Бабушка не хотела ехать во Флориду. Она хотела навестить родственников на востоке Теннесси и потому искала случая подействовать на Бэйли, чтобы он передумал. Бэйли был ее сын, с которым она жила, ее единственный мальчик. Он сидел у стола на краешке стула, склонясь над оранжевым спортивным разделом «Джорнал».

– Вот, Бэйли, посмотри, – сказала она. – Почитай, что пишут.

Она стояла над ним, одной рукой упершись в худой бок, другой с хрустом осеняя его лысину газетой.

– Тут про Непритыку, такая кличка у этого злодея, он сбежал из федеральной тюрьмы и двинулся в сторону Флориды. Пишут, чтó он сотворил с этими людьми. Прочти, прочти. Туда, где рыщет такой преступник, я бы ни за что детей не повезла. Не смогла бы оправдаться перед своей совестью.

Но Бэйли не поднимал глаз от спортивной заметки, и тогда она повернулась к матери детей, молодой женщине в свободных брюках, с широким и невинным, точно капустный кочан, лицом; связанные концы ее зеленого головного платка походили на кроличьи уши. Она сидела на диване и кормила малыша абрикосовым пюре из банки.

– Во Флориде дети уже были, – сказала ей старушка. – Теперь их надо свозить в другое место, чтобы смотрели мир, чтобы расширяли кругозор. Вот, например, восточного Теннесси они еще не видели.

Молодая женщина точно оглохла, но отозвался восьмилетний Джон Уэсли[12], плотный мальчуган в очках:

– Не хочешь во Флориду – сиди себе дома.

Он и его сестренка Джун Стар сидели на полу и смотрели комиксы.

– Ей Королевой дня в телевизоре предложат стать – и то дома не останется, – сказала Джун Стар, не поднимая желтоволосой головы.

– А что, интересно, вы будете делать, если на вас набросится этот Непритыка? – спросила бабушка.

– Как заеду ему по морде! – пообещал Джон Уэсли.

– Она за миллион дома не останется, – сказала Джун Стар. – Забоится пропустить что-нибудь. Куда мы, туда и она все время.

– Ладно, мисс, – промолвила бабушка. – Потом не удивляйся, что я откажусь завивать тебе волосы.

Джун Стар ответила, что волосы у нее и так вьются.

Наутро бабушка, готовая к отъезду, сидела в машине первая. Свой черный саквояж, похожий на голову бегемота, она поставила в угол, а под ним спрятала корзинку с котом Питти Сингом. Оставить кота одного на три дня она никак не могла: она знала, как тоскливо ему будет без нее, и к тому же боялась, что он потрется о рукоятку плиты, случайно откроет газ и задохнется. А ее сын Бэйли не любил ночевать с котом в мотелях.

По одну сторону от нее на заднем сиденье разместился Джон Уэсли, по другую – Джун Стар. Бэйли и мать с малышом сели спереди, и они выехали из Атланты в восемь сорок пять; счетчик пробега показывал 55 890 миль. Бабушка записала эту цифру, потому что ей интересно было знать, сколько миль они проделают за всю поездку. Через двадцать минут они уже были на окраине города.

Пожилая дама устроилась удобно, белые бумажные перчатки она сняла и положила вместе с сумочкой на полку под заднее окно. Мать детей была все в тех же брюках и в том же зеленом платке, а вот бабушка надела в поездку темно-синюю соломенную шляпку с пучком белых фиалок на полях и темно-синее платье в белую крапинку. Воротничок и манжеты были из кисеи с кружевами, к вырезу платья она приколола фиолетовую бутоньерку из искусственных фиалок с пакетиком сухих духов. Случись авария, всякий, кто увидит ее на шоссе мертвой, сразу поймет, что она дама.

Она сказала, что день, похоже, будет в самый раз для езды, не жарко и не холодно, и напомнила Бэйли, что предел скорости – пятьдесят пять миль и полицейские взяли моду прятаться за рекламными щитами, за кустами: не успеешь замедлить ход, как они бросятся за тобой в погоню. Она указывала на все интересное, что встречалось по дороге: вот Стоун-Маунтин[13]; вот выступы голубого гранита по обе стороны шоссе; вот ярко-красные глиняные откосы, кое-где с фиолетовыми прожилками; вот зеленые кружевные полосы полей то с одной, то с другой культурой. Кроны деревьев наполнял серебристо-белый солнечный свет, и все они, даже самые чахлые, искрились. Дети читали комиксы, а их мать уснула.

– Поскорей бы Джорджия кончилась, смотреть противно, – сказал Джон Уэсли.

