему вагону люди начали подниматься, шевелиться, зевать, потягиваться. Тут и там послышались голоса, потом они слились в общий гомон. Вдруг мистер Хед изменился в лице, безмятежность пропала. Губы почти сомкнулись, и в глазах вспыхнул свет, яростный и вместе с тем настороженный. Он смотрел вдоль вагона. Не поворачиваясь, взял Нельсона за локоть и потянул.

– Глянь-ка, – сказал он.

По проходу медленно продвигался огромный мужчина кофейного цвета. На нем был светлый костюм и желтый атласный галстук с рубиновой булавкой. Одна его ладонь покоилась на животе, который величественно плыл под застегнутым пиджаком, а другой рукой он держал набалдашник черной трости, которую при каждом шаге неспешным выверенным движением поднимал, выдвигал вперед и ставил. Он шествовал очень неторопливо, большие карие глаза глядели поверх голов пассажиров. У него были маленькие седые усики и седые кудрявые волосы. За ним шли две молодые женщины, обе кофейного цвета, одна в желтом платье, другая в зеленом. Свой шаг они соразмеряли с его и переговаривались на ходу гортанными голосами.

Мистер Хед все крепче, все настойчивей сжимал локоть Нельсона. Когда процессия поравнялась с ними, луч от кольца с сапфиром на коричневом пальце руки, державшей трость, отразился у мистера Хеда в глазу, но он не поднял на громадного человека взгляда, и тот на него тоже не посмотрел. Группа дошла до конца прохода и перешла в другой вагон. Мистер Хед ослабил хватку.

– Что ты сейчас видел? – спросил он Нельсона.

– Человека, – ответил мальчик и посмотрел на него негодующе, словно говоря: не надоело меня дурачком считать?

– Какого человека? – не отступал мистер Хед, тон его был ровным, бесстрастным.

– Толстого, – сказал Нельсон. Он начинал чувствовать, что надо держать ухо востро.

– Не знаешь ты, какого человека видел, так? – подытожил мистер Хед.

– Старого, – сказал мальчик, и к нему закралась мысль, что день не сулит много хорошего.

– Ниггера ты видел, – сказал мистер Хед и откинулся на спинку сиденья.

Нельсон вскочил на сиденье, обернулся и посмотрел в конец вагона, но негра уже не было.

– А говоришь, уйму ниггеров повидал, когда первый раз в городе был, – сказал мистер Хед. – Так чего ж сейчас его не распознал? – Он обратился к тому пассажиру через проход: – Это первый ниггер у него был сейчас.

Мальчик съехал обратно на сиденье.

– Ты говорил, они черные, – сказал он сердито. – А они, выходит, смуглые. Как я буду что-нибудь знать, если ты все неправильно говоришь?

– Несмышленыш ты, совсем свежий еще, – сказал мистер Хед, поднялся и пересел на свободное место около того пассажира.

Нельсон снова обернулся в ту сторону, куда ушел негр. У него было чувство, что негр нарочно прошел по всему вагону, чтобы выставить его дураком, и он возненавидел его лютейшей ненавистью; понятно стало теперь, почему дед их не любит. Он посмотрел в окно, и лицо, которое там отражалось, не выглядело способным выдержать испытания дня. Он даже не был уверен, что узнает город, когда они в него приедут.

Рассказав пассажиру несколько баек, мистер Хед понял, что рассказывает их спящему, и тогда он встал и предложил Нельсону пройтись по вагонам и поглядеть, из чего состоит поезд. Первым делом он хотел показать мальчику туалет, и они зашли в мужскую кабину и обследовали приспособления. Мистер Хед гордо продемонстрировал ему охладитель для питьевой воды, как будто сам его изобрел, и показал Нельсону раковину с краном, над которой пассажиры чистили зубы. Потом они миновали несколько вагонов и вошли в ресторан.

Это был самый изысканный вагон поезда. Стены там были выкрашены в насыщенный цвет яичного желтка, пол застелен винного цвета ковром. Местность, которая обильно бежала за обширными окнами поверх столов, отражалась в миниатюре в гладких кофейниках и стаканах. По проходу сновали три очень черных негра в белых костюмах и фартуках, в их руках раскачивались подносы, они нагибались к столам и кланялись пассажирам, которые сидели за завтраком. Один из официантов метнулся к мистеру Хеду и Нельсону и сказал, подняв два пальца: «Есть два местечка – прошу!» Но мистер Хед громким голосом ответил: «Мы позавтракали перед поездом!»

На официанте были очки в коричневой оправе, большие стекла увеличивали белки его глаз. «Тогда в сторонку, пожалуйста», – сказал он и небрежно махнул рукой, как будто отгонял мух.

Ни Нельсон, ни мистер Хед не сдвинулись ни на дюйм.

– Глянь-ка, – сказал мистер Хед.

Два стола в ближнем углу вагона были отделены шафранного цвета занавеской. Один стол был накрыт, но за ним никто не сидел, а вот за другим, лицом к ним, спиной к занавеске, восседал тот самый огромный негр. Намазывая маслом кексик, он что-то тихо говорил двум женщинам. У него было грузное печальное лицо, шея нависала по бокам над белым воротником.

– Их сажают отдельно, – объяснил мистер Хед. Затем сказал: – Пошли посмотрим кухню.

И они двинулись через вагон, но черный официант быстро их настиг.

– Пассажирам в кухню не положено! – сказал он высокомерным тоном. – Пассажирам в кухню НЕ положено!

Мистер Хед мгновенно остановился и повернулся.

– Еще бы, на то веская же причина есть! – проорал он в грудь чернокожему. – Чтоб тараканы пассажиров не расшугали!

За столами все засмеялись, и мистер Хед с Нельсоном, ухмыляясь, вышли. Мистер Хед, где они жили, славился остроумием, и Нельсон внезапно испытал за него сильную гордость. Старик, почувствовал он, будет ему единственной поддержкой в чужом и странном месте, куда они ехали. Если он вдруг отобьется от деда, то останется в мире один-одинешенек. В нем вспыхнуло жуткое возбуждение, и захотелось, как маленькому, уцепиться за пиджак мистера Хеда и не отпускать.

Когда возвращались на свои места, за окнами стало заметно, что по сельской местности теперь разбросаны небольшие дома и лачуги и что вдоль рельсов тянется шоссе. По шоссе неслись машины, очень мелкие и быстрые. Нельсон почувствовал, что воздухом не так хорошо дышится, как полчаса назад. Пассажир, который ехал через проход от них, ушел, и поговорить мистеру Хеду было уже не с кем, поэтому он начал смотреть в окно сквозь свое отражение и вслух читать вывески на зданиях, которые они проезжали.

– Химическая корпорация «Дикси»! – провозглашал он. – Мука «Южанка»! Двери «Дикси»! Хлопковые ткани «Южная красотка»! Арахисовая паста Патти! Тростниковый сироп «Южная нянюшка»!

– Тсс, расшумелся! – прошипел Нельсон.

По всему вагону люди начали вставать и стаскивать с верхних полок багаж. Женщины надевали пальто и шляпы. Проводник, сунув в вагон голову, рявкнул: «Пер-р-рвая остановка Эм-мор-р-ри», и Нельсон стрельнул было со своего сиденья, весь дрожа. Но мистер Хед придержал его за плечо.

– Сиди на месте пока, – сказал он важно, с достоинством. – Первая остановка тут на окраине. Центральный вокзал – вторая.

Он выяснил это в первую свою поездку, когда сошел на окраине и должен был заплатить водителю пятнадцать центов, чтобы привез его в центр. Нельсон, очень бледный, сел обратно. Впервые в жизни он осознал, что дедушка для него незаменимая опора.

Поезд остановился, выпустил несколько пассажиров и заскользил себе дальше, как будто и не переставал двигаться. Снаружи позади рядов коричневых хлипких домишек встала череда синеющих зданий, а за ними бледная розоватая серость небосклона таяла в пустоте. Поезд въехал в парк путей. Опустив взгляд на рельсы, Нельсон видел, как их много, как они серебрятся, ветвясь и пересекаясь. Он было принялся их считать, но на него уставилась физиономия в окне, серая, но отчетливо видимая, и он стал смотреть в другую сторону. Состав подошел к станции. Нельсон и мистер Хед вскочили и бегом к дверям. Оба позабыли взять с сиденья пакет с перекусом.

Они скованно прошли через маленький вокзал, открыли тяжелую дверь, и в уши им ударил шум транспорта. Люди толпами спешили на работу. Нельсон не знал, куда смотреть. Мистер Хед прислонился к стене вокзала и устремил взгляд вперед.

В конце концов Нельсон спросил:

– Ну и как ты мне все тут будешь показывать?

Мистер Хед молчал. Потом, как будто людской поток подарил ему ответ, сказал: «Пошли» – и зашагал по улице. Нельсон за ним, придерживая шляпу. На него столько всего хлынуло, столько звуков и картин, что весь первый квартал он прошел, плохо понимая, что́ он видит. У второго перекрестка мистер Хед обернулся и посмотрел на вокзал, от которого они отошли, – на желтовато-серое здание, увенчанное бетонным куполом. Ему пришло в голову, что если не терять купол из виду, то легко будет вернуться вечером на обратный поезд.

Они шли дальше, и мало-помалу Нельсон начал различать детали, присматриваться к витринам магазинов, где чего только не было: скобяные изделия, ткани, одежда, куриный корм, напитки. На одно заведение мистер Хед обратил его особое внимание: туда входишь, садишься на стул, ноги ставишь на две подставки, и негр чистит тебе обувь. Они двигались медленно, с остановками у всех дверей, чтобы он мог заглянуть внутрь и увидеть, что делается внутри, но входить никуда не входили. Мистер Хед решил, что ноги его не будет ни в каком здешнем магазине, потому что в первую свою поездку он вошел в один большой и заблудился, не мог выход найти и, пока спрашивал у людей, выслушал много оскорблений.

В середине следующего квартала им попалось заведение, перед которым стояли весы, и они по очереди вставали на них, опускали монетку и получали бумажку. У мистера Хеда на бумажке было напечатано: «Ты весишь 120 фунтов. Ты справедливая, храбрая личность, все твои друзья тобой восхищаются». Он положил бумажку в карман, удивленный, что машина верно определила его характер, но не вес: он взвешивался недавно на весах для зерна и знал, что весит сто десять. На бумажке Нельсона говорилось: «Ты весишь 98 фунтов. У тебя впереди славное будущее, но сторонись темнокожих женщин». У Нельсона не было никаких знакомых женщин, и весил он только шестьдесят восемь фунтов, но мистер Хед предположил, что машина просто напечатала шестерку вверх ногами.

Когда прошли пять кварталов, вокзального купола уже не было видно, и мистер Хед повернул налево. Нельсон мог простоять у каждой витрины хоть целый час, если бы рядом не было витрины еще интересней. Вдруг он выпалил: «Я же родился тут!» Мистер Хед повернулся и посмотрел на него с ужасом. Лицо мальчика сияло потным сиянием. «Вот откуда я родом!» – сказал он.

Мистера Хеда охватил страх. Он почувствовал, что пришло время для решительных действий.

– Дай-ка покажу тебе, чего ты не видел еще, – сказал он и подвел Нельсона к канализационному люку на углу у бордюра. – Садись на корточки, – сказал он, – и сунь голову туда.

Мальчик так и сделал, а он держал его на всякий случай сзади за пиджак. Нельсон быстро выдернул голову, услыхав в глубине под тротуаром урчание. Мистер Хед после этого рассказал ему про канализацию, которой весь город расчерчен исподнизу, там скапливаются все стоки, там полно крыс, туда человек запросто может провалиться, а потом он так там и сгинет в бесконечных черных-пречерных туннелях. В любую минуту любого горожанина канализация может засосать, и все, пиши пропало. Он так красочно все обрисовал, что Нельсона на несколько секунд проняло. Он связал между собой канализацию и ад, и впервые ему стало понятно, как устроен мир на нижних этажах. Он отшатнулся от бордюра.

Но потом сказал: «Да, но можно же ямы подальше обходить», и в его лице появилось то самое упрямство, что много раз выводило деда из себя. «Вот откуда я родом!» – сказал он.

Мистер Хед был обескуражен, но пробормотал только: «Увидишь, все что надо увидишь», и они отправились дальше. Еще через два квартала он свернул влево, смутно чувствуя, что дает кругаля и возвращается к куполу; да, так оно и было, через полчаса они опять прошли мимо вокзала. Нельсон не сразу понял, что второй раз видит те же магазины, но, когда показался тот, где ставишь ноги на подставки и негр чистит тебе ботинки, он сообразил, что они идут по кругу.

– Да были же мы тут! – закричал он. – Сам не знаешь, где меня водишь!

– На минутку потерял ориентировку, ничего страшного, – сказал мистер Хед, и они пошли по другой улице.

Он все же не хотел слишком удаляться от купола и, миновав в новом направлении два квартала, повернул налево. Эта улица была застроена деревянными жилыми домами в два и три этажа. Всякий, кто шел по тротуару, мог заглядывать в комнаты, и мистер Хед, посмотрев в одно из окон, увидел женщину, она лежала под простыней на железной кровати и глядела наружу. Его поразило, до чего всезнающее у нее было лицо. Вдруг, откуда ни возьмись, примчался какой-то оголтелый парнишка на велосипеде, и ему пришлось отскочить, чтобы избежать удара.

– С ног собьют за милую душу, – проворчал он. – Ты ближе ко мне держись.

Они шли какое-то время по улицам вроде этой, пока он не вспомнил, что надо поворачивать. Все дома были теперь некрашеные, древесина стен казалась гнилой, улица была у́же. Нельсон увидел цветного мужчину. Потом еще одного. Потом еще.

– В этих домах ниггеры живут, – заметил он.

– Давай-ка в другое место пойдем, – сказал мистер Хед. – Мы не для того приехали, чтоб на ниггеров любоваться.

И они повернули на еще одну улицу, но все равно кругом были одни негры. У Нельсона начало покалывать кожу, и они ускорили шаг, чтобы побыстрей выбраться в другую часть города. Цветные мужчины в нательных рубахах стояли в дверях, цветные женщины покачивались в креслах-качалках на проседающих верандах. Цветные дети, игравшие в канавах, прекращали игру, чтобы посмотреть на них. Вскоре пошли ряды магазинчиков с цветными покупателями, но тут они у дверей не останавливались. Со всех сторон на них глядели черные глаза в черных овалах лиц.

– Ага, – сказал мистер Хед, – вот откуда ты родом – отсюда прямо, из логова черномазых.

Нельсон насупился.

– По-моему, ты меня завел сам не знаешь куда, – сказал он.

Мистер Хед резко обернулся и стал искать глазами купол. Его нигде не было видно.

– Никуда я тебя не завел, – сказал он. – Ты устал просто.

– Я не устал, я есть хочу, – сказал Нельсон. – Дай мне хлебец.

Тут они обнаружили, что оставили в поезде перекус.

– Ты держал пакет, – сказал Нельсон. – Я б его из рук не выпускал.

– Если ты решил быть у нас за командира, я пойду один, а ты тут оставайся, – сказал мистер Хед и был доволен, когда увидел, что мальчик весь побелел. Он понял, однако, что они и правда заблудились и с каждым шагом отходят от вокзала все дальше. Он и сам проголодался, во рту пересохло, и с тех пор, как они вошли в негритянскую часть города, они оба начали потеть. На Нельсоне были эти его ботинки, к которым он не привык. Бетонные тротуары были очень жесткие. Обоим хотелось найти место, где можно посидеть, но места такого не находилось, и они шли и шли под бормотание мальчика: «Сперва пакет потерял, потом завел сам не знаешь куда», которое перемежалось ворчанием мистера Хеда: «Если кому охота из этого негритянского рая быть родом, пускай будет!»

Солнце уже изрядно поднялось. Из домов к ним плыли запахи готовящихся обедов. Негры, казалось, все стояли в дверях и смотрели, как они идут.

– Чего ты у ниггеров не спросишь, как отсюда выйти? – спросил Нельсон. – Завел меня.

– Ты же тут родился, а не я, – сказал мистер Хед. – Сам и спроси.

Нельсон боялся цветных мужчин и не хотел, чтобы цветные дети подняли его на смех. Впереди он увидел большую цветную женщину, которая прислонилась к косяку двери, открывавшейся прямо на тротуар. Волосы стояли у нее вокруг всей головы торчком дюйма на четыре, и босые коричневые ступни, на которых она покоилась, слегка розовели с боков. На ней было розовое платье, повторявшее ее фигуру. Когда они поравнялись с ней, она лениво подняла руку к голове и запустила пальцы в волосы.

Нельсон остановился. Он почувствовал, что ее темные глаза тянут из него воздух.

– А как нам обратно в город попасть? – спросил он каким-то чужим голосом.

Помолчав, она сказала:

– Да вы же и так в городе.

От ее низкого насыщенного голоса у Нельсона как дождиком прохладным брызнуло по спине.

– А как нам на поезд обратно? – спросил он таким же козлетоном.

– На трамвай можно сесть, – сказала она.

Он понял, что она над ним смеется, но был так парализован, что даже не нахмурился. Он стоял и впитывал все до мелочей, из чего она состояла. От ее громадных колен его взгляд двинулся вверх, дошел до лба, а затем, описывая треугольник, взгляд опустился к потной блестящей шее, скользнул к колоссальной груди, перевалил к подмышке и поднялся вдоль голой руки обратно, к пальцам, исчезнувшим в волосах. Вдруг ему захотелось, чтобы она протянула к нему ладони, подхватила его, притиснула к себе, и захотелось почувствовать ее дыхание на своем лице. Захотелось вглядываться и вглядываться в ее глаза, глубже и глубже, а она чтобы прижимала его крепче и крепче. Никогда раньше он ничего подобного не ощущал. Как будто катишься вниз по черному-пречерному туннелю.

– До перекрестка вон туда дойти, мой сладкий, а там трамвай ходит до вокзала, – сказала она.

Нельсон свалился бы у ее ног, если бы мистер Хед не потащил его за шкирку.

– Как дурачок ведешь себя! – прорычал старик.

Они торопливо пошли по улице, и Нельсон на женщину не оглядывался. Он резко надвинул шляпу на лицо, уже пылавшее от стыда. Глумливый призрак, которого он увидел в окне вагона, и все нехорошие предчувствия, какие у него были по пути, – все это разом к нему вернулось, и он вспомнил наказ сторониться темнокожих женщин, полученный от весов, и то, что дедушку они назвали справедливым и храбрым. Он взялся за руку старика, что делал редко, потому что это был знак зависимости.

Они дошли до места, где улицу пересекали рельсы, по которым, дребезжа, приближался длинный желтый трамвай. Мистер Хед никогда в жизни на трамваях не ездил, и этот он пропустил, не решился сесть. Нельсон молчал. Время от времени у него подрагивали губы, но его дед, которому хватало своих трудностей, не обращал на него внимания. Они стояли на углу, и оба старались не смотреть на негров, которые проходили мимо, шли по своим делам, как будто они были белые, но с той разницей, что многие приостанавливались и глазели на мистера Хеда с Нельсоном. Мистеру Хеду пришло на ум, что, раз трамвай ездит по рельсам, можно просто пойти вдоль этих рельсов. Он подтолкнул Нельсона слегка и объяснил ему, что они доберутся до вокзала пешком вдоль путей; и они отправились.

Вскоре, к их огромному облегчению, им опять начали встречаться белые люди, и Нельсон уселся на тротуаре у стены дома.

– Отдохнуть мне надо маленько, – сказал он. – Ты и пакет потерял, и дорогу, ну так жди теперь, пока я отдохну.

– Вот же рельсы, гляди, – сказал мистер Хед. – Идти, как они идут, только и всего, а про пакет тебе тоже надо было помнить. Ты тут родился, значит, здешний. Один раз уже был, сегодня второй. Сам должен тут про все соображать.

Он присел на корточки и продолжал в таком же духе, но мальчик, выпростав горящие ступни из ботинок, не отвечал.

– Стоишь там, лыбишься, как шим-пан-зе, пока черная тетка тебе дорогу рассказывает. Господи, твоя воля! – сказал мистер Хед.

– Я тут родился, и всё, а другого я не говорил никогда ничего, – сказал мальчик нетвердым голосом. – Не говорил, понравится мне, не понравится. Не говорил, что приехать хочу. Мало ли что родился, не я же сам тут родиться надумал. Я хочу домой. Я сюда вообще ехать не хотел. Это твоя умная идея была. А по рельсам откуда ты знаешь, в какую сторону надо идти?

Этот вопрос и мистеру Хеду приходил в голову.

– Тут белые люди опять, видишь, – сказал он.

– Мы тут не ходили, – сказал Нельсон.

Дома на этой улице были кирпичные, в них то ли жили, то ли нет. У бордюра стояло несколько пустых автомобилей, время от времени появлялся прохожий. Жар тротуара проникал сквозь тонкий костюм Нельсона. Его веки начали опускаться, чуть погодя голова качнулась вперед. Плечи пару раз дернулись, и он завалился набок, обессиленно раскинулся, сморенный сном.

Мистер Хед глядел на него молча. Он и сам очень устал, но не спать же обоим одновременно, да и не заснул бы он, не зная, где они находятся. Через несколько минут Нельсон откроет глаза, освеженный сном и очень задиристый, и опять примется за свое: и пакет он в поезде оставил, и с дороги сбился. Без меня, подумал мистер Хед, тебе ох как несладко бы тут пришлось; и у него появилась мысль. Минутку он смотрел на разметавшуюся фигуру, потом встал. То, что он собирался сделать, он оправдывал необходимостью дать иной раз ребенку незабываемый урок, особенно если ребенок вечно дерзит, упирается, стоит на своем. Беззвучно он отошел на несколько шагов, свернул в проулок и сел на крышку мусорного бака за углом, откуда мог наблюдать за Нельсоном, дожидаясь момента, когда он проснется один.

Мальчик спал неспокойно, смутно воспринимая внутренним слухом и зрением то невнятное и черное, что поднималось из какой-то затемненной его части на свет. По его лицу во сне прокатывались гримасы, колени он, лежа на боку, подтянул к подбородку. Узкую улицу тускловато и сухо освещало солнце; все выглядело ровно тем, чем и было. Немного погодя мистер Хед, сидевший старой сгорбленной обезьяной на мусорном баке, решил, что если Нельсон в ближайшее время не проснется, то он грохнет по этому баку ногой. Он посмотрел на свои часы: два часа дня. Обратный поезд был в шесть, и он помыслить даже боялся о том, чтобы на него опоздать. Он со всей силы заехал по баку пяткой ботинка – гулкий, раскатистый звук.

Нельсон вскрикнул и тут же на ноги. Посмотрел туда, где полагалось быть деду, и вылупил глаза. Казалось, обернулся несколько раз вокруг своей оси, а затем, подбрасывая колени, голову откинув назад, ринулся по улице, как ошалевший пони. Мистер Хед сорвался с бака и бегом за ним, но мальчик уже почти скрылся из виду. Только серое что-то мелькнуло по диагонали и исчезло у следующего перекрестка. Мистер Хед побежал со всех ног, на каждом перекрестке смотрел в обе стороны, но Нельсон как испарился. Потом наконец, миновав три квартала, еле переводя дух, его дед впереди увидел такое, отчего встал столбом. Рядом был мусорный ящик, он присел за ним на корточки – понаблюдать и собраться с мыслями.

Нельсон сидел на тротуаре, ноги врозь, а около него лежала пожилая женщина, лежала и вопила. По тротуару были рассыпаны продукты. Уже собралась маленькая толпа, несколько женщин, чтобы посмотреть на торжество справедливости, и мистер Хед отчетливо расслышал крики упавшей старухи: «Ты мне лодыжку сломал, пускай теперь папаша твой раскошелится! Всё до цента! Полиция! Полиция!» Две-три женские руки дергали сверху Нельсона за плечо, но мальчик, похоже, был слишком ошарашен, чтобы встать.

Что-то заставило мистера Хеда выйти из-за мусорного ящика и двинуться вперед – правда, он не шел, а, скорее, полз. Он ни разу в жизни еще не имел дела с полицейскими. Женщины обступили Нельсона – казалось, вот-вот все скопом обрушатся на него и разорвут на части; а старуха всё разорялась про сломанную лодыжку и звала полицию. Мистер Хед приближался так медленно, словно за каждым шажком вперед у него следовал шажок назад; когда до Нельсона осталось совсем немного, мальчик увидел его и вскочил. Бросился к нему, обхватил его ноги и прижался, тяжело дыша.

Все женщины теперь двинулись к мистеру Хеду. Пострадавшая приподнялась и закричала:

– А ну-ка, сэр, идите сюда! Всё лечение мне до цента опла́тите! Ваш мальчик – малолетний хулиган! Где полиция? Запишите кто-нибудь его фамилию, адрес!

Мистер Хед пытался отцепить пальцы Нельсона от своих ляжек. Голова старика, как черепашья, вжалась внутрь, словно воротник был панцирем; глаза подернулись поволокой страха и осторожности.

– Ваш мальчик мне лодыжку сломал! – орала старуха. – Полиция!

Мистер Хед затылком ощущал приближение полицейского. Глядя вперед, он видел рассерженных женщин, вставших стеной, чтобы он не смог уйти.

– Это не мой мальчик, – сказал он. – Я никогда его не видел.

Он почувствовал, как пальцы Нельсона разжались.

Женщины отпрянули и уставились на него с ужасом. Отрекшись от своего образа и подобия, он внушил им, казалось, такое отвращение, что его и рукой было противно тронуть. Оставив Нельсона за спиной, мистер Хед прошел через промежуток, который женщины, безмолвно расступившись, ему дали. Перед собой он видел только пустой туннель, который раньше был улицей.

Мальчик стоял на месте – шея вытянута вперед, руки висят по бокам. Шляпа была нахлобучена на него так, что элегантной вмятины не осталось и в помине. Пострадавшая встала и погрозила ему кулаком, а остальные смотрели на него жалостливо; но он никого из них не замечал. Никакого полицейского поблизости не было.

Минуту спустя он механически пошел по улице, не пытаясь нагнать деда, просто следуя за ним шагах в двадцати. Так они миновали пять кварталов. Мистер Хед ссутулился и опустил голову до того низко, что сзади не было видно шеи. Обернуться он боялся. Наконец с робкой надеждой бросил короткий взгляд через плечо. В нескольких шагах позади себя он увидел два маленьких глаза, протыкавших ему спину, как зубья вил.

Мальчик был не из тех, кто легко прощает, но до сих пор ему прощать-то было и нечего. Мистер Хед никогда раньше не позорился. Еще через два квартала он оглянулся через плечо и высоким, отчаянно-развеселым голосом выкрикнул:

– А пошли где-нить кока-колы хлопнем!

Нельсон с достоинством, какого прежде никогда не проявлял, повернулся к деду спиной и встал.

До мистера Хеда начало доходить, как глубоко он пал. Они пошли дальше; его лицо было сплошь зияющие впадины и голые гребни. Он не замечал ничего вокруг, но понимал, что от трамвайных рельсов они отклонились. Ничего похожего на купол нигде видно не было, а дело шло к вечеру. Он знал, что если они застрянут в городе до темноты, то их изобьют и ограбят. Для себя он, кроме скорого воздаяния Господня, ничего не ждал и не просил, но невыносимо было думать, что Нельсон тоже поплатится за его грехи и что прямо сейчас он ведет мальчика к беде.

Они шли и шли квартал за кварталом, где все было застроено маленькими кирпичными домами, этому конца не было, и вдруг мистер Хед чуть не упал, споткнувшись о низенький водяной кран на краю травянистой площадки. Он ничего не пил с раннего утра, но сейчас было чувство, что он не заслуживает воды. Потом он подумал, что у Нельсона наверняка тоже во рту пересохло, они попьют вместе, и это их соединит. Он присел на корточки, поднес губы к крану и пустил холодную струю себе в горло. После этого высоким отчаянным голосом позвал внука:

– Иди сюда, хлебни хоть водички!

На этот раз мальчик смотрел сквозь него целую минуту. Мистер Хед встал и пошел с таким видом, будто глотнул яду. Нельсон, хотя у него после бумажного стаканчика в поезде не было во рту ни капли, прошел мимо крана, брезгуя пить там, где пил его дед. Поняв это, мистер Хед потерял всякую надежду. Его лицо в убывавшем предвечернем свете было опустошенным и одичалым. Он кожей чувствовал упорную ненависть мальчика, которая шла за ним ровным шагом, и знал, что, если каким-нибудь чудом они выберутся из города живыми, эта ненависть будет следовать за ним до самой смерти. Он знал, что вступил в черные незнакомые края, где все не так, как было раньше, где впереди долгая непочтенная старость с долгим ожиданием желанного конца.

А Нельсон в своем сознании заморозил предательство деда, как будто хотел сберечь его в полной сохранности до последнего суда. Он переставлял ноги, не глядя ни направо, ни налево, но время от времени губы его дергались, и он чувствовал в эту секунду, как изнутри, из дальнего какого-то места, тянется вверх что-то черное и таинственное, словно желает горячей быстрой хваткой растопить заморозку.

Солнце опускалось за дома, а дед и внук, едва замечая что-либо вокруг, вошли в благополучный пригород с элегантными особняками, которые были отделены от дороги лужайками с купальнями для птиц. Тут царила совершенная пустота. Можно было пройти квартал, не встретив даже собаки. Большие особняки белели на отдалении, как надводные части айсбергов. Тут не было тротуаров, только подъездные дороги, которые вились и вились бесконечными бессмысленными кругами. Нельсон не пытался приблизиться к мистеру Хеду. Старик чувствовал, что если увидит канализационный люк, то по собственной воле туда свалится и даст себя унести; и он мог представить, что мальчик будет стоять и наблюдать за его исчезновением без особого интереса.

Громкий лай вывел его из забытья, и, подняв глаза, он увидел толстого мужчину, который шел навстречу с двумя бульдогами. Мистер Хед замахал ему обеими руками, как моряк, выброшенный кораблекрушением на необитаемый остров.

– Я заблудился! – закричал он. – Я заблудился, дорогу не найду, нам с мальчиком надо на поезд, а я не могу найти вокзал! Боже, вот беда какая! Помоги мне, Боже, я заблудился!

Встречный, лысый толстяк в штанах для гольфа, спросил его, на какой поезд он хочет успеть, и мистер Хед начал вытаскивать билеты; он едва мог их держать, до того сильно тряслись руки. Нельсон чуть приблизился, стоял в нескольких шагах и смотрел.

– Ну, – сказал толстяк, возвращая ему билеты, – на центральный вокзал вы не успеете, но можете сесть тут, на пригородной станции. До нее три квартала.

И он начал объяснять, как дойти до станции. Мистер Хед смотрел на него так, словно медленно воскресал из мертвых, и, когда встречный договорил и пошел дальше в сопровождении своих прыгучих собак, старик, едва дыша, повернулся к Нельсону и сказал слабым голосом:

– Мы доберемся до дому!

Мальчик стоял, еще немного приблизившись, в его лице под серой шляпой не было ни кровинки. Глаза были триумфально холодны – ни света в них, ни чувства, ни интереса. Он только присутствовал, маленькая фигура, стоял и ждал. Дом ничего для него не значил.

Мистер Хед медленно отвернулся. Вот он и узнал наконец, как это бывает: время без смены времен года, жар без света и человек без надежды на спасение. Ему уже было безразлично, попадет он на поезд или нет, он и забыл бы, может быть, что есть какая-то станция, куда надо идти, если бы не что-то внезапно увиденное, будто крикнувшее ему из густеющих сумерек.

Он не прошел и пяти сотен шагов по дороге, когда перед глазами у него совсем близко, рукой можно дотронуться, возникла гипсовая фигура негра, сидящего с согнутой спиной на низенькой желтой кирпичной ограде, огибавшей широкую лужайку. Негр был примерно с Нельсона ростом, и он подался вперед под ненадежным углом, потому что штукатурка, прикреплявшая его к ограде, треснула. Один глаз у него был совершенно белый, без зрачка, в руке он держал коричневый ломоть арбуза.

Мистер Хед стоял и смотрел на него молча, пока Нельсон не встал поблизости. И тогда мистер Хед выдохнул:

– Искусственный негр!

Мальчиком или стариком этого искусственного негра хотели сделать, не поймешь: он и для мальчика был слишком несчастным, и для старика. Судя по растянутому рту, хотели-то его сделать веселым, но обколотый глаз и неустойчивый угол, под которым он был наклонен, придавали ему вместо этого одичало-несчастный вид.

– Искусственный негр! – повторил Нельсон ровно таким же тоном.

Они стояли там, вытянув вперед шеи почти под одинаковым углом и почти одинаково ссутулившись, и руки их, засунутые в карманы, дрожали неотличимо. Мистер Хед выглядел постаревшим ребенком, а Нельсон – крохотным старичком. Они стояли, неотрывно глядя на искусственного негра, как будто столкнулись с великой тайной, с неким монументом во славу чьей-то победы, соединившим их в одном общем поражении. Они оба чувствовали исходящую от скульптуры милость, которая растворяла в себе их раздор. Мистер Хед никогда раньше не знал, что это такое – быть помилованным, его, такого хорошего, незачем было миловать, но теперь он узнал. Он поглядел на Нельсона и почувствовал, что должен сказать мальчику какие-то слова, подтверждающие его взрослую умудренность, и в ответном взгляде внука он прочитал голодную тоску по такому подтверждению. Глаза Нельсона, казалось, умоляли его объяснить раз и навсегда тайну бытия.

Мистер Хед открыл рот, чтобы произнести нечто важное, и услышал, как с губ слетает:

– Тут, видишь, настоящих-то мало. Значит, нужен искусственный.

Секунду спустя мальчик кивнул, по его губам вновь пробежала странная судорога, и он сказал:

– Поехали домой, пока не заплутали опять.

Они успели на пригородную станцию к самому поезду, сели на него вместе и за десять минут до своего полустанка уже стояли у двери, готовые прыгать, если поезд не остановится; но он остановился, и в этот самый миг луна, восстановленная во всем своем ярком великолепии, показалась из-за облака и залила вырубку светом. Они сошли, и полынь на полустанке, мягко подрагивая, серебрилась вокруг, клинкерная брусчатка у них под ногами блестела свежим черным блеском. Вершины деревьев, ограждавших полустанок, как если бы он был садом, темнели на фоне неба, которое было, точно фонарями, увешано огромными белыми подсвеченными облаками.

Мистер Хед стоял очень тихо, чувствуя, что милость коснулась его снова, но на сей раз он знал, что нет на свете слов, какими ее можно было бы именовать. Он понимал, что она произрастает из мук и борений, в которых не отказано ни одному человеку, из мук и борений, которыми неведомо как наделяются и дети. Он понимал: только это человек и может взять с собою в смерть, чтобы предъявить Творцу, и внезапно вспыхнул от стыда за скудость того, что предъявит сам. Он стоял устрашенный, судя себя строгим Божьим судом, а между тем милость, как пламя, охватывала его гордыню и поглощала ее. Никогда раньше не считал он себя великим грешником, но теперь увидел, что его порочность, какая она есть, была скрыта от него, чтобы он не отчаивался. Он понял, что его грехи прощены ему от начала времен, когда в его сердце пустил росток грех Адама, и до нынешнего дня, когда он отрекся от бедного Нельсона. Он увидел: нет такого чудовищного греха, какого он имел бы право не считать своим, и, поскольку Божья любовь соразмерна Его прощению, он чувствовал себя готовым прямо сейчас вступить в Рай.

Нельсон со спокойным теперь под тенью шляпы лицом смотрел на него устало и вместе с тем недоверчиво, но, когда поезд проскользил мимо них и скрылся в лесу, как испуганный змей, даже его лицо просветлело, и он пробормотал:

– Съездил – хорошо, но больше я туда ни в жизнь!