Шепард сидел на табуретке у стойки, разделявшей кухню надвое, и ел хлопья из порционной картонной коробочки. Ел механически, пристально глядя на сына, который добывал себе завтрак, открывая в обшитой панелями кухне шкафчик за шкафчиком. Это был коренастый светловолосый мальчик десяти лет. Шепард не спускал с него голубых вглядчивых глаз. Будущее мальчика на лице у него было написано. В банк пойдет работать. А то и хуже. Откроет свою маленькую кредитную компанию. Шепард хотел для сына одного: чтобы рос хорошим человеком, не эгоистом. Но нет, не похоже было. Шепард, молодой еще человек, уже заметно поседел. Его лицо, розовое, с чувствительной кожей, было осенено щеткой коротких волос, как узеньким нимбом.
Мальчик подошел к стойке с банкой арахисовой пасты под мышкой. В одной руке он нес тарелку с четвертинкой маленького шоколадного кекса, в другой бутылку с кетчупом. Отца словно не замечал. Забрался на табуретку и принялся намазывать кекс пастой. У него были очень большие круглые уши, они оттопыривались от головы и, казалось, слегка растаскивали глаза в стороны. Зеленая футболка так выцвела, что скачущий на груди ковбой был всего-навсего тенью.
– Нортон, – сказал Шепард, – я видел вчера Руфуса Джонсона. Знаешь, чем он занимался?
Мальчик перевел на него рассеянный взгляд, глаза смотрели вроде бы, но не воспринимали. Они тоже были голубые, но бледней отцовских, как будто выцвели вместе с футболкой; один чуть заметно косил наружу.
– Стоял в проулке, – сказал Шепард, – и шарил в мусорном баке. Что-нибудь съедобное хотел выудить. – Он помедлил, чтобы до сына дошло. – Он был голодный, – договорил Шепард и попытался расшевелить совесть мальчика взглядом.
Сын взял кусок шоколадного кекса и отгрыз угол.
– Нортон, – сказал Шепард. – Есть такое слово: делиться. Тебе известно, что оно означает?
Проблеск внимания.
– Часть будет тебе, – сказал Нортон.
– Часть должна быть ему, – тяжким назидательным тоном проговорил Шепард. Бесполезно. Эгоизм – почти наихудшее из качеств. Даже буйный нрав, даже лживость – и то были бы предпочтительней.
Мальчик перевернул бутылку с кетчупом над кексом и начал бить по донышку. Во взгляде Шепарда добавилось боли.
– Тебе десять, а Руфусу Джонсону четырнадцать, – сказал он. – Но твои рубашки наверняка ему подошли бы. – Руфусу Джонсону он весь прошлый год пытался помочь в исправительном заведении. Его выпустили два месяца назад. – В заведении он выглядел еще ничего, но вчера – кожа да кости. Он не мажет себе на завтрак кекс арахисовой пастой.
Мальчик перестал стучать по бутылке.
– Черствый же, – сказал он. – Надо что-то на него сверху.
Шепард повернулся к окну, до которого доходила стойка. Боковая лужайка, зеленая и ровная, шла под уклон к пригородному лесочку, до него было шагов двадцать. Когда жива была его жена, они часто ели прямо там, на лужайке, даже завтракали. Тогда он ни разу не замечал, что сын растет эгоистом.
– Послушай меня, – сказал он, снова поворачиваясь к мальчику. – Посмотри на меня и послушай.
Нортон посмотрел на него. По крайней мере глаза к нему направил.
– Когда Руфус выходил на свободу, я дал ему ключ от нашего дома – чтобы показать, что я ему доверяю, и чтоб у него место было, куда в любое время можно прийти и где ему будут рады. Он ключом пока не пользовался, но, думаю, теперь воспользуется, потому что видел меня и потому что голодает. А если не воспользуется, я сам пойду, отыщу его и приведу сюда. Не могу спокойно смотреть, как мальчик ищет еду в мусорных баках.
Нортон нахмурился. Начал, видно, соображать: придется, чего доброго, поступиться чем-то.
Шепард с отвращением поджал губы.
– Отец Руфуса умер, когда его еще не было на свете, – сказал он. – Мама Руфуса сидит в тюрьме. А растил его дед, растил в хибаре без воды, без электричества, и старик бил его с утра до вечера. Хотел бы ты родиться в такой семье?
– Не знаю, – вяло ответил мальчик.
– А пораскинул бы как-нибудь мозгами, – сказал Шепард.
Он занимал должность городского уполномоченного по досугу и спорту. А по субботам работал консультантом в исправительном заведении для несовершеннолетних, не получая за это ничего, кроме сознания, что он помогает мальчишкам, до которых больше никому нет дела. Джонсон был из всех, с кем он работал, и самый умный, и самый обездоленный.
Нортон перевернул остаток кекса, показывая, что больше не хочет.
– Может, он и не придет, – сказал мальчик, и его взгляд слегка прояснился.
– Поразмыслил бы о том, чего у него нет, а у тебя есть, – сказал Шепард. – Сколько всего! А допустим, тебе бы пришлось искать пищу в мусорных баках? Допустим, у тебя была бы огромная опухшая ступня и ты припадал бы на одну ногу при каждом шаге?
У мальчика ничего не выразилось на лице – он явно не был способен представить такое.
– У тебя здоровое тело, – продолжал Шепард, – хороший дом. Тебе никакой ложью голову не забивали. Твой папа дает тебе все, что тебе нужно и чего ты хочешь. Никакой дедушка тебя не бьет. И мама твоя не сидит в тюрьме.
Нортон оттолкнул тарелку. Шепард испустил стон.
Рот мальчика внезапно искривился, под ним вспух желвак. Лицо все пошло буграми, от глаз остались щелки.
– Лучше бы в тюрьме-е была, – завыл он нестерпимо. – Там хоть сви-и-идеться можно.
По лицу покатились слезы, изо рта потек кетчуп. Казалось, его ударили кулаком по губам. Он забылся и заорал благим матом.
Шепард сидел беспомощный и несчастный – на него словно обрушилась какая-то стихийная сила. Нет, это не нормальное горе. Все тот же эгоизм. Уже больше года, как она умерла, детское горе не должно столько длиться.
– Тебе одиннадцатый год идет, – сказал он укоризненно.
Из горла мальчика раздались визгливые мучительные звуки отрыжки.
– Вот когда кончишь о себе думать, – сказал Шепард, – а начнешь думать о том, что можно сделать для других, тогда перестанешь горевать по маме.
Мальчик замолчал, но плечи продолжали сотрясаться. Потом лицо исказилось, и он снова завыл.
– Думаешь, я сам по ней не тоскую? – сказал Шепард. – Думаешь, мне все равно? Нет, не все равно, но я не сижу в расстроенных чувствах. Я занят, я помогаю другим людям. Ты видел, чтоб я сидел сиднем и раздумывал о своих горестях?
Мальчик обмяк, словно выдохся, но слезы по щекам текли свежие.
– Что сегодня намерен делать? – спросил Шепард, чтобы переключить его на другое.
Нортон провел по глазам рукавом.
– Семена продавать, – пробормотал он.
Вечно что-нибудь продает. Мелких монет у него накопилось четыре банки, он раз в несколько дней вынимал свое добро из шкафчика и пересчитывал.
– Ну и зачем ты семена продаешь?
– Приз чтобы выиграть.
– Какой приз?
– Тысячу долларов.
– И что бы ты стал делать с тысячей долларов?
– Хранил бы, – ответил мальчик и вытер нос плечом.
– Ну, в этом я не сомневаюсь, – сказал Шепард. – Послушай, – он понизил голос чуть ли не до мольбы, – вот, допустим, ты и правда случайно выиграл тысячу долларов. Ты бы не захотел потратить их на детей, которым не так повезло, как тебе? Ты бы не захотел подарить, скажем, качели и трапеции детскому дому? Ты бы не захотел купить бедному Руфусу Джонсону новый ботинок?
Мальчик начал отодвигаться от стойки. Потом вдруг нагнулся к тарелке и открыл над ней рот. Шепард снова застонал. Все вывалилось обратно липким сладким месивом: кекс, арахисовая паста, кетчуп. Нортон давился, не разгибаясь, вышло еще, и он ждал над тарелкой с открытым ртом, как будто думал, что и сердце вытошнится следом.
– Ничего, ничего, – сказал Шепард, – ты же не виноват. Вытри рот и пойди полежи.
Мальчик выпрямился не сразу. Наконец поднял голову и посмотрел на отца невидящим взглядом.
– Иди, иди, – сказал Шепард. – Ляг, полежи.
Нортон взялся за воротник футболки и повозил им по запачканному рту. Потом слез с табуретки и побрел из кухни.
Шепард остался сидеть, глядя на комок непереваренной пищи. В нос ударило кислым, и он отклонился назад. К горлу подступило. Он встал, понес тарелку к раковине, пустил воду и мрачно смотрел, как месиво смывалось в дырку. Джонсон копается бледной исхудалой рукой в мусорном баке, ищет съестное – а его собственный сын, жадный непрошибаемый эгоист, наедается до рвоты. Он закрыл кран, ударив по нему кулаком. Джонсон, обездоленный от рождения, восприимчив и способен дать настоящую отдачу, а Нортон, которому предоставлено все, зауряден, если не хуже.
Он вернулся к своим хлопьям на стойке. Они размякли в коробочке, стали склизкие, но он жевал, не обращая на это внимания. Джонсон был достоин всяческих усилий, Шепард сразу, когда парень приковылял к нему на первое собеседование, увидел, что у него есть потенциал.
Кабинет Шепарда в исправительном заведении был узенькой кабинкой с одним окном, с маленьким столом и двумя стульями. Он никогда не бывал в исповедальне, но думал, что занимается тут, наверно, чем-то похожим – только не отпущение дает, а объяснение. И действует на более солидных основаниях, чем священник: занимается тем, чему обучен[25].
Когда Джонсон пришел на собеседование, Шепард как раз читал его личное дело: бессмысленный вандализм, разбитые окна, подожженные мусорные ящики, проколотые шины – обычная картина, когда парня резко пересаживают из сельской местности в город. Он дошел до его коэффициента интеллекта. Сто сорок! Шепард с энтузиазмом поднял на него глаза.
Подросток сидел сгорбившись на краешке стула, руки висели между колен. Свет из окна падал на его лицо. Глаза, стального цвета и совсем неподвижные, были узко устремлены вперед. Жидкие темные волосы плоским чубом спадали сбоку на лоб, не мальчишески-бесшабашно, а старчески-неистово. В лице читалась какая-то фанатическая мысль.
Шепард улыбнулся, чтобы сократить дистанцию.