– На твоем месте, – заметила ему бабушка, – я бы так не говорила про свой родной штат. Теннесси красив горами, Джорджия холмами.

– Теннесси – поганая горная глухомань, – сказал Джон Уэсли. – А Джорджия вообще паршивая дыра.

– Точно, – поддакнула Джун Стар.

– Я помню времена, – сказала бабушка, сплетая тонкие, с выступающими венами, пальцы, – когда дети больше уважали и свой родной штат, и родителей, и все остальное. Люди тогда вели себя как следует. Ой, посмотрите, какой милый черномазенький! – воскликнула она, показывая на негритянского мальчика у двери лачуги. – Картинка прямо.

Все повернули головы и посмотрели на негритенка в заднее окно. Он помахал.

– Без штанов гуляет, – заметила Джун Стар.

– У него, может быть, их и нет, – объяснила бабушка. – Чернокожие ребятишки в деревне многого не имеют. Была бы я художница, нарисовала бы его.

Дети обменялись комиксами.

Бабушка предложила подержать малыша, и мать передала его ей с переднего сиденья. Бабушка посадила его себе на колено, стала качать и рассказывать про все, что они проезжали. Закатила глаза, поджала губы и прильнула худым морщинистым лицом к его гладкому безмятежному личику. А он время от времени одарял ее рассеянной улыбкой. За окнами показалось большое хлопковое поле, а посреди него, точно островок, несколько могил, обнесенные оградой.

– Вон кладбище, видите? – показала детям бабушка. – Старое, семейное. Тут была плантация.

– А теперь она где? – спросил Джон Уэсли.

– Унесена ветром, – сказала бабушка. – Ха-ха.

Когда дети досмотрели все комиксы, они открыли коробку с ланчем и стали есть. Бабушка съела сандвич с арахисовой пастой и оливку и не позволила детям выкинуть коробку и бумажные салфетки в окно. Делать больше было нечего, и они начали играть в игру: один выбирал облако, двое других старались угадать, на что оно похоже. Джон Уэсли выбрал облако-корову, и Джун Стар угадала, но Джон Уэсли сказал – нет, автомобиль, тогда она заявила, что он жульничает, и они начали мутузить друг друга поверх бабушки, сидевшей посередине.

Бабушка пообещала, если они уймутся, рассказать им историю. Рассказывала она очень выразительно: закатывала глаза, поводила головой. Однажды, когда она еще была юной барышней, за ней ухаживал молодой человек – мистер Кристофер Уильям Шай из Джаспера, штат Джорджия. Очень приятной наружности, настоящий джентльмен, и каждую субботу он привозил ей в подарок арбуз, на котором вырезáл ножичком: К. У. Шай. И вот однажды, сказала бабушка, привез он арбуз, а дома никого не было, и он оставил арбуз на веранде, сел в свою коляску и укатил обратно в Джаспер, но арбуза-то она так и не получила: один парнишка-негр прочитал на нем: «Кушай» – и скушал! Джона Уэсли история здорово рассмешила, он хихикал, хихикал и остановиться не мог, а вот Джун Стар она не особенно понравилась: хорош жених, который только и дарит что арбузы по субботам. Ни за что бы не вышла за такого. И зря, заметила ей бабушка: мистер Шай был воспитанный человек, и он купил акции кока-колы, когда их только выпустили, разбогател и умер не так давно в преклонных годах.

Они остановились у «Башни» подкрепиться поджаренными сандвичами. Частью оштукатуренная, частью деревянная, «Башня» была и автозаправкой, и дансингом, располагалась она на прогалине поблизости от Тимоти. Толстяка владельца звали Рыжий Сэмми Батс, и реклама – как на самом здании, так и вдоль дороги на несколько миль в обе стороны – зазывала: «Отведайте знаменитую стряпню Сэмми!» «Еда у Сэмми любима всеми!» «Рыжий Сэм, толстячок со счастливой улыбкой!» «Бывший солдат! Рыжий Сэмми – твой брат!»

Рыжий Сэмми лежал на голой земле около «Башни», засунув голову под грузовик, а рядом, прикованная цепочкой к деревцу, лопотала маленькая серая обезьянка. Завидев детей, которые выскочили из машины и ринулись к ней, она мигом прыгнула на дерево и взмыла на верхнюю ветку.

Внутри «Башня» была длинным сумрачным помещением: в одном конце стойка, в другом столы, посередине место для танцев. Они уселись за непокрытый стол около музыкального автомата, и жена Рыжего Сэма, высокая и до того загорелая, что волосы и глаза у нее были светлей, чем кожа, приняла у них заказ. Мать детей опустила в автомат монетку, зазвучал «Теннессийский вальс», и бабушка сказала, что при этих звуках ей всегда хочется танцевать. Она спросила Бэйли, не хочет ли он с ней покружиться, но он только зыркнул на нее. У него вообще был не такой солнечный нрав, как у нее, к тому же в поездках он всегда нервничал. Бабушкины карие глаза ярко блестели. Она качала головой из стороны в сторону и словно бы танцевала сидя. Джун Стар попросила поставить что-нибудь топательное, и мать бросила еще монетку, заиграла быстрая музыка, Джун Стар выбежала туда, где танцуют, и прошлась в чечетке.

– Ах ты прелесть моя, – подала голос, нагнувшись над стойкой, жена Рыжего Сэма. – Пойдешь ко мне в дочки?

– Вот еще, – отозвалась Джун Стар. – В этой конуре я даже за миллион жить не стану!

И побежала обратно к столу.

– Ах ты прелесть моя, – повторила хозяйка, растягивая рот в вежливой улыбке.

– Ну не стыдно тебе? – прошипела бабушка.

Вошел Рыжий Сэм и сказал жене, чтобы кончала прохлаждаться за прилавком и поторопилась с заказом. Штаны цвета хаки туго сидели у него на бедрах, а живот нависал сверху кулем муки, колыхался под рубашкой. Он подошел, опустился за соседний столик и издал что-то среднее между вздохом и тирольским йодлем.

– Как ни бейся, все одно ты в проигрыше, – сказал он. – Все одно в проигрыше. – Он вытащил серый платок и вытер потное красное лицо. – Такие времена – не знаешь, кому верить. Что, не так разве?

– Раньше люди, конечно же, вели себя куда приличней, – согласилась бабушка.

– Вот на прошлой неделе приезжают двое, – рассказывал Рыжий Сэмми, – на «крайслере». Старая машина, побитая, но хорошая, и я подумал, ну, парни как парни. Сказали, работают на фабрике, и представляете – я им заправил машину в долг. А теперь скажите, зачем я это сделал?

– Потому что вы хороший человек! – сразу ответила бабушка.

– М-да, похоже, что так, – промолвил Рыжий Сэм – он, казалось, был поражен ее словами.

Его жена принесла заказ: пять тарелок сразу, без всякого подноса, по две в каждой руке и еще одну на локте.

– Нет никого на всем Божьем свете, кому можно верить, – сказала она. – Совсем никого, совсем, – повторила она с нажимом, глядя на Рыжего Сэмми.

– Вы читали про этого преступника, про Непритыку, который сбежал? – спросила бабушка.

– Я ни капельки не удивлюсь, если он к нам напрямки сюда явится, – сказала хозяйка. – Прослышит, что мы здесь такие есть, и нагрянет. Прослышит, что у нас тут в кассе два цента лежат, и нагрянет, я ни капельки не удивлюсь…

– Так, хорош, – оборвал ее Рыжий Сэм. – Пойди принеси людям колу.

И его жена отправилась за остальным, что было заказано.

– Хорошего человека редко встретишь[14], – сказал Рыжий Сэм. – Все катится черт-те куда. Помню, раньше уходили и дверь не запирали. Теперь попробуй не запри.

Они с бабушкой еще поговорили про былые времена. Старушка сказала, что виной теперешнему положению дел Европа и только Европа: она ведет себя так, будто мы бездонный денежный колодец. Рыжий Сэм сказал, что она совершенно права, даже и обсуждать нечего. Дети выбежали наружу, на белый солнечный свет, и стали смотреть на обезьянку, сидевшую на дереве среди лиственного кружева. Она деловито ловила на себе блох и по одной аккуратно клала между зубов, точно конфетку.

Они поехали дальше по послеполуденной жаре. Бабушка то и дело задремывала на пару минут и просыпалась от своего же храпа. Около Гробоу-Хилла она в очередной раз проснулась и вспомнила, что в молодости гостила в этих краях на одной старой плантации. Фасад дома, сказала она, там украшали шесть белых колонн, а вела к нему аллея, обсаженная дубами, и по каждую сторону перед домом стояло по увитой зеленью беседке, где можно было посидеть со своим кавалером после прогулки по саду. Она точно помнила, на какую дорогу надо свернуть, чтобы туда попасть. Бэйли, она знала, будет отказываться тратить время на поиски старого дома, но чем больше она про него говорила, тем сильней ей хотелось взглянуть на него еще раз и проверить, стоят ли там до сих пор беседки.

– А в доме была в стене потайная дверца, – схитрила она, говоря неправду, но желая всей душой, чтобы это была правда, – и говорили, будто бы, когда подошла армия Шермана, там спрятали все фамильное серебро, а потом так и не нашли…

– Ух ты! – воскликнул Джон Уэсли. – Поехали посмотрим! Мы ее найдем! Все стены обстучим и найдем! Там кто живет-то? Где поворачивать? Папа, папа, можно мы повернем?

– Мы ни разу не были в доме с потайной дверцей! – заверещала Джун Стар. – Поехали смотреть дом с потайной дверцей! Папа, папа, ну можно посмотреть дом с потайной дверцей?

– Тут совсем недалеко, я точно знаю, – сказала бабушка. – Двадцать минут, не больше.

Бэйли смотрел прямо перед собой. Его подбородок был неподвижен, как подкова на копыте.

– Нет, – сказал он.

Дети подняли страшный шум, вопя, что им непременно надо увидеть дом с потайной дверцей. Джон Уэсли стал пинать спинку переднего сиденья, Джун Стар повисла на плече у матери и отчаянно заскулила ей в ухо, что у них даже в каникулы нет никаких развлечений, что ИХ желания никогда не выполняются. Малыш заплакал, Джон Уэсли заколотил ногой по спинке с такой силой, что удары начали отдаваться у отца в почках.

– Ладно! – крикнул он и остановил машину у обочины. – Умолкнете вы или нет? Уймитесь наконец хоть на секунду! Если вы сейчас же не замолчите, мы вообще никуда не поедем.

– Это будет очень познавательно для них, – тихо вставила бабушка.

– Ладно, – сказал Бэйли, – но зарубите себе на носу: больше таких заездов не будет. Это первый и последний раз.

– Там грунтовая дорога, надо вернуться к повороту, это миля примерно, – пустилась в объяснения бабушка. – Я заметила место, когда мы проезжали.

– Еще и грунтовая! – простонал Бэйли.

Когда они развернулись и поехали назад, бабушка начала вслух вспоминать, что еще там было красивого: цветное узорчатое стекло над входной дверью, канделябр в прихожей. Джон Уэсли предположил, что потайная дверца, наверно, в камине.

– Вы даже в дом не сможете войти, – сказал Бэйли. – Там живут незнакомые люди.

– Пока вы с ними у дверей будете разговаривать, я бегом вокруг и влезу в окно, – сымпровизировал Джон Уэсли.

– Мы все будем сидеть в машине, – сказала его мать.

Они повернули на грунтовую дорогу, и машину затрясло в клубах розовой пыли. Бабушка сказала, что помнит времена, когда не было мощеных дорог и за день проезжали самое большее тридцать миль. Дорога шла то в гору, то под гору, ее пересекали внезапные промоины, она круто и опасно петляла. То они смотрели с холма на голубые леса, простиравшиеся на мили, то, минуту спустя, оказывались в красном углублении, над которым высились, взирая на них, покрытые пылью деревья.

– Если через минуту этот дом не покажется, – сказал Бэйли, – мы поворачиваем обратно.

Дорога выглядела так, словно по ней месяцами никто не ездил.

– Еще совсем немножко, – сказала бабушка, и, едва она это произнесла, в голове у нее возникла ужасная мысль. От этой мысли кровь бросилась ей в лицо, глаза расширились, ноги дернулись, задев саквояж в углу. Как только саквояж покачнулся, газета, которой была прикрыта спрятанная под ним корзинка, приподнялась, раздалось визгливое урчание, и кот Питти Синг прыгнул Бэйли на плечо.

Детей швырнуло на пол, а их мать, державшую малыша, выкинуло через дверь наружу; старушку перевалило на переднее сиденье. Машина съехала в глубокую придорожную выемку, перевернулась и встала на колеса, сильно накренясь на левый бок. Бэйли как был, так и остался на водительском месте, к шее его, точно гусеница, прилип кот – серый, полосатый, с широкой белой мордой и оранжевым носом.

Едва дети поняли, что руки-ноги у них целы и двигаются, они вылезли из машины, крича: «У нас АВАРИЯ!» Бабушка лежала под приборным щитком, свернувшись калачиком и надеясь, что повредила себе что-нибудь и Бэйли поэтому не обрушит на нее свой гнев тотчас же. Ужасная мысль перед аварией была у нее вот какая: дом, который так живо ей помнился, находился не в Джорджии, а в Теннесси.

Бэйли двумя руками снял кота у себя с шеи и метнул в окно на сосновый ствол. Потом выбрался из машины и стал искать мать своих детей. Она сидела на земле, привалившись к красному ободранному склону выемки, и держала визжащего малыша; она отделалась царапиной на лице и переломом плеча.

– У нас АВАРИЯ! – в восторженном исступлении вопили дети.

– Но все остались живы, – разочарованно произнесла Джун Стар при виде бабушки, с трудом вылезающей наружу; шляпка у нее на голове удержалась, но сломанная передняя часть полей залихватски торчала набекрень, а фиалки свисали сбоку. Собравшись вместе, взрослые сидели на земле и медленно приходили в себя. Всех троих трясло.

– Может быть, появится какая-нибудь машина, – хрипло проговорила мать детей.

– Мне кажется, я что-то себе внутри повредила, – сказала бабушка, прижимая к боку ладонь, но никто ей не ответил. У Бэйли стучали зубы. На нем была желтая спортивная рубашка с ярко-синими попугаями, и его лицо сделалось таким же желтым, как рубашка. Бабушка решила не говорить, что дом был в Теннесси.

Дорога проходила примерно десятью футами выше, и им видны были только верхушки деревьев по другую сторону от нее. За выемкой, где они сидели, тоже высился лес – темный, густой, глубокий. Несколько минут спустя они увидели на некотором отдалении, на вершине холма, машину – она ехала медленно, наводя на мысль, что люди в ней смотрят на них. Бабушка встала и театрально замахала руками. Машина медленно приближалась, исчезла за поворотом, потом опять появилась, двигаясь еще медленнее, поднимаясь на холм, который они проехали. Это был большой видавший виды черный автомобиль, похожий на катафалк. В нем сидели трое мужчин.

Машина остановилась прямо над ними, и сидевший за рулем какое-то время просто смотрел на них ровным непроницаемым взглядом, ничего не говоря. Потом повернул голову, что-то сказал другим двоим, и они вышли. Один был толстый малый в черных штанах и красном свитере с серебристым скакуном на груди. Он подошел к ним справа и встал, глазея с полуоткрытым в подобии улыбки ртом. На другом были штаны цвета хаки, синий пиджак в полоску и низко нахлобученная, затеняющая бóльшую часть лица серая шляпа. Он неторопливо приблизился с левой стороны. Все молчали.

Сидевший за рулем вышел из машины и встал около нее, глядя на них сверху вниз. Он был старше тех двоих. Волосы тронула седина, и очки в серебристой оправе придавали ему учительский вид. Лицо длинное, морщинистое, а на теле ни рубашки, ни майки. Только синие, слишком тугие ему джинсы, в руках черная шляпа и пистолет. У тех двоих тоже были пистолеты.

– У нас АВАРИЯ! – завопили дети.

У бабушки возникло странное чувство, что очкастого она каким-то образом уже знает. Его лицо, казалось, всю жизнь было ей знакомо, только вот она не могла теперь вспомнить, кто он. Он стал спускаться от машины по склону, ноги ставил аккуратно, чтобы не поскользнуться. Под коричневыми с белым туфлями у него не было носков, щиколотки худые, красные.

– Добрый день, – сказал он. – Я вижу, вы маленько опрокинулись.

– Мы два раза перевернулись! – сказала бабушка.

– Один, – уточнил он. – Мы же видели всё. Проверь их машину, Хайрам, поедет или нет, – негромко велел он парню в серой шляпе.

– А зачем у вас пистолет? – спросил Джон Уэсли. – Что вы с ним делать будете?

– Дама, – обратился очкастый к матери детей, – а нельзя ли этих детишек позвать, чтобы сели около вас? Дети мне на нервы действуют. Я хочу, чтобы вы все прямо тут сели рядышком.

– Чего это вы нами командуете? – спросила Джун Стар.

Позади них лесная чаща зияла, как темная открытая пасть.

– Идите сюда, – сказала детям мать.

– Послушайте меня, – вдруг начал Бэйли, – мы попали в беду! Мы попали…

Бабушка вскрикнула. Она кое-как поднялась на ноги и стояла, тараща глаза.

– Вы Непритыка! – сказала она. – Я сразу вас узнала!

– Да, мэм, – подтвердил мужчина, чуть улыбнувшись, словно ему невольно сделалось лестно из-за такой славы, – но всем вам, дама, ей-богу, было бы лучше, если бы вы меня не признали.

Бэйли резко повернул голову и так обругал мать, что поразил даже детей. Старушка заплакала, а Непритыка покраснел.

– Ничего, дама, – сказал он, – не переживайте. Иной раз брякнет человек не подумавши. Мне сдается, он не хотел вас обидеть.

– Вы же не будете стрелять в даму, не будете? – спросила бабушка и, вынув из-под манжеты чистый носовой платок, стала с силой прикладывать его к глазам.

Непритыка сделал носком туфли ямку в земле, потом засыпал.

– Не хотелось бы, – сказал он.

– Послушайте меня! – Бабушка почти кричала. – Я знаю: вы хороший человек. В вас ни капли нет подлой крови. Вы из благородной семьи, я в этом уверена!

– Да, мэм, – подтвердил он, – из лучшей семьи на свете. – Когда он улыбался, видны были зубы – белые, крепкие. – Более достойной женщины, чем моя матушка, свет не видывал, а у папаши сердце было из чистого золота.

Малый в красном свитере тем временем зашел сзади и встал, держа пистолет у бедра. Непритыка сел на корточки.

– За детьми смотри, Бобби Ли, – сказал он. – Ты же знаешь: дети мне на нервы действуют. – Он глядел на них, вшестером сбившихся перед ним в кучу, и словно бы пребывал в смущении и не знал, что сказать. – В небе-то ни облачка, – заметил он, посмотрев вверх. – Солнца нет, а ни облачка даже единого.

– Да, чудный день сегодня, – согласилась бабушка. – Послушайте, – сказала она, – вы не должны называть себя Непритыкой, ведь вы в душе хороший человек, я точно знаю. Я сразу по лицу это увидела.

– Тихо! – завопил Бэйли. – Тихо! Всем молчать, я сам с этим разберусь!

Его поза напоминала позу бегуна на старте, но он не двигался.

– Благодарствуйте, дама, приятно слышать, – сказал Непритыка и дулом пистолета начертил на земле маленький кружок[15].

– Машину за полчаса можно починить, – подал голос Хайрам из-за поднятого капота.

– Но сперва сходите с Бобби Ли, отведите его и мальчика в сторонку, – распорядился Непритыка, показывая на Бэйли и Джона Уэсли. – Парни у вас хотят кой-чего спросить, – сказал он Бэйли. – Не затруднит с ними в лес пройтись?

– Нет, послушайте, – заговорил Бэйли, – мы попали в страшную беду! Никто понятия не имеет… – и он осекся. Его глаза горели такой же яркой синевой, как попугаи у него на рубашке, но он оставался в полной неподвижности.

Бабушка подняла руку поправить шляпку, словно собралась идти в лес с ним вместе, но кусок полей совсем отломился и остался у нее в руке. Она стояла, глядя на обломок, потом позволила ему упасть. Хайрам потянул Бэйли за локоть, как будто помогал немощному старику. Джон Уэсли взял отца за руку, Бобби Ли двинулся следом. Они пошли к лесу, и, когда добрались до темного края, Бэйли повернулся и, держась за серый оголенный сосновый ствол, прокричал:

– Мама, я сейчас вернусь, подожди минутку!

– Возвращайся немедленно! – пронзительно позвала его мать, но они скрылись в лесу.

– Бэйли, мальчик мой! – трагически крикнула бабушка, но вдруг поняла, что смотрит на Непритыку, сидящего перед ней на корточках. – Я твердо знаю, что вы хороший человек, – сказала она голосом, полным отчаяния. – В вас нет ничего неблагородного!

– Нет, не хороший я человек, – проговорил Непритыка не сразу, словно ему надо было как следует поразмыслить над ее словами, – но и не самый дрянной на всем белом свете. Папаша мой говорил, я не такой уродился, как братья и сестры. Один, папаша говорил, всю жизнь проживет и вопроса не задаст, что и почему, а другому, как вот этому вот мальцу, кровь из носу все надо знать, до всего-то ему есть дело! – Он надел свою черную шляпу и внезапно взглянул сначала вверх, а потом в глубину леса, как будто опять пришел в смущение. – Мне совестно, что я при женщинах без рубашки, – сказал он, слегка ссутулив плечи. – Когда мы деру дали, мы ту одежку всю в землю зарыли, вот и перебиваемся теперь, пока не разживемся как следует. Это мы всё позаимствовали у одних, которых встретили, – объяснил он.

– Ничего страшного, – сказала бабушка. – Наверняка у Бэйли найдется в чемодане запасная рубашка.

– Я открою и посмотрю, – сказал Непритыка.

– Куда они его повели? – закричала мать детей.

– Папаша и сам-то был интересный фрукт, – сказал Непритыка. – Вокруг пальца себя обвести никому не давал. Но с властями не ссорился. Умел с ними дружить.

– Вы и сами, если бы попробовали, могли бы жить честно, – сказала бабушка. – Подумайте, как хорошо было бы осесть где-нибудь, устроить себе удобную жизнь и не бояться каждую минуту, что тебя поймают.

Непритыка все царапал землю дулом пистолета и как будто раздумывал над тем, что услышал.

– Да, мэм, тебя все время кто-то словить хочет, – пробормотал он.

Бабушке, которая стоя смотрела на него сверху вниз, вдруг бросились в глаза его худые лопатки, торчащие из-под полей шляпы.

– Вы когда-нибудь молитесь? – спросила она.

Он помотал головой. А она только и увидела, как несколько раз качнулась между его лопатками черная шляпа.

– Нет, – ответил он.

В лесу раздался пистолетный выстрел, за ним, почти сразу, другой. Потом тишина. Старушка дернула головой, обернулась. Она услышала долгий, удовлетворенный вздох ветра, пробежавшего по древесным кронам.

– Бэйли, мальчик мой! – позвала она.

– Я певцом духовных песен когда-то был, – пустился рассказывать Непритыка. – Кем я только не был. В армии служил – и на суше, и на море, и тут, и за границей, женат был два раза, гробовщиком был, на железной дороге работал, матушку-землю пахал, в торнадо попадал, один раз видел, как мужчину заживо сожгли… – Он посмотрел на мать и девочку – они сидели с белыми лицами и остекленевшими глазами, жались друг к другу. – Я даже видел, как секли женщину.

– Моли́тесь и молитесь, – завела бабушка пластинку, – молитесь и молитесь…

– Непутевым парнем я никогда не был, не помню такого, – произнес Непритыка каким-то полусонным голосом, – но где-то что-то однажды сделал не так и в тюрьму попал. Меня похоронили живьем.

Он поднял голову и посмотрел на старушку неподвижно, ровно, приковывая ее взгляд.

– Тут-то и надо было начать молиться, – сказала она. – За что вас в первый раз посадили?

– Направо повернешься – стена, – заговорил Непритыка, снова глядя на безоблачное небо. – Налево – стена. Вверх посмотришь – потолок, вниз посмотришь – пол. Я забыл, дама, за что меня посадили. Сидел там и сидел, все пытался вспомнить, что я натворил, и даже посейчас вспомнить не могу. Бывало, кажется, вот оно почти – но все никак.

– Может быть, вас осудили по ошибке, – неуверенно сказала старушка.

– Нет, – возразил он. – Какая там ошибка. У них бумаги на меня были.

– Украли, наверное, что-нибудь, – предположила она.

Непритыка чуть слышно хмыкнул.

– Чего я хотел, того ни у кого не было. В тюрьме доктор, который по мозговой части, сказал, что я, мол, убил своего папашу, но это-то враки, точно вам говорю. Мой папаша умер в девятьсот девятнадцатом от испанки, я к этому руку не прикладывал. Его схоронили в Маунт-Хоупвелле на баптистском кладбище, можете съездить посмотреть.

– Если бы вы молились, – сказала ему старушка, – Иисус бы вас выручил.

– Это верно, – согласился Непритыка.

– Так почему же вы не молитесь? – спросила она, вдруг задрожав от восторга.

– Не надо мне, чтобы меня выручали, – сказал он. – Уж как-нибудь сам.

Из леса семенящей походкой вернулись Бобби Ли и Хайрам. Бобби Ли волочил за собой желтую рубашку с ярко-синими попугаями.

– Кинь-ка мне эту рубашенцию, Бобби Ли, – сказал Непритыка.

Рубашка взметнулась в воздух, упала ему на плечо, и он натянул ее на себя. Рубашка что-то напоминала бабушке, но она не могла сообразить что.

– Нет, дама, – рассуждал Непритыка, застегиваясь, – в чем ты провинился, в том или в этом – нет разницы, так выходит. Можешь сделать одно, можешь другое, убьешь кого-нибудь или колесо снимешь с машины – все равно рано или поздно забудешь, что натворил, и просто будешь терпеть наказание.

Мать детей запыхтела, словно ей перестало хватать воздуха.

– Дама, – обратился он к ней, – а не пройдете ли вы с вашей девочкой вон туда с Бобби Ли и Хайрамом к вашему мужу?

– Да, спасибо, – слабым голосом ответила мать. Ее левая рука беспомощно висела, правой она поддерживала заснувшего малыша.

– Пособи-ка даме, Хайрам, – сказал Непритыка, видя, как тяжело ей подниматься по склону выемки, – а ты, Бобби Ли, дай руку девочке.

– Не хочу идти с ним за руку, – сказала Джун Стар. – Он на свинью похож.

Толстый малый покраснел, засмеялся и, поймав ее за локоть, потянул в лес следом за Хайрамом и ее матерью.

Оставшись одна с Непритыкой, бабушка обнаружила, что потеряла голос. В небе не было ни облаков, ни солнца. Вокруг – ничего, только лес. Она хотела сказать ему, что надо молиться. Несколько раз открыла и закрыла рот, но беззвучно. Наконец услышала себя: «Иисус, Иисус» – в смысле: Иисус вас выручит, но прозвучало так, будто она хулила Христа.

– Да, мэм, – сказал Непритыка, словно соглашаясь. – Иисус весь порядок нарушил. Похоже как я, но разница та, что Он преступлений не совершал, а на меня у них бумаги были, что я совершал. Они, конечно, – продолжал он, – ни разу мне их не показали, бумаги эти. Так что я теперь всегда подписываюсь. Я давно еще себе сказал: надо заиметь подпись, все, что творишь, подписывать и копию себе оставлять. Тогда будешь знать наверняка, чтó сделал, и потом сможешь преступление сверить с наказанием и посмотреть, подходит одно к другому или нет, и в самом конце у тебя будет чем доказать, что с тобой обошлись не по справедливости. Я потому себя назвал Непритыкой, – сказал он, – что наказание, может статься, не по делам получил. Одно к другому не притыкается.

В лесу раздался пронзительный вопль, за ним, почти сразу, выстрел.

– А вам, дама, как думается: справедливо, если одного наказывают на всю катушку, а другого вовсе не наказывают?

– Господи Иисусе! – закричала старушка. – Ведь у вас благородная кровь! Вы не будете стрелять в даму! Я знаю: вы из хорошей семьи! Молитесь! Господи Иисусе, вы не должны стрелять в даму. Я вам отдам все мои деньги!

– Дама, – сказал Непритыка, глядя мимо нее в лесную даль, – не бывало еще такого, чтобы покойник гробовщику давал на чай.

Еще два пистолетных выстрела донеслось из леса, и бабушка, вытянув шею, точно измученная жарой старая индюшка, криком требующая воды, позвала: «Бэйли, мальчик мой! Бэйли, мальчик мой!» – как будто сердце у нее разрывалось.

– Мертвых один Иисус воскрешал, больше никто, – продолжал Непритыка, – да только не стоило Ему этого делать. Он весь порядок нарушил. Если так было, как Он говорил, тебе только и остается, что все бросить и идти за Ним, а если не было так, тебе только и остается, что несколько минут, какие отпущены, провести получше: людей убивать, дома их жечь или как иначе зловредничать. Без зловредства нет удовольствия, – чуть ли не прорычал он.

– Может быть, Он не воскрешал мертвых, – промямлила старушка, сама не понимая, чтó говорит; у нее так закружилась голова, что ноги подогнулись и она села, где стояла.

– Меня там не было, так что не знаю, воскрешал или нет, – сказал Непритыка. – И очень жалко, что не было. – Он с силой стукнул по земле кулаком. – Зря меня там не было, потому что, будь я там, я бы знал! Я вот что вам скажу, дама, – он еще повысил голос, – будь я там, я бы знал и не был бы таким, как сейчас!

Казалось, еще немного, и он сорвет голос, и на мгновение у бабушки в голове прояснилось. Она увидела близко перед собой его лицо, оно кривилось, словно он вот-вот заплачет, и она пробормотала:

– Ты один из малышей моих. Один из моих родненьких детей!

Она протянула руку и дотронулась до его плеча. Непритыка отпрянул, словно ужаленный змеей, и три раза выстрелил ей в грудь. Потом положил пистолет на землю, снял очки и начал их протирать.

Хайрам и Бобби Ли вышли из леса и встали над выемкой, глядя сверху вниз на бабушку, которая полусидела в луже крови на скрещенных по-детски ногах и улыбалась безоблачному небу.

Без очков бледные, окруженные краснотой глаза Непритыки выглядели беззащитными.

– Возьмите ее и киньте там, вместе с другими, – распорядился он, беря в руки кота, который терся о его ногу.

– Говорливая, однако же, была старушонка, – сказал Бобби Ли, с улюлюканьем сбежав по склону выемки.

– Хорошая была бы женщина, – сказал Непритыка, – если бы нашелся желающий каждую минуту ее жизни в нее стрелять.

– Тоже мне, удовольствие! – сказал Бобби Ли.

– Молчи лучше, Бобби Ли, – сказал Непритыка. – Нет его в жизни, удовольствия настоящего.