Лицо парня не стало более дружелюбным. Он прислонился к спинке стула и закинул чудовищно деформированную ступню себе на колено. Ступня была в массивном черном изношенном ботинке с подошвой в четыре или пять дюймов толщиной. В одном месте кожа отошла, и виден был пустой конец носка, похожий на серый язык, свесившийся из отрубленной головы. Случай стал ясен Шепарду в один миг. Его безобразия – компенсация за ногу.
– Ну что же, Руфус, – сказал он. – Я вижу по твоему личному делу, что тебе год всего остался. Что планируешь делать, когда выйдешь?
– Я никаких планов не планирую, – ответил парень. Его взгляд равнодушно перешел с Шепарда на что-то дальнее за окном позади него.
– А может, стоило бы? – спросил Шепард с улыбкой.
Джонсон продолжал смотреть мимо него.
– Я хочу, чтоб ты использовал свой ум на полную катушку, – сказал Шепард. – Что для тебя самое важное? Давай поговорим о самом важном для тебя. – Он невольно опустил глаза на ступню Джонсона.
– Любуйтесь даром, разрешаю, – сказал парень, растягивая гласные[26].
Шепард покраснел. Черная бесформенная масса вспухла у него перед глазами. Он сделал вид, что не слышал этих слов, и решил не замечать косого взгляда, который парень на него бросил.
– Руфус, – сказал он, – ты заработал массу неприятностей без всякого смысла, но я думаю, когда ты поймешь, почему тебя на такое тянет, тебе разонравится все это творить. – Он улыбнулся. У них так мало друзей, они так мало видят приятных лиц, что улыбнешься только, и уже зачастую полдела сделано. – Я думаю, что многое про тебя сумею тебе объяснить.
Джонсон ответил каменным взглядом.
– Я не просил объяснения никакого, – сказал он. – Сам знаю, почему меня тянет.
– Ну и отлично! – сказал Шепард. – А не расскажешь мне, из-за чего ты делал то, что делал?
В глазах парня блеснул черный глянец.
– Сатана, – сказал Руфус. – Он меня схватил и держит.
Шепард посмотрел на него пристально. Ни малейших признаков, что парень сказал это для смеха. Его тонкие губы были гордо сжаты. Взгляд Шепарда отвердел. На мгновение он почувствовал тупое бессилие, словно перед чем-то изначальным, перед каким-то искривлением самой природы вещей, случившимся так давно, что сейчас его уже не исправить. На все вопросы о жизни, какие парень мог задать, отвечали воззвания, прибитые к соснам: ТЕБЯ СХВАТИЛ И ДЕРЖИТ САТАНА? ПОКАЙСЯ, ЧТОБЫ НЕ ГОРЕТЬ В АДУ! СПАСЕНИЕ В ИИСУСЕ. В нем Библия сидит, читал он ее или не читал. Бессилие Шепарда отступило перед возмущением.
– Какая чушь! – фыркнул он. – Мы живем в космический век! Такой сообразительный – и такую ерунду порешь.
Губы Джонсона презрительно скривились, в глазах вспыхнул огонек вызова. Казалось, его слегка забавлял этот взрослый собеседник.
Шепард вгляделся в его лицо. Где жив интеллект, там нет ничего невозможного. Он улыбнулся еще раз – улыбкой, приглашающей подростка в школьный класс, где все окна распахнуты навстречу свету.
– Руфус, – сказал он, – я договорюсь, что мы раз в неделю будем с тобой беседовать. Может быть, найдется объяснение твоему объяснению. Может быть, я объясню тебе твоего дьявола.
И до конца года он после этого разговаривал с Джонсоном каждую субботу. Говорил по наитию, на разные темы, давал парню то, о чем ему вряд ли доводилось когда-нибудь слышать. Брал чуть выше его разумения: пускай тянется. От начатков психологии, от вывертов людского ума – к астрономии, к космическим аппаратам, несущимся быстрее звука, пока что вокруг Земли, а вскоре, глядишь, и по звездным орбитам. Инстинктивно он сделал упор на звездах. Хотелось показать парню, что можно тянуться к чему-то большему – не только к чужому имуществу. Хотелось расширить его горизонты. Хотелось, чтобы он увидел Вселенную, увидел, что и самые темные ее углы могут быть доступны. Вот бы Джонсону телескоп! Шепард все бы отдал за такую возможность.
Джонсон говорил мало, а если говорил, то не соглашался, глупо противоречил из гордости, его изуродованная ступня, вечно вскинутая на колено, походила на взятое на изготовку оружие – но Шепарда все это не обманывало. Он смотрел ему в глаза и видел при каждой встрече, что в них что-то проседает и крошится. По лицу подростка, не смягчившемуся, но поколебленному, едва сдерживающему натиск атакующего света, он мог видеть, что бьет точно в цель.
А теперь, на свободе, Джонсон имеет полную возможность питаться из мусорных баков и припадать к былому невежеству. Как же бесит такая несправедливость! Его отправили обратно к деду; идиотизм старика можно себе представить. Видимо, парень от него сбежал. Шепарду уже приходила в голову мысль оформить над Джонсоном опеку, но наличие деда мешало. Размышления о том, что можно сделать для такого подростка, возбуждали Шепарда как ничто другое. Первым делом снять с него мерку для нового ортопедического ботинка. В старом у него при каждом шаге кривится спина. Потом увлечь его чем-то определенным, дать пищу для ума. Он в очередной раз подумал о телескопе. Можно купить подержанный, поднять на чердак и направить в небо через окно. Почти десять минут он сидел сейчас и размышлял, что́ мог бы сделать, живи Джонсон тут, у него. Что тратится на Нортона впустую, в Джонсоне дало бы щедрые всходы. Вчера, когда увидел его роющимся в мусорном баке, он махнул парню рукой и двинулся было к нему. Джонсон тоже его увидел, замер на долю секунды и по-крысиному куда-то шмыгнул, но Шепард успел заметить мгновенную перемену в его лице. Что-то зажглось у подростка в глазах, он был в этом уверен, какое-то воспоминание об утраченном свете.
Он встал и выкинул в мусор картонку из-под хлопьев. Перед тем как выйти из дома, заглянул к Нортону в комнату убедиться, что его больше не тошнит. Мальчик сидел на кровати, скрестив под собой ноги. Он высыпал на покрывало из банок всю мелочь в одну большую кучу и сортировал монетки по достоинству.
В тот день Нортон, один в доме, сидел после полудня в своей комнате на корточках и обкладывал себя рядами пакетиков с цветочными семенами. Дождь стучал по оконным стеклам и погромыхивал в желобах. Комнату, где сделалось темно, раз в несколько минут озаряла беззвучная молния, и тогда пакетики на полу весело пестрели. Нортон неподвижно сидел среди них – этакая бледная большая лягушка в окружении зародышей садовой красоты. Вдруг его взгляд стал настороженным. Ни с того ни с сего дождь прекратился. Тишина давила, как будто ливень был остановлен силой. Нортон по-прежнему не двигался, только глаза поворачивались туда-сюда.
Среди тишины отчетливо раздался поворот ключа во входной двери. Звук был очень неспешным, нарочитым. Он требовал к себе внимания и удерживал его, как будто производила этот звук не столько рука с ключом, сколько мысль, воля. Мальчик вскочил на ноги и спрятался в стенной шкаф.
В прихожей послышались шаги. Неспешные шаги, неравномерные – легкий, тяжелый, а за ним тишина, как будто вошедший останавливался прислушаться к себе или обследовать что-то. Через некоторое время скрипнула кухонная дверь. Шаги, пересекая кухню, направились к холодильнику. Кухня была за внутренней стенкой шкафа, где стоял Нортон. Он приложил к ней ухо. Открылась дверца холодильника. После этого долгая пауза.
Он снял обувь, на цыпочках вышел из шкафа и переступил через пакетики с семенами. Посреди комнаты остановился – и оцепенел. В дверном проеме, загораживая выход, стоял тощий, с костлявым лицом, подросток в пропитанном водой черном костюме. Волосы от дождя плоско налипли ему на череп. Он походил на промокшую насквозь разъяренную ворону. Его взгляд проткнул мальчика, словно иглой, и парализовал. После этого глаза прошлись по всему, что было в комнате: по незастланной кровати, по грязной занавеске перед единственным большим окном, по стоявшей на заваленном всякой всячиной комоде фотографии молодой круглолицей женщины.
У мальчика вдруг развязался язык.
– Он тебя ждал, он тебе новый ботинок подарит, потому что ты ешь из мусорных баков! – пропищал он по-мышиному.
– Я потому из мусорных баков жру, – медленно проговорил вошедший, продолжая зорко смотреть, – что мне нравится из мусорных баков жрать. Понял?
Мальчик кивнул.
– И во что мне ногу обувать – моя забота. Понял?
Мальчик кивнул, как завороженный.
Подросток проковылял в комнату и сел на кровать. Подтащил к спине подушку, прислонился и, протянув короткую ногу поверх складок постельного белья, выставил напоказ большой черный ботинок.
Взгляд Нортона уперся в обутую ступню и сделался неподвижен. Подошва была с кирпич толщиной.
Джонсон пошевелил слегка ботинком и ухмыльнулся.
– Кто ко мне полезет, – сказал он, – садану этой штукой – сразу отвалится.
Мальчик кивнул.
– Дуй на кухню, – сказал Джонсон, – и сандвич мне организуй, хлеб там у вас ржаной, ветчина, и молока стакан притащи.
Нортон отправился на кухню, как механическая игрушка, которую толкнули в нужную сторону. Он соорудил большой жирный сандвич, из которого по краям свисала ветчина, и налил стакан молока. С молоком в одной руке и сандвичем в другой вернулся в комнату.
Джонсон царственно развалился на подушке.
– Спасибочки, официантик, – сказал он и взял сандвич.
Нортон стоял у края кровати со стаканом в руке.
Подросток вгрызся в сандвич и равномерно жевал, пока не управился с ним. Потом взял молоко. Он по-детски держал стакан обеими руками, и, когда опускал его, чтобы сделать вдох, вокруг губ виднелась молочная каемка. Он протянул Нортону пустой стакан.
– А теперь, официантик, сгоняй-ка за апельсином, там у вас есть, – сказал он хрипло.
Нортон пошел на кухню и принес апельсин. Джонсон чистил его пальцами и ронял куски кожуры в постель. Он ел медленно, косточки выплевывал перед собой. Кончив, вытер руки о простыню и окинул Нортона долгим оценивающим взглядом. Услужливость мальчика, похоже, смягчила его.
– Оно и видно, что его сынок, – сказал он. – Такое же тупое рыло.
Мальчик стоял истуканом, как будто не слышал.
– Ему что левая рука, что правая, – промолвил Джонсон с довольной хрипотцой.
Мальчик перевел взгляд от его лица немного в сторону и неподвижно уставился на стену.
– Мелет, мелет, мелет, – сказал Джонсон, – и все не по делу.
У мальчика слегка приподнялась верхняя губа, но он промолчал.
– Чушь собачья, – сказал Джонсон. – Чушь.
В лице мальчика зародилась боязливая воинственность. Он отступил чуть назад, как будто был готов, если что, мгновенно ретироваться.
– Он добрый, – промямлил Нортон. – Он помогает людям.
– Добрый! – свирепо повторил Джонсон. Он резко подал голову вперед. – Слышь, парень, – прошипел он. – Мне плевать, добрый, недобрый. Он неправильный, усек?
Нортон стоял с оторопелым видом.
Хлопнула сетчатая дверь на кухне, кто-то вошел. Джонсон мигом сел прямо.
– Он, что ли? – спросил он.
– Это кухарка, – сказал Нортон. – Она днем приходит.
Джонсон встал, проковылял в коридор и остановился в кухонной двери; Нортон шел следом.
Кухарка стояла у стенного шкафа и снимала ярко-красный дождевик. Это была высокая цветная девушка со светло-желтым лицом, на котором губы напоминали большую розу, слегка увядшую и потемневшую. Прическа высилась у нее на голове ярусами и клонилась на сторону, как Пизанская башня.
Джонсон издал неопределенный звук сквозь зубы.
– Надо же, тетя Джемайма[27] притопала, – сказал он.
Девушка перестала двигаться и окинула их высокомерным взглядом. Казалось, смотрит на сгустки пыли на грязном полу.
– Пошли, – сказал Джонсон, – глянем, чем еще вы богаты, кроме черномазой. – Он открыл в коридоре первую дверь справа и заглянул в ванную с туалетом, отделанную розовой плиткой. – Розовый сортир! – пробормотал он.
Он посмотрел на мальчика, сделав комическую гримасу.
– Он что, тут заседает?
– Это для гостей, – сказал Нортон, – но иногда он да, тут садится.
– Ему бы из башки всё сюда вывалить, – сказал Джонсон.
Дверь в следующую комнату была открыта. В ней после смерти жены спал Шепард. На голом полу там стояла железная, аскетического вида кровать. В углу – кипа детских бейсбольных костюмов. По большому письменному столу с выдвижной цилиндрической крышкой были как попало разложены бумаги, кое-где придавленные его трубками. Джонсон рассматривал комнату молча. Потом наморщил нос.
– Кто тут живет? Угадаю с трех раз, – сказал он.
Дальше была еще одна дверь, но закрытая. Джонсон открыл ее и сунул голову в сумрак за ней. Жалюзи в комнате были опущены, в спертом воздухе чувствовался слабый запах духов. Там стояла широкая старомодная кровать и гигантский комод с зеркалом, бледно отсвечивавшим в полумгле. Джонсон щелкнул выключателем, зажегся свет, подросток прошел через комнату к зеркалу и посмотрелся в него. На льняной дорожке под зеркалом лежали серебряная расческа и щетка для волос с серебряной ручкой. Он взял расческу и стал водить по своим волосам. Сначала спустил их со лба вниз. Затем отвел их в сторону – сделал зачес под Гитлера.
– Положи ее расческу! – сказал мальчик. Бледный, он стоял в дверном проеме и тяжело дышал, как будто у него на глазах происходило святотатство.
Джонсон положил расческу, но взял щетку и попробовал взбить себе волосы.
– Она умерла, – сказал мальчик.
– А я не боюсь, кто помер, вещи ихние трогать, – сказал Джонсон. Он открыл верхний ящик комода и запустил туда руку.
– Убери свои поганые лапы с маминой одежды! – произнес мальчик высоким придушенным голосом.
– Без паники, детка, – проворчал Джонсон.
Он вытянул из ящика мятую красную блузку в горошек и дал ей упасть обратно. Затем вытащил зеленый шелковый головной платок, покрутил над своей макушкой и отпустил, позволяя ему поплыть на пол. Его рука забиралась в ящик все глубже. Чуть погодя она поднялась наружу, выудив выцветший корсет с четырьмя болтающимися металлическими подтяжками для чулок.
– А вот и седло ейное, – заметил он.
Он осторожно поднял корсет и потряс им. Затем застегнул его вокруг своей талии и несколько раз подпрыгнул, заставив подтяжки пуститься в пляс. Принялся щелкать пальцами и вихлять бедрами. «Хоть рок, хоть ролл, хоть пой, хоть прыгай, – запел он, – мне эта дамочка всё кажет фигу. Хоть рок, хоть ролл, хоть чёрту душу – мне эта дамочка всё кажет кукиш». Он двинулся по комнате в танце, топая здоровой ногой и откидывая другую, тяжелую, в сторону. Танцуя, миновал ошарашенного мальчика, вышел за дверь и направился по коридору в сторону кухни.
Через полчаса вернулся домой Шепард. Снял дождевик, бросил его на стул в прихожей, подошел к двери гостиной и остановился. Вдруг его лицо преобразилось. Оно засияло радостью. Джонсон, темная фигура, сидел в мягком розовом кресле с высокой спинкой. Стена позади него была уставлена книгами от пола до потолка. Одну из них он читал. Шепард сощурил глаза, пригляделся. Это был том Британской энциклопедии. Джонсон был так поглощен чтением, что не поднял головы. Шепард затаил дыхание. Лучшей обстановки для этого подростка и быть не может. Он должен оставить его здесь. Как-нибудь это устроить и оставить его.
– Руфус! – воскликнул он. – Рад тебя видеть, дружище! – И ринулся вперед, протягивая руку.
Джонсон поднял голову, на лице ничего не выразилось.
– О, привет, – сказал он. Протянутую руку игнорировал, пока мог, но Шепард всё не убирал ее, и наконец он пожал ее нехотя.
Шепард был готов к такому поведению. Никогда не выказывать энтузиазма – это в характере Джонсона.
– Как дела? – спросил он. – Как дедушка с тобой обращается?
Он примостился на край дивана.
– Да помер он, – равнодушно ответил Джонсон.
– Не может быть! – воскликнул Шепард. Он вскочил и пересел на журнальный столик ближе к подростку.
– Не, – сказал Джонсон, – живой. А лучше бы помер.
– А где он сейчас? – спросил Шепард.
– Он и еще несколько в горы двинули, – сказал Джонсон. – Последние праведные. В пещере Библии прятать, животных с собой по паре и всякое такое. Как Ной. То был потоп, а эти пожара ждут.
Шепард насмешливо скривил губы.
– Ясно, – сказал он. Потом спросил: – Старый дурень, получается, тебя бросил?
– Никакой он не дурень, – вознегодовал подросток.
– Так бросил или нет? – допытывался Шепард.
Джонсон пожал плечами.
– Ты отпущен с испытательным сроком. Где твой инспектор?
– Я за ним гоняться не обязан, – сказал подросток. – Это он пусть за мной.
Шепард рассмеялся.
– Погоди минутку, – сказал он Джонсону. Встал, вернулся в прихожую, взял со стула дождевик и понес к стенному шкафу. Ему нужно было время подумать, решить, как предложить парню остаться, чтобы он согласился. Он не мог его заставить. Все должно быть по доброй воле. Джонсон делал вид, что относится к нему неприязненно. Это пустяки, гордость, себя не уронить, но предложить надо так, чтобы согласиться было не унизительно. Он открыл шкаф и вынул вешалку. Там до сих пор висело старое серое зимнее пальто жены. Он толкнул пальто в сторону, но оно не отодвигалось. Он грубовато распахнул его – и вздрогнул, как будто увидел личинку в приоткрытом коконе. Забившись в мамино пальто, в шкафу стоял Нортон – лицо опухшее и бледное, одурманенное несчастьем. Шепард уставился на него. Вдруг ему пришла в голову мысль. «Вылезай», – сказал он. Он взял сына за плечо и твердой рукой провел в гостиную, к розовому креслу, где с энциклопедией на коленях сидел Джонсон. Шепард решил поставить все на одну карту.
– Руфус, – сказал он, – у меня есть проблема. Нужна твоя помощь.
Джонсон посмотрел на него недоверчиво.
– Дело в том, – продолжал Шепард, – что нужен еще один мальчик в этом доме. – В его голосе зазвучало непритворное отчаяние. – Нортон, которого ты видишь, никогда в жизни ничем ни с кем не делился. Он просто не знает, что это такое. И мне надо, чтобы кто-нибудь его научил. Поможешь мне? Побудь тут у нас какое-то время, Руфус. Я нуждаюсь в твоей помощи.
От волнения его голос сделался тонким.
Вдруг Нортон пробудился от дурмана. Его лицо яростно вспыхнуло.
– Он входил в ее комнату, брал ее расческу! – закричал он, дергая Шепарда за руку. – Надевал ее корсет, танцевал с Леолой, он…
– Хватит! – оборвал его Шепард. – Ты что-нибудь можешь, кроме как ябедничать? О поведении Руфуса я тебя докладывать не прошу. Я прошу тебя оказать ему здесь радушный прием. Ты меня понял?
– Видишь, как у нас тут дело обстоит? – спросил он Джонсона, повернувшись к нему.
Нортон со злостью, метя в опухшую ступню Джонсона, пнул ножку розового кресла. Шепард дернул его назад.
– Он сказал, что ты мелешь чушь! – крикнул мальчик.
По лицу Джонсона проплыла хитрая, довольная ухмылка.
Шепарда это не обескуражило. Эти поношения со стороны парня – часть его защитного механизма.
– Ну так как, Руфус? – спросил он. – Побудешь у нас?
Джонсон молча смотрел прямо перед собой. Он еле заметно улыбался – казалось, перед ним возникла некая картина будущего, которая его устраивала.
– Мне без разницы, – сказал он и перевернул страницу энциклопедии. – Я где угодно могу.
– Чудесно, – сказал Шепард. – Чудесно.
– Он сказал, – проговорил мальчик хриплым шепотом, – что ты не знаешь, где у тебя левая рука, где правая.
Молчание.
Джонсон послюнил палец и перевернул еще одну страницу.
– Я вам обоим хочу кое-что сказать, – произнес Шепард бесстрастным тоном. Он смотрел то на одного, то на другого и говорил медленно, давая понять, что второй раз повторять не будет и требует их особого внимания. – Если бы для меня хоть малейшее значение имело, что́ Руфус обо мне думает, – сказал он, – я не просил бы его остаться. Руфус поможет мне, я помогу ему, и мы вместе поможем тебе. Я был бы попросту эгоистом, если бы позволил мнению Руфуса о моей персоне повлиять на то, что я могу сделать для Руфуса. Если у меня есть возможность помочь человеку, я помогаю, и больше мне ничего не надо. Примитивной мелочностью я не страдаю.
Ни тот, ни другой не проронил в ответ ни звука. Нортон рассматривал обивку кресла. Джонсон вчитывался в мелкий шрифт энциклопедии. Шепард улыбнулся, глядя на их макушки. Вот он и выиграл. Парень остается. Он взъерошил Нортону волосы и хлопнул Джонсона по плечу.
– Ну ладно, ребята, сидите тут, знакомьтесь, – сказал он весело и двинулся к двери. – А я пойду гляну, что там Леола на ужин приготовила.
Когда он ушел, Джонсон поднял голову и посмотрел на Нортона. Мальчик, в свой черед, хмуро посмотрел на него.
– Слушай, пацан, – сказал Джонсон надтреснутым голосом, – да как ты терпишь-то эту лабуду? – Его лицо жестко напряглось от негодования. – Кем он себя воображает? Христос выискался!
Чердак в доме Шепарда был большим неотделанным помещением с голыми балками и без электричества. Телескоп установили там на треножнике перед одним из слуховых окон. Он был направлен в темное сейчас небо, где только что из-за облака с ярким серебристым краем показался кусочек хрупкой, как яичная скорлупа, луны. На чердаке горела керосиновая лампа, поставленная на сундук, их тени, слегка колыхаясь, тянулись вверх и сплетались там в сочленениях балок. Шепард сидел на упаковочном ящике и смотрел в телескоп, Джонсон стоял рядом и ждал, когда он его пустит. Телескоп Шепард купил два дня назад в ломбарде за пятнадцать долларов.
– Нечестно же, я жду, жду, – сказал Джонсон.
Шепард встал, Джонсон опустился на ящик и приставил глаз к инструменту.
Шепард уселся на стул в паре шагов. Его лицо пылало от удовольствия. Мечта начала воплощаться в жизнь. Всего-навсего неделя – и он сумел направить взгляд этого подростка по узкому каналу к звездам. Он смотрел на его согнутую спину с полным удовлетворением. На Джонсоне была одна из клетчатых рубашек Нортона и брюки защитного цвета, которые Шепард только что купил. Ботинок будет готов на следующей неделе. Он привел парня в ортопедический салон снимать мерку на другой день после того, как Джонсон у них поселился. Подросток так болезненно относился ко всему, что связано с этой ногой, словно она была священной реликвией. Пока сотрудник, молодой человек с ярко-розовой лысиной, мирскими своими лапами измерял его ступню, он был мрачен. Ботинок, однако, обещал колоссально улучшить его осанку и настроение. Даже мальчик со здоровыми ногами, получив новенькую обувь, проникается любовью к окружающему миру. Когда Нортону покупали новые ботинки, он несколько дней ходил, опустив взгляд себе на ноги.
Шепард посмотрел на него в другой конец чердака. Нортон сидел на полу с опутанными ногами, прислонясь к сундуку и обмотавшись от щиколоток до колен веревкой, которую он тут нашел. До него, казалось, было далеко-далеко – будто глядишь в противоположный конец телескопа. С тех пор как Джонсон стал у них жить, отстегать Нортона отцу пришлось только однажды – в самый первый вечер, когда Нортон понял, что Джонсон будет спать в кровати его матери. Шепард вообще-то был против телесных наказаний, особенно когда наказываешь со зла. В данном случае он отстегал сына именно со зла, а результат неплохой. Никаких хлопот ему с тех пор Нортон не доставлял.
Активной щедрости в отношении Джонсона мальчик не проявлял, но с тем, что было не в его власти, он, похоже, мирился. По утрам Шепард посылал их обоих в бассейн, давая при этом деньги на ланч в кафетерии и назначая встречу во второй половине дня на стадионе, где он тренировал детскую бейсбольную команду. Каждый день они приходили на стадион молча, волоча ноги, лица были у обоих замкнутые, сосредоточенные на своем, как будто каждый из двоих ведать не ведал о существовании другого. Ну, не дерутся – уже хорошо.
Телескопом Нортон не заинтересовался.
– Нортон, может, встанешь, поглядишь в телескоп? – спросил его Шепард. Интеллектуальная индифферентность сына его раздражала. – А то Руфус так тебя опередит, что не догонишь.
Нортон безучастно наклонился вперед и посмотрел на спину Джонсона.
Джонсон повернулся, оторвавшись от инструмента. Его лицо стало за эти дни понемногу округляться. Негодование, словно спасаясь бегством от доброты Шепарда, ушло из его не столь уже впалых щек в пещеры глаз.
– Не трать дорогое времечко, пацан, – сказал он. – Луну, что ль, не видел?
Эти внезапные проявления упрямства Шепарда забавляли. Подросток сопротивлялся, когда подозревал попытки изменить его к лучшему, и хитрил, стараясь скрыть живой интерес под личиной скуки. Шепарда это не обманывало. Подспудно Джонсон усваивал то, что он хотел ему внушить, – что его покровитель неуязвим для оскорблений, что в его броне, выкованной из доброты и терпения, нет ни единой щели, куда можно было бы вогнать дротик.
– Когда-нибудь ты сам, может статься, на Луну отправишься, – сказал Шепард. – Я не удивлюсь, если через десять лет туда начнутся полеты на регулярной основе. А вам, ребята, почему бы не сделаться космоплавателями? Астронавтами!
– Астролопами, – проворчал Джонсон.
– Астронавтами или астролопами – как тебе угодно, – сказал Шепард, – но вполне ведь возможно, что ты, Руфус Джонсон, полетишь на Луну.
Что-то в глубине глаз подростка шевельнулось. Весь день он если и шутил, то мрачно.
– Живой я не долечу туда, – сказал он, – а как помру, мне дорога в ад.
– Но долететь долетишь, это главное, – сухо заметил Шепард. Лучший способ отзываться на такое – легкая насмешка. – Луну мы видим. Мы знаем, что она там есть, что она существует. А что ад существует, никто надежных данных не предоставил.
– Библия предоставила, – хмуро возразил Джонсон, – а как кто помер и в ад попал, гореть будет вечно.
Нортон подался вперед.
– Кто говорит, ада нету, – сказал Джонсон, – тот против Христа говорит. Мертвых судят судом, и нечестивые осуждены. Там им гореть, там плач стоит и скрежет зубов, – продолжал он, – и вечная тьма.
Нортон открыл рот. Его глаза сделались пустыми.
– Там сатана правит, – сказал Джонсон.
Мальчик кое-как встал и шатко шагнул в сторону Шепарда.
– Она там сейчас? – громко спросил он. – Она горит в аду? – Толчками ноги он выпутался из веревки. – В этом огне?
– Господи ты боже мой, – пробормотал Шепард. – Нет, конечно, – сказал он. – Руфус ошибается. Твоя мама – ее нигде нет. Она не страдает. Ее просто нет.
Ему легче бы приходилось, скажи он Нортону, когда его жена умерла, что она отправилась на небо и когда-нибудь он опять с ней свидится, но он не мог себе позволить растить ребенка во лжи.
Лицо Нортона начало кривиться. На подбородке появился желвак.
– Послушай меня, – быстро сказал Шепард и притянул мальчика к себе. – Дух твоей мамы продолжает жить, он живет в других людях и будет жить в тебе, если ты будешь добрым и великодушным, как она.
Взгляд бледных глаз сына недоверчиво отвердел.
Жалость Шепарда сменилась отвращением. Лучше, получается, чтобы она была в аду, чем нигде?
– Пойми, – сказал он, – ее не существует. – Он положил ладонь Нортону на плечо. – Вот и все, что я могу тебе дать, – сказал он с тихим раздражением. – Только правду.
Мальчик не завыл, не заплакал, но выкрутился из его рук и схватил Джонсона за рукав.
– Она там, Руфус? – спросил он. – Она там, в огне горит?
Глаза Джонсона блеснули.
– Ну, – сказал он, – если грешница, то да. Была она блудницей?
– Твоя мама не была блудницей, – резко произнес Шепард. У него возникло ощущение, что он ведет машину без тормозов. – Ладно, хватит уже этих глупостей. Мы говорили про Луну.
– Она верила в Христа? – спросил Джонсон.
Нортон не знал, что ответить. После паузы промолвил: «Да», как будто почувствовал, что это необходимо.
– Верила, – сказал он. – Все время.
– Нет, не верила, – пробормотал Шепард.
– Все время, – настаивал Нортон. – Сама говорила, что верит, я много раз слышал.
– Тогда спасена, – сказал Джонсон.
У мальчика по-прежнему был растерянный вид.
– Где? – спросил он. – Где она сейчас?
– Высоко, – сказал Джонсон.
– Где, где? – допытывался Нортон, дыша открытым ртом.
– Где-то на небесах, – сказал Джонсон, – но туда, пока не помер, не попадешь. Корабли космические туда не ходят.
В его глазах зажегся неотпускающий свет, цепко взявший цель, как луч прожектора.
– Полет человека на Луну, – сумрачно проговорил Шепард, – будет очень похож на то, как миллиарды лет назад первые рыбы выбрались из воды на сушу. У них не было скафандров для безводной среды. Им надо было вырастить все необходимое внутри себя. И у них развились легкие.
– Когда умру, я в ад попаду или буду где она? – спросил Нортон.
– Если прямо сейчас, то где она, – ответил Джонсон, – а проживешь подольше, тогда в ад.
Шепард решительно встал и взял с сундука лампу.
– Закрой окно, Руфус, – сказал он. – Пора уже нам спать ложиться.
Спускаясь с чердака, он услышал позади себя громкий шепот Джонсона:
– Завтра тебе все растолкую, пацан, когда он смотается.
На следующий день, когда двое ребят подошли к стадиону, он увидел их, выходящих из-за трибун и огибающих край поля. Ладонь Джонсона лежала на плече Нортона, голову он наклонил к уху мальчика, чье лицо выражало полнейшее доверие, рассветную озаренность. Гримаса Шепарда сделалась тверже. Джонсон на свой манер пытается вывести его из терпения. Но нет, это ему не удастся. Нортон не настолько одарен, чтобы ему можно было причинить серьезный вред. Шепард смотрел на лицо сына – маленькое, туповато поглощенное. Зачем стараться сотворить из него что-то выдающееся? Рай и ад – для посредственного ума, а на большее он не тянет.
Ребята зашли на трибуны и сели в нескольких шагах от него, лицами к нему, но как будто его не видя. Он обернулся и бросил взгляд на поле, по которому были рассыпаны маленькие бейсболисты. Потом двинулся к трибунам. Шипящий голос Джонсона при его приближении умолк.
– Ну, чем, друзья, сегодня занимались? – приветливо спросил он.
– Он мне рассказывал… – начал Нортон.
Джонсон пихнул его локтем в бок.
– Ничем особо не занимались, – сказал он. Его лицо было подернуто пленкой равнодушия, но сквозь нее явственно просвечивала наглость заговорщика.
Шепард почувствовал, что кровь бросилась в лицо, но сдержался и промолчал. Мальчик в бейсбольной форме, который шел за ним следом, теперь притронулся сзади к его ноге битой. Он повернулся, приобнял мальчика за шею и пошел с ним обратно на поле.
Вечером, когда он поднялся на чердак к телескопу, то увидел, что Нортон там один. Сын сидел сгорбившись на упаковочном ящике и пристально смотрел сквозь трубу. Джонсона не было.
– А где Руфус? – спросил Шепард. Нет ответа.
– Я тебя спрашиваю, где Руфус? – повысил он голос.
– Ушел куда-то, – ответил мальчик, не оборачиваясь.
– Куда? – спросил Шепард.
– Он просто сказал, выйдет куда-то. Сказал, надоело смотреть на звезды.
– Понятно, – угрюмо промолвил Шепард. Потом повернулся и спустился с чердака. Обошел весь дом, но Джонсона не обнаружил. После этого сел в гостиной. Вчера еще он был уверен, что с подростком дела идут как надо. А сегодня уже допускал возможность неудачи. Слишком он был снисходителен, слишком озабочен тем, чтобы Джонсон хорошо к нему относился. Он почувствовал укол вины. Какая разница, хорошо он к нему относится или нет? Зачем ему хорошее отношение Джонсона? Когда парень вернется, придется кое-что ему втолковать. Пока ты здесь живешь, никаких больше вечерних отлучек, ясно?
А я здесь жить не обязан. Мне что здесь, что не здесь.
О господи, подумал он. Нет, нельзя до этого доводить. Твердость – да, но не раздувать чересчур. Он развернул вечернюю газету. Доброта и терпение всегда нужны, но твердость тоже, и ее было недостаточно. Он сидел с газетой, но не читал ее. Подросток не будет его уважать, если он не продемонстрирует твердость. Раздался звонок, и он пошел открыть дверь. Открыл – и отступил назад с гримасой ошеломления и боли.
На крыльце стоял большой хмурый полицейский и держал за локоть Джонсона. У обочины ждала патрульная машина. Джонсон был белый как полотно. Он выпятил подбородок – казалось, чтоб зубы не стучали.
– Он такую истерику закатил, что мы решили сюда его сперва, – сказал полицейский. – Но вот вы на него глянули, и он едет с нами в участок ответить на пару вопросов.
– Что случилось? – пробормотал Шепард.
– Дом за углом отсюда, – сказал полицейский. – Полный разгром, весь пол в разбитых тарелках, мебель перевернута…
– Да я-то тут при чем?! – подал голос Джонсон. – Шел себе по своим делам, и тут этот легавый наскакивает, хватает меня…
Шепард смотрел на подростка сурово, не пытаясь смягчить выражение лица. У Джонсона вспыхнули щеки.
– Я шел себе просто, – промямлил он неубедительно.
– Поехали с нами, дружок, – сказал полицейский.
– Вы же не дадите ему меня забрать, не дадите? – заголосил Джонсон. – Вы мне что, не верите?
В его тоне была просьба, мольба, какой Шепард раньше никогда от него не слышал.
Нет, уступок тут быть не может. Подросток должен усвоить, что его не будут покрывать, если он виноват.
– Тебе придется с ним поехать, Руфус, – сказал Шепард.
– Я вам говорю, я ничего не сделал, а вы меня сдаете, да?! – пронзительно выкрикнул Джонсон.
Глядя на него, Шепард все острее чувствовал обиду, и все тверже делалось его лицо. Подросток подвел его, даже не дождавшись нового ботинка. Они должны были получить его завтра. Вся досада Шепарда вдруг сосредоточилась на ботинке, из-за которого ему вдвойне противно было видеть Джонсона в таком положении.
– Вы только вид делали, что у вас ко мне доверие, – пробурчал подросток.
– Было доверие, – сказал Шепард. Его лицо словно одеревенело.
Джонсон повернулся, чтобы уйти с полицейским, но перед этим из провалов его глаз на Шепарда полыхнула чистая ненависть.
Шепард стоял в дверях и смотрел, как они садятся в машину и уезжают. Он выдавил из себя толику сочувствия. Завтра поехать в участок и попробовать вызволить парня из беды. Ночь в камере ему не повредит, и впредь будет наука: если так обращаться с человеком, от которого ты ничего не видел, кроме добра, то жди последствий. А потом они отправятся за ботинком, и после ночи в камере парень, может быть, еще выше это оценит.
Утром в восемь часов позвонил сержант полиции и сказал Шепарду, что он может забрать Джонсона.
– Мы ниггера взяли по этому делу, – сказал он. – Ваш парень тут ни при чем.
Десять минут – и Шепард был в участке, его лицо пылало от стыда. Джонсон читал полицейский журнал, сгорбившись на скамейке в унылом предбаннике. Он сидел там один. Шепард сел рядом и неуверенно положил ладонь ему на плечо.
Подросток глянул на него – его губа скривилась – и опять уткнулся в журнал.
Шепарду стало физически плохо. Внезапно ему вполне, со всей тупой отчетливостью, сделалось ясно, до чего скверно он поступил. Он подвел Джонсона в тот самый момент, когда его можно было раз и навсегда повернуть в правильную сторону.
– Руфус, – сказал он, – прости меня. Ты был прав, а я нет. Я неверно о тебе судил.
Подросток продолжал читать.
– Я перед тобой виноват.
Подросток послюнил палец и перевернул страницу. Шепард сделал над собой усилие.
– Я сглупил, Руфус, – сказал он.
Губы Джонсона слегка двинулись вбок. Он пожал плечами, не поднимая головы от журнала.
– Давай ты забудешь то, что случилось, – сказал Шепард. – Это не повторится.
Подросток поднял на него глаза. Они блестели враждебным блеском.
– Я-то забуду, – проговорил он, – но вам-то лучше бы помнить.
Он встал и зашагал к выходу. Посреди помещения повернулся к Шепарду и дернул рукой. Шепард вскочил и последовал за ним, как будто парень потянул за невидимый поводок.
– Про ботинок помнишь? – спросил Шепард с надеждой. – Сегодня пора его забирать!
Хвала господу за этот ботинок!
Но когда приехали в ортопедический салон, выяснилось, что ботинок ему сшили на два номера меньше, а новый будет готов только через десять дней. Настроение Джонсона тут же улучшилось. Сотрудник явно ошибся, снимая мерку, но подросток настаивал, что это ступня выросла. Он вышел из салона с довольным видом, как будто, увеличиваясь, ступня действовала по какому-то своему собственному благому наитию. На Шепарде лица не было.
После этого он удвоил усилия. К телескопу Джонсон охладел, и потому он купил ему микроскоп с набором препаратов. Раз не получилось увлечь подростка необъятностью, можно попробовать что-то противоположное. Два вечера Джонсон не расставался с новым прибором, выглядел захваченным, а затем разом потерял к нему интерес – но, казалось, был вполне доволен вечерним чтением энциклопедии в гостиной. Он поглощал энциклопедию, как поглощал ужин, неуклонно и независимо от аппетита. Он словно бы впускал к себе в голову одну тему за другой, жестоко с ней расправлялся и выбрасывал ее вон. Ничто так не радовало Шепарда, как вид этого подростка за чтением на диване, сгорбленного над книгой и плотно сомкнувшего губы. Так миновало два или три вечера, и Шепард начал видеть все в лучшем свете. Он снова обрел уверенность. Он знал, что настанет день, когда он будет гордиться Джонсоном.
В четверг вечером Шепард был на заседании городского совета. По дороге туда он оставил ребят в кино, а на обратном пути забрал. У дома их ждал автомобиль с одиночным красным огнем на крыше. Фары Шепарда, когда он свернул на подъездную дорожку, осветили два хмурых лица в машине.
– Легавые! – сказал Джонсон. – Какой-нибудь ниггер куда-нибудь влез, а они опять за мной.
– Разберемся, – пробормотал Шепард. Он остановил машину на дорожке и погасил фары. – Вы, ребята, идите в дом и ложитесь спать, – сказал он. – Я с ними поговорю.
Он вышел наружу и размашисто зашагал к полицейской машине. Подойдя, сунул голову в окно. Полицейские смотрели на него молча, знающе.
– Дом на углу Шелтона и Миллз, – сказал тот, что сидел за рулем. – Как поезд внутри проехал.
– Он кино смотрел в центре, – сказал Шепард. – С ним был мой сын. Он в тот раз был ни при чем, и сейчас он тоже ни при чем. Я ручаюсь.
– На вашем-то месте, – сказал тот, что был ближе к нему, – я бы за таких юных сволочей не ручался.
– Я сказал, я ручаюсь, – холодно повторил Шепард. – Вы ошиблись уже раз. Не повторяйте ошибку.
Полицейские обменялись взглядами.
– Ну, не нам расхлебывать, – сказал сидевший за рулем и повернул ключ зажигания.
Шепард вошел в дом и сел в гостиной, не зажигая света. Он не подозревал Джонсона и не хотел, чтобы у парня были сомнения на этот счет. Если Джонсон решит, что он опять его подозревает, все будет потеряно. Но он хотел убедиться, что алиби тут стопроцентное. Мелькнула мысль зайти к Нортону и спросить, был ли Джонсон в зале все время, пока шел фильм. Но нет, так хуже, Джонсон узнает и разъярится. Шепард решил поговорить с ним самим. Спросить напрямик. Он прикинул мысленно, какие слова ему скажет, а затем встал и пошел к его двери.
Она была открыта, как будто Джонсон его ждал, но подросток лежал в постели. Света из коридора как раз хватало, чтобы Шепард видел его темный силуэт под одеялом. Он вошел и встал у изножья кровати.
– Они уехали, – сказал он. – Я им объяснил, что ты ни при чем и что я за тебя ручаюсь.
С подушки донеслось невнятное «Ага».
Шепард колебался.
– Руфус, – сказал он, – ты ведь не выходил из кино ни для чего, правда?
– Вы вид только делаете, что у вас ко мне доверие! – тут же раздался возмущенный возглас. – А нету никакого! Как тогда мне не верили, так и сейчас!
Этот крик из темноты, отдельный от тела, шел, казалось, из самого нутра Джонсона, из такой его глубины, из какой голос не мог бы звучать, будь лицо видимо. В нем слышался упрек, слегка приправленный презрением.
– Есть у меня к тебе доверие, – сказал Шепард с нажимом. – Полное. Я тебе верю и полагаюсь на тебя без всяких «но».
– Все время за мной смотрите, глаз не спускаете, – проворчал голос. – Когда мне вопросики позадаете, пойдете к Нортону и его поспрашиваете.
– Я не собираюсь ни о чем спрашивать Нортона и не собирался, – мягко возразил Шепард. – И я не подозреваю тебя нисколько. Ты бы просто не успел, пока шел фильм, добраться сюда из центра, влезть в этот дом и вернуться к концу сеанса.
– Вот и вся ваша вера! – крикнул подросток. – Думаете, не успел бы, а если бы успел…
– Нет, нет! – сказал Шепард. – Я тебе верю, потому что верю в твои мозги и характер, убежден, что они не дадут тебе ни во что больше влипнуть. Ты уже хорошо себя знаешь и усвоил, что тебе ничего такого не надо. Я верю, ты кем угодно сумеешь стать – кем только пожелаешь.
Джонсон сел в кровати. Слабый свет упал на его лоб, но остальное лицо по-прежнему было невидимо.
– Если б захотел, я б туда влез, успел бы обернуться, – сказал он.
– Но я знаю, что ты этого не делал, – сказал Шепард. – Ни капли сомнения у меня нет.
Стало тихо. Джонсон лег обратно. Потом прозвучал голос, низкий и хриплый, словно выдавленный силой:
– Нету охоты воровать и ломать вещи, когда и так у тебя все, что хочешь, есть.
У Шепарда перехватило дыхание. Подросток ему благодарен! Ему – благодарен! Это слышалось в голосе. В нем была признательность. Шепард стоял в темноте и глупо улыбался, стараясь удержать момент на весу. Невольно он шагнул к подушке, протянул руку и прикоснулся ко лбу Джонсона. Лоб был холодный и сухой, как ржавое железо.
– Понимаю. Доброй ночи, сынок, – сказал он, быстро повернулся и вышел из комнаты. Закрыл за собой дверь и остался стоять, переполненный чувством.
На другой стороне коридора дверь в спальню Нортона была открыта. Мальчик лежал в постели на боку и смотрел в освещенный коридор.
Теперь с Джонсоном все должно было пойти гладко.
Нортон сел и поманил Шепарда к себе.
Он видел сына, но прошла секунда, и он чуть отвел глаза. Он не мог войти и заговорить с Нортоном, не обманывая доверия Джонсона. Он колебался – и стоял на месте, как будто ничего не видел. Завтра ехать за ботинком. Это будет высшая точка, апогей их взаимного дружелюбия. Он быстро повернулся и пошел к себе в комнату.
Мальчик посидел еще некоторое время, глядя в пустоту, где только что был его отец. Наконец его взгляд потерял цель, и он лег обратно.
На следующий день Джонсон был угрюм и молчалив, как будто стыдился, что разоблачил себя. Его глаза были словно упрятаны в тень. Он, похоже, ушел в себя и переживал некий кризис самоопределения. Шепарду не терпелось отправиться с ним в ортопедический салон. Нортона он оставил дома, потому что хотел посвятить Джонсону внимание всецело. Ему важно было видеть его реакцию во всех мелочах. Внешне подросток не выглядел ни довольным, ни даже заинтересованным перспективой обновки, но, когда она сделается реальностью, он, конечно же, не останется равнодушным.
Ортопедический салон размещался в небольшом бетонном складском строении; внутри все было уставлено и увешано приспособлениями для увечных. Большую часть пола занимали передвижные кресла и ходунки. На стенах висели всевозможные костыли и корсеты, на полках громоздились искусственные ноги, руки и кисти рук, лежали клешни и крюки, фиксирующие ремни, людская сбруя и прочее, уже не поддающееся определению, для всех мыслимых уродств. Посреди помещения было небольшое свободное место, где стояли несколько желтых обитых дерматином стульев и табуретка для примерки обуви. Джонсон развалился на одном из стульев, ногу закинул на табуретку и сидел, сумрачно глядя на свой ботинок. Примерно там, где был большой палец, опять разошлось, и он залатал это место куском брезента; другая заплата в прошлом была, похоже, язычком этого ботинка. Шнурок заменяла бечевка.
На щеках Шепарда стоял румянец волнения; сердце билось неестественно быстро.
Из подсобного помещения вышел сотрудник с новым ботинком под мышкой.
– Ну, теперь будет тютелька в тютельку! – заявил он. Усевшись верхом на табуретку для примерки, он с улыбкой поднял ботинок, как будто сотворил его по волшебству.
Это был гладкий черный бесформенный предмет, жутко отполированный. Он блестел тяжелым оружейным блеском.
Джонсон смотрел на него мрачным взглядом.
– В этой обуви, – сказал сотрудник, – ты не будешь знать, что идешь. Будешь думать, верхом едешь!
Он наклонил ярко-розовую лысую голову и начал осторожно расшнуровывать бечевку. Снял с ноги Джонсона старый ботинок так, словно свежевал все еще полуживого зверя. В его лице чувствовалось напряжение. От вида расчехленной массы в грязном носке у Шепарда подступила тошнота. Он смотрел в сторону, пока длилось обувание. Сотрудник проворно зашнуровал новый ботинок.
– Ну, теперь встань и походи, – сказал он, – и убедись, что ты теперь реактивный самолет. – Он подмигнул Шепарду. – В этом ботинке, – сказал он, – парень забудет, что у него с ногой что-то не так.
Лицо Шепарда светилось от удовольствия.
Джонсон встал и прошел несколько шагов. Он переступал, не сгибая ног и почти не припадая на короткую. Отойдя, застыл и немного постоял к ним спиной.
– Чудесно! – воскликнул Шепард. – Чудесно!
Он словно подарил парню новый позвоночник.
Джонсон повернулся. Его губы были стиснуты в ледяную ниточку. Он вернулся на сиденье и снял ботинок. Потом засунул ступню в старый и начал его зашнуровывать.
– Хочешь отнести домой и там проверить, как он на ноге? – тихим голосом спросил сотрудник.
– Нет, – сказал Джонсон, – я вообще носить его не буду.
– Чем он тебе нехорош? – спросил Шепард, повышая тон.
– Мне нового ботинка не надо никакого, – сказал Джонсон. – А когда надо будет, сам себе найду, во что ногу обувать.
Сказал с каменным лицом, но с блеском торжества в глазах.
– Послушай, парень, – промолвил сотрудник, – у тебя с ногой или с головой непорядок?
– Себе лучше башку намочите, – огрызнулся Джонсон. – У вас вон мозги горят.
Сотрудник угрюмо, но с достоинством встал и, держа ботинок за шнурок и позволяя ему уныло покачиваться, спросил Шепарда, как с ним быть.
Лицо Шепарда налилось темной, злой краснотой. Он смотрел прямо перед собой – на кожаный корсет с искусственной рукой.
Сотрудник повторил вопрос.
– Заверните, – пробормотал Шепард. Он перевел взгляд на Джонсона. – Повзрослеть ему для этого ботинка надо, выясняется, – сказал он. – Я думал, он вышел из детского возраста.
Подросток скосил на него глаза.
– Зря думали, – сказал он.
Вечером они, как обычно, сидели в гостиной и читали. Шепард хмуро окопался за воскресной «Нью-Йорк таймс». Хотелось вернуть себе хорошее расположение духа, но стоило ему подумать об отвергнутом ботинке, как он ощущал новый прилив раздражения. Он даже взглянуть на Джонсона не решался. Подросток, он рассудил, отказался от ботинка из-за неуверенности в себе. Испытав благодарность, Джонсон этой своей благодарности испугался. Он не знает, как быть с новым «я», которое начал в себе осознавать. Он увидел угрозу чему-то в своей былой личности; впервые в жизни ему приходится посмотреть на себя как следует и оценить свои возможности. Он самоопределяется, исследует себя. Нехотя Шепард почувствовал слабый возврат симпатии к подростку. Прошло еще несколько минут, и он опустил газету и перевел на него глаза.
Джонсон сидел на диване с энциклопедией и смотрел поверх нее. Лицо – как у впавшего в транс. Казалось, он вслушивается во что-то далекое. Шепард глядел на него пристально, но подросток продолжал слушать и не поворачивал головы. Бедняга совсем потерялся, подумал Шепард. А он-то весь вечер просидел, читал угрюмо свою газету и ни слова не произнес, чтобы ослабить напряжение.
– Руфус, – сказал он.
Джонсон сидел по-прежнему, слушал в полной неподвижности.
– Руфус, – заговорил Шепард медленно, как будто стараясь его перегипнотизировать, – ты можешь стать в этом мире кем только пожелаешь. Ученым, архитектором, инженером – кем только тебе захочется быть, и, чем ты ни решишь заниматься, ты способен добиться в этом выдающихся успехов.
Ему представилось, что его голос проникает в подростка, входит в черные пустоты его психики. Джонсон подался вперед, но глаза смотрели все туда же. На улице хлопнула, закрываясь, дверца машины. Потом тишина. Потом внезапный взрыв дверного звонка.
Шепард подскочил, пошел к двери, открыл. Все тот же полицейский, что приходил раньше. У обочины – патрульная машина.
– Дайте-ка на парнишку этого глянуть, – сказал полицейский.
Шепард, насупившись, отступил в сторону.
– Он весь вечер был здесь, – сказал он. – Заверяю вас.
Полицейский вошел в гостиную. Джонсон выглядел полностью ушедшим в книгу. Секунду спустя он поднял голову с досадливым видом, как великий ученый, которого отвлекли от работы.
– Скажи-ка, дружок, что ты там полчаса назад высматривал в окно кухни на Винтер-авеню? – спросил полицейский.
– Перестаньте преследовать этого мальчика! – потребовал Шепард. – Я вас заверяю: он был здесь, со мной.
– Вот, слышали? – спросил Джонсон. – Я тут все время был.
– А такие следы не каждый оставляет, – сказал полицейский и бросил взгляд на его ступню.
– Там не могло быть его следов, – прорычал взбешенный Шепард. – Он все время был тут. Вы и свое, и наше время зря тратите. – Он почувствовал, что скрепляет этим «наше», как печатью, свою солидарность с подростком. – Как мне это надоело, – сказал он. – Вам просто лень потрудиться и найти, кто этим занимается. Нет, сразу сюда бездумно.
Полицейский, пропустив это мимо ушей, продолжал сверлить Джонсона взглядом. На мясистом лице глаза у него были маленькие и зоркие. Наконец он повернулся к выходу.
– Рано или поздно возьмем мы его за шкирку, – сказал он, – как башку опять куда-нибудь сунет.
Шепард пошел следом к двери и с силой захлопнул ее за ним. Его настроение было лучше некуда. Ровно то, в чем он нуждался. Он вернулся с лицом, полным надежды.
Джонсон, пока его не было, положил книгу, и теперь он сидел, глядя на взрослого с хитрецой.
– Спасибочки, – сказал он.
Шепард опешил. Взгляд подростка был взглядом хищника. Он открыто над ним глумился.
– А вы неплохо сами-то умеете врать, – сказал Джонсон.
– Врать? – пробормотал Шепард. Он что, все-таки выходил и вернулся? Шепарду сделалось тошно. Потом – прилив гнева. – Так ты выходил? – спросил он с яростью. – Я не видел, чтоб ты выходил.
Подросток только ухмыльнулся.
– Ты поднимался на чердак к Нортону, – сказал Шепард.
– Не-а, – сказал Джонсон, – пацан совсем свихнулся у вас. Ему только в телескоп этот вонючий пялиться.
– Не надо мне про Нортона, – резко оборвал его Шепард. – Где ты был?
– В сортире вашем розовом заседал, – сказал Джонсон. – Один-одинешенек, без свидетелей.
Шепард вытер лоб платком. Заставил себя улыбнуться.
Джонсон закатил глаза.
– Не верите вы в меня, – сказал он голосом таким же надтреснутым, каким он был накануне в темной комнате. – Вид только делаете, будто у вас ко мне доверие, а нету никакого. Припечет – смоетесь, как все. – Трещина в голосе стала преувеличенной, комической, издевка – явной. – Не верите вы в меня. Доверия ни на грош никакого нету, – жаловался он. – И не лучше соображаете, чем этот легавый. Насчет следов – это он ловил меня так. Нету там следов никаких. Там на задах все заасфальтировано, а ноги у меня сухие были.
Шепард медленно положил платок обратно в карман. Он бессильно рухнул на диван и уставился на ковер под ногами. Ступня подростка маячила в поле зрения. Сшитый по кусочкам ботинок, казалось, усмехался ему в лицо усмешкой самого Джонсона. Он стиснул подушку дивана, и костяшки пальцев побелели. Его сотрясла холодящая ненависть. Он ненавидел этот ботинок, эту ступню, этого парня. Его лицо побледнело. Ненависть душила его. Он пришел в ужас от самого себя.
Он схватил подростка за плечо и неистово вцепился, словно чтобы удержаться от падения.
– Так, послушай меня, – сказал он. – Ты потому в это окно заглянул, что хотел меня сбить. Только это тебе и надо было – погасить мою решимость помочь тебе, но моя решимость все та же. Я сильнее тебя. Я сильнее тебя, и я спасу тебя. Добро восторжествует.
– Неправильное ваше добро, – сказал подросток. – Неверное.
– Моя решимость все та же, – повторил Шепард. – Я спасу тебя.
Джонсон опять посмотрел на него хитрым взглядом.
– Не спасете вы меня, – сказал он. – Не спасете, а из дома выгоните. Те два раза это тоже был я – и первый раз, и второй, когда вы думали, что я кино смотрю.
– Нет, не выгоню я тебя из дома, – сказал Шепард. Его голос был бесцветным, механическим. – Я спасу тебя.
Джонсон боднул головой воздух.
– Себя спасайте, – прошипел он. – Меня только Иисус спасти может.
У Шепарда вырвался смешок.
– Меня не проведешь, – сказал он. – Я вычистил это из твоей головы там, в заведении. От этого по крайней мере я тебя спас.
У Джонсона напряглись все мускулы лица. Оно наполнилось, отвердевая, такой неприязнью, что Шепард отпрянул. Глаза подростка, точно кривые зеркала, отвратительно и нелепо коверкали его, Шепарда, облик. «Я вам покажу», – прошептал Джонсон. Он рывком встал и стремглав двинулся к двери, как будто ни секунды больше не мог находиться в его обществе, – но не к двери на улицу, а к той, что вела в задний коридор. Шепард повернулся на диване и посмотрел вслед вышедшему парню. Он услышал, как хлопнула дверь в его комнату. Нет, Джонсон не уходит. Взгляд Шепарда потерял пристальность. Глаза стали блеклыми и безжизненными, как будто потрясение, вызванное признанием подростка, только сейчас подействовало на всю глубину.
– Только бы ушел, – пробормотал он. – Только бы сам, добровольно сейчас ушел.
Утром завтракать Джонсон явился, как первый раз пришел к ним в дом, в дедушкином костюме. Шепард не подал виду, но один-единственный взгляд подтвердил ему то, что он уже знал: он в ловушке, теперь пойдет не что другое, как война нервов, и Джонсон в ней победит. Шепард жалел, что судьба свела его с этим парнем. Тщетность его былого сочувствия сковывала его теперь до онемения. Он вышел из дома, как только смог, и весь день страшился вечернего возвращения. Была слабая надежда, что парня к его приходу уже не будет. Дедушкин костюм мог означать, что он собирается уйти. Ближе к вечеру надежда набрала силу. Когда он открывал входную дверь дома, сердце у него стучало.
Он задержался в прихожей и тихо заглянул в гостиную. Надежды как не бывало. Его лицо вдруг сделалось старым под стать седине. Подросток и мальчик сидели рядом на диване и читали одну и ту же книгу. Нортон прислонился щекой к черному рукаву костюма, в который по-прежнему был одет Джонсон. Подросток, читая, водил пальцем по строчкам. Ну прямо два брата – старший и младший. Шепард одеревенело глядел на эту картину почти минуту. Потом вошел в комнату, снял пальто и бросил на стул. Ни тот ни другой не обратил на него внимания. Он прошел на кухню.
Леола каждый раз перед уходом оставляла ужин на плите, а он вечером ставил еду на стол. Он опустился на кухонную табуретку и сидел, подавленный. Болела голова, нервы были напряжены. Он сидел и задавался вопросом, удастся ли так разъярить Джонсона, что он уйдет сам. Вчера он вспыхнул из-за Иисуса. Джонсон остервенел, а Шепарда этот поворот привел в уныние. Почему просто-напросто не сказать парню, чтоб уходил? Признать поражение. О том, чтобы и дальше иметь с ним дело, даже думать было противно. Парень смотрел на него как правый на виноватого, словно Шепард был чумной, морально ущербный. Шепард знал без всякого самодовольства, что он хороший человек, ему не в чем было себя упрекнуть. В своем теперешнем отношении к Джонсону он не был волен. Он был бы рад испытывать к нему сочувствие. Был бы рад, окажись он способен помочь ему. Он тосковал по времени, когда останется в доме с одним Нортоном, когда бороться надо будет только с примитивным эгоизмом мальчика, да еще с собственным одиночеством.
Он встал, снял с полки три большие тарелки и понес к плите. Рассеянно начал раскладывать по тарелкам каролинские бобы и мясо с овощами. Когда еда была на столе, он позвал их ужинать.
Они пришли на кухню с книгой. Нортон передвинул свой столовый прибор и стул на сторону Джонсона. Они сели рядом и положили книгу между собой. Это был черный томик с красным обрезом.
– Что читаете? – спросил Шепард, садясь.
– Святую Библию, – ответил Джонсон.
Боже правый, помоги мне, сказал про себя Шепард.
– Мы ее в десятицентовом магазине сперли, – сказал Джонсон.
– Мы? – пробормотал Шепард.
Он повернулся и грозно посмотрел на Нортона. У мальчика было просветленное лицо, глаза взволнованно блестели. Перемена в сыне впервые за все время поразила Шепарда. Нортон выглядел бодрым, собранным. На нем была синяя клетчатая рубашка, и Шепард никогда прежде не видел, чтобы у него так ярко голубели глаза. В нем ощущалась странная новая жизнь, его вид говорил о новых, более зрелых прегрешениях.
– Теперь, значит, воруешь? – спросил Шепард, глядя на него с пристрастием. – Щедрости не научился, а воровать – пожалуйста.
– Он нет, – сказал Джонсон. – Это я один спер. Он смотрел только. Ему нельзя мараться. А мне без разницы. Я так и так в ад пойду.
Шепарду было что сказать, но он придержал язык.
– Если только, – добавил Джонсон, – я не покаюсь.
– Покайся, Руфус, – сказал Нортон с мольбой в голосе. – Покайся, слышишь? Зачем тебе в ад?
– Хватит молоть чепуху, – сердито глядя на мальчика, приказал ему Шепард.
– Если покаюсь, я в пасторы двину, – сказал Джонсон. – Уж каяться, так каяться.
– А ты, Нортон? – спросил Шепард резко, раздраженно. – Кем хочешь стать, тоже пастором?
Глаза мальчика блеснули буйной радостью.
– Астронавтом! – прокричал он.
– Превосходно, – съязвил Шепард.
– От этих кораблей космических пользы ноль, если в Христа не веруешь, – сказал Джонсон. Он послюнил палец и принялся листать Библию. – Я вам прочту, где это говорится.
Шепард наклонился вперед и тихо, яростно потребовал:
– Положи Библию, Руфус, и ешь, что на тарелке.
Джонсон продолжал искать страницу.
– Положи Библию! – рявкнул Шепард.
Подросток перестал листать и поднял голову. Лицо изумленное, но и довольное.
– За этой книгой прячутся, – сказал Шепард. – Она для трусов, для тех, кто боится стоять на собственных ногах и мыслить самостоятельно.
Джонсон метнул на него взгляд. Он чуть-чуть подал свой стул назад от стола.
– Вас сатана схватил и держит, – сказал он. – Не только меня. И вас тоже.
Шепард протянул поверх стола руку, чтобы забрать у него книгу, но Джонсон вцепился в нее и переложил себе на колени. Шепард усмехнулся.
– Ты же в эту книгу не веришь, сам знаешь, что не веришь!
– Еще как верю! – возразил Джонсон. – Откуда вам знать, во что я верю, а во что нет?
Шепард покачал головой.
– Нет, не веришь. Ты слишком умный для этого.
– Никакой я не умный, – проворчал подросток. – Ничегошеньки вы про меня не знаете совсем. А даже и не верил бы, там все равно истина.
– Не веришь! – настаивал Шепард. В его лице была насмешка.
– Еще как верю! – чуть дыша, повторил Джонсон. – Я вам покажу, как я верю!
Он открыл лежавшую на коленях книгу, вырвал страницу и запихнул себе в рот, глядя на Шепарда неотпускающим взглядом. Челюсти заработали исступленно, бумага так и хрустела во рту.
– Прекрати, – сказал Шепард сухим, выгоревшим голосом. – Прекрати.
Подросток поднял Библию, выдрал зубами еще одну страницу и с горящими глазами принялся перемалывать ее тоже.
Шепард потянулся через стол и выбил книгу у него из руки.
– Выйди из-за стола, – холодно приказал он.
Джонсон проглотил то, что было во рту. Его глаза расширились, как будто ему открывалось чудное видение.
– Съел! – выдохнул он. – Съел, как Иезекииль, и было в устах моих сладко, как мед!
– Выйди из-за стола, – повторил Шепард. Его руки, лежавшие подле тарелки, были стиснуты в кулаки.
– Съел! – крикнул подросток. Изумленное благоговение преобразило его лицо. – Съел, как Иезекииль, и вашей мне еды не надо теперь во веки веков.
– Иди тогда, – тихо сказал Шепард. – Иди. Ступай.
Подросток встал, взял Библию и пошел с ней к выходу из кухни. В дверях приостановился – небольшая черная фигура на пороге какого-то мрачного апокалипсиса.
– Дьявол схватил вас и держит, – сказал он ликующим тоном и исчез за дверью.
После ужина Шепард сидел в гостиной один. Джонсон ушел из дома, но ему не верилось, что парень просто ушел, и все. Первое чувство освобождения уже миновало. Он ощущал отупение и озноб, как в начале болезни, и в нем, словно туман, сгущался страх. Уйти, и только – это был бы, на вкус Джонсона, слишком скучный финал; в его характере было бы вернуться и попытаться что-то доказать. Может прийти через неделю и поджечь дом. Ничто сейчас не выглядело невероятным.
Он взял газету и попробовал читать. Минуты не прошло, как отбросил ее, встал, вышел в коридор и прислушался. Он может прятаться на чердаке. Шепард подошел к двери на чердачную лестницу и открыл ее.
Лампа наверху горела, тускло освещая ступеньки. Не слышно было ни звука.
– Нортон, – позвал он, – ты здесь?
Нет ответа. Он начал подниматься по узкой лестнице.
Среди странных вьющихся теней, создаваемых лампой, Нортон сидел, приставив глаз к телескопу.
– Нортон, – спросил Шепард, – ты не знаешь, куда пошел Руфус?
Мальчик сидел спиной к нему – сгорбленный, сосредоточенный; его большие уши едва не касались плеч. Вдруг он помахал рукой и совсем приник к телескопу, как будто хотел быть как можно ближе к тому, что видел.
– Нортон! – громко сказал Шепард.
Мальчик не пошевелился.
– Нортон! – гаркнул Шепард.
Нортон вздрогнул и обернулся. Его глаза неестественно сияли. Чуть погодя до него дошло, что перед ним Шепард.
– Я ее нашел! – сказал он, едва дыша.
– Кого нашел? – спросил Шепард.
– Мамочку!
Шепард потянулся рукой к дверному косяку. Джунгли теней вокруг мальчика сделались гуще.
– Иди сюда, посмотри! – крикнул Нортон. Он вытер полой клетчатой рубашки потное лицо и опять припал к телескопу. Его спина застыла в жесткой сосредоточенности. Он еще раз помахал.
– Нортон, – сказал Шепард, – ты видишь в телескоп только скопления звезд. И хватит уже на сегодня. Иди спать. Ты не знаешь, где Руфус?
– Она там! – крикнул мальчик, не отрываясь от телескопа. – Она мне помахала!
– Через пятнадцать минут ты должен быть в постели, – сказал Шепард. Немного подождав, спросил: – Ты слышишь меня, Нортон?
Мальчик исступленно замахал.
– Я не шучу, – сказал Шепард. – Зайду через пятнадцать минут, и чтоб ты лежал в кровати.
Он спустился по лестнице и вернулся в гостиную. Потом подошел ко входной двери и выглянул наружу. В небе теснились звезды, до которых он по глупости считал Джонсона способным дотянуться. Где-то в лесочке за домом квакала лягушка-бык – низкий, пустой, металлический звук. Он возвратился в дом, сел в свое кресло и сидел несколько минут. Решил лечь спать. Взялся за подлокотники кресла, наклонился вперед, и тут первой нотой тревоги резко зазвучала полицейская сирена; она медленно перемещалась невдалеке, приблизилась и со стоном умолкла у самого дома.
Ему придавило плечи чем-то холодным, как будто набросили ледяной плащ. Он пошел к двери, открыл.
Двое полицейских, подходя по дорожке, вели посередине, прицепив к себе двумя парами наручников, темного и злобно ворчащего Джонсона. Рядом трусил репортер, а третий полицейский ждал в патрульной машине.
– Вот он, ваш красавчик, – сказал самый неприветливый из полицейских. – Говорил ведь, что возьмем мы его за шкирку.
Джонсон яростно дернул рукой.
– Я вас ждал! – крикнул он. – Не взяли бы вы меня, если б я сам не хотел. Моя идея была!
Он обращался к полицейским, но косил глаза на Шепарда.
Шепард смотрел на него холодным взглядом.
– Почему ты хотел, чтобы тебя взяли? – спросил репортер, обежав полицейского и встав около Джонсона. – Почему ты нарочно сдался полиции?
От этого вопроса и от вида Шепарда подросток пришел в полное неистовство.
– Чтоб этого большого фальшивого Иисуса на чистую воду вывести! – прошипел он и брыкнул ногой в сторону Шепарда. – Думает, он Бог. Да я лучше в заведении буду жить, чем в этом доме. В тюряге и то лучше! Его дьявол схватил и держит. Ему что левая рука, что правая, он еще глупей, чем его чокнутый сынок! – Он умолк на несколько секунд, а затем ударно, фантастически закончил: – Он ко мне подкатывался!
Шепард помертвел лицом. Схватился за косяк двери.
– Подкатывался? – рьяно переспросил репортер. – Как подкатывался?
– Непристойно! – выкрикнул Джонсон. – Что, сами не понимаете? Но я не из этих, я христианин, я…
Лицо Шепарда было сведено болью.
– Он знает, что это неправда, – сказал он нетвердым голосом. – Он сознательно лжет. Я же ему все, что знал, все, что умел. Я больше для него делал, чем для родного сына. Надеялся спасти его, не получилось, но это был достойный проигрыш. Мне не в чем себя упрекнуть. И нет, я к нему не подкатывался.
– Ты помнишь, как он подкатывался? – настаивал репортер. – Можешь точно повторить, что́ он тебе говорил?
– Он поганый атеист, – сказал Джонсон. – Он говорит, ада нету.
– Так, полюбовались друг на друга, – знающе вздохнул один из полицейских. – Всё, пошли.
– Погодите, – сказал Шепард. Он спустился на ступеньку ниже и вгляделся в глаза Джонсона в последней отчаянной попытке спасти себя. – Скажи мне правду, Руфус, – заговорил он. – Зачем тебе эта ложь. Ты не испорченный, ты просто очень сильно запутался. Тебе не надо отыгрываться за эту ногу, тебе не надо…
Джонсон дернулся вперед.
– Что он несет! – завопил он. – Я потому вру и ворую, что у меня хорошо получается! А не из-за ноги, при чем тут она! Хромые – первыми! Первыми в храм! Увечных созовут пировать. Когда мне спасаться, Иисус меня спасет, а не этот врун, не этот атеист вонючий, не этот…
– Хватит, высказался, – оборвал его полицейский и потянул обратно. – Мы просто хотели вам показать, что взяли мы его, – сказал он Шепарду, и они с напарником повернулись и потащили Джонсона к машине, а тот, выкручиваясь, изрыгал в сторону Шепарда последние вопли.
– Хромые, сказано, пойдут на грабеж![28] – провизжал он, но его уже заталкивали в машину, и дальше голос звучал приглушенно. Репортер забрался на переднее сиденье к водителю, дверь захлопнулась, и сирена жалобно взвыла во тьме.
Шепард остался стоять, чуть согнувшись, – он словно был подстрелен, но еще не упал. Немного погодя повернулся, пошел обратно в дом и сел все в то же кресло. Закрыл глаза, и ему представился Джонсон в полицейском участке в окружении репортеров, раскручивающий свою ложь. «Мне не в чем себя упрекнуть», – прошептал он. В том, как он поступал, не было ни капли эгоизма, цель у него была одна: спасти Джонсона ради достойной деятельности на том или другом поприще. Он не щадил себя, он пожертвовал своей репутацией, он делал для Джонсона больше, чем для родного сына. Скверна обволакивала его сейчас, висела в воздухе, как запах; казалось, она порождается его собственным дыханием. «Мне не в чем себя упрекнуть», – повторил он. Голос прозвучал сухо, жестко. «Я больше для него делал, чем для родного сына». Внезапно его охватила паника. В ушах раздался ликующий голос подростка. «Дьявол схватил вас и держит».
«Мне не в чем себя упрекнуть, – начал он сызнова. – Я больше для него делал, чем для родного сына». В собственном голосе ему вдруг послышались обвиняющие нотки. Он повторил фразу про себя.
Медленно от его лица отхлынула кровь. Оно стало почти серым под белым нимбом волос. Фраза отдавалась эхом в мозгу, каждый слог – как тупой удар. Его губы скривились, и он зажмурил глаза, сопротивляясь откровению. Перед ним возникло лицо Нортона – пустое, потерянное лицо, левый глаз чуть заметно косил наружу, как будто прямой взгляд на утрату был не по силам ему. Сердце Шепарда сжалось от такого ясного и сильного отвращения к себе, что он едва не задохнулся. Как обжора, он набивал добрыми делами свою собственную пустую утробу. Он вскармливал свое представление о себе, пренебрегая ребенком. В косом взгляде Джонсона он увидел сейчас ясный, пронизывающий взор дьявола, испытателя людских сердец. Его собственный образ съеживался, пока все перед глазами не почернело. Он сидел парализованный, пораженный ужасом.
Он увидел Нортона перед телескопом – спина и оттопыренные уши, – увидел его вскинутую руку, исступленные взмахи. Острая, мучительная любовь к сыну хлынула в него, наполняя вены, как жизнь сама. Лицо мальчика явилось ему преображенным, просветленным. Вот же он, лик его спасения! Он застонал от радости. Он все, все ему возместит. Он больше не позволит ему страдать. Он будет ему и матерью, и отцом. Шепард вскочил и побежал к нему в комнату – поцеловать, сказать, что любит его, что никогда больше не поступит с ним несправедливо.
В комнате Нортона горел свет, но кровать была пуста. Он повернулся, ринулся по лестнице на чердак и наверху отпрянул, как перед пропастью. Треножник был опрокинут, телескоп лежал на полу. А чуть выше, под балкой, в джунглях теней висел мальчик, пославший себя в полет к звездам